Среда у Матвея Вересова считалась научным днем. Несмотря на то что все свои возможные диссертации он давно защитил, по согласованию с руководством кафедры Матвей мог один закрепленный день в неделю посвящать исключительно научной работе, высвободив время от лекций и семинаров на свои исследования, которые он проводил в удаленном формате, то есть из дома.

Иногда он тратил это бесценное время на то, чтобы погрузиться в перипетии трудов своих аспирантов, которые с этого года у него были, а он все никак не мог к этому привыкнуть. Но чаще с головой уходил в то, что ему самому было бесконечно интересно, — в написание детективов.

Сегодня как раз среда, поэтому для начала Вересов позволил себе выспаться. Он не ставил будильник, но внутренние часы сработали, как обычно, в семь утра, точнее в пятнадцать минут восьмого, и, осознав это, он внезапно расстроился, что не использовал свое guilty pleasure, маленькое «грешное удовольствие» поспать утром на полную катушку.

Зато отступлением от ежедневной рутины стало отсутствие зарядки. Матвей с детства ненавидел физкультуру и все, что с ней связано, но каждое утро, кроме среды и воскресенья, заставлял себя выполнять нехитрый комплекс упражнений. По вечерам понедельника и четверга он еще ходил в тренажерный зал, тренируя не столько тело, сколько силу воли. Среда и воскресенье принадлежали только ему, так что стали исключениями, со временем превратившимися в новое правило.

Матвей сварил и машинально, практически в три глотка выпил первую чашку кофе, перешел в гостиную на диван, открыл новости, которые привык просматривать по утрам. Ничего нового. За ночь мир не стал внезапно совершенен. Проверил мессенджеры и почту. В последней оказались несколько новых рабочих писем. На парочку он ответил сразу, поскольку они не требовали раздумий, одно отложил в сторону и одно выкинул в корзину.

Затем Матвей приготовил завтрак, по средам и воскресеньям отличающийся от стандартного бутерброда, и с расстановкой его съел, попутно обдумывая ответ на отложенное письмо. Затем вымыл посуду после завтрака, принял душ, умылся и побрился, облачился в домашние мягкие, застиранные до белизны джинсы и кашемировый пуловер со слегка вытянувшимися рукавами, предвкушая, как сейчас усядется за стол и погрузится в сложные перипетии сюжета очередного романа, но тут раздался звонок в дверь.

Вересов кинул взгляд на часы. Семнадцать минут девятого, кого это принесло в такую рань? Мама? Так они виделись накануне, Матвей заезжал к ней после университета, и она не говорила, что собирается назавтра его проведать. Артем? Он, конечно, знает, что у Вересова сегодня научный день, но вряд ли ему что-то понадобилось так срочно, что друг даже не набрал номер телефона.

Матвей неожиданно встревожился, хотя обычно не был склонен к пустым переживаниям. Его логической и системной натуре были чужды тонкие вибрации материи, и в предчувствия он не верил.

Вересов открыл дверь. На пороге стояла новая соседка Маша, недавно плакавшая в подъезде. Сейчас лицо у нее было расстроенное, но и решительное одновременно.

— Здравствуйте, Матвей.

— Доброе утро, Маша. Я чем-то могу вам помочь?

— Да, можете. Так хорошо, что вы оказались дома, а то я боялась, что вы, возможно, уже уехали на работу.

— Мне сегодня не надо на работу, — зачем-то сообщил Вересов и тут же рассердился на себя. Его ждала работа. Лучшая работа в мире. Иначе он не оценивал написание детективов. — Точнее, сегодня я работаю из дома. У меня научный день.

Она кивнула, как будто могла знать, что это такое.

— Да. Раньше такие дни назывались библиотечными. Извините, что я вас отвлекаю, но Алтынгуль не оказалось дома, а мне крайне необходимо провести где-то несколько часов. Можно, я подожду у вас?

— Подождете Алтынгуль? — уточнил Матвей.

— Ну да. Мне просто некуда идти. Поезд у меня вечером, а музеи пока закрыты. Вы не волнуйтесь, если часа за два она не вернется, я все равно уйду.

Два часа во вселенной Матвея Вересова значили очень много. Он с некоторой тоской подумал о героях нового детектива, которым не терпелось вернуться к своим приключениям.

— Проходите, — сказал он, впуская Машу в квартиру. — Вы мне совершенно не помешаете. Есть хотите? Правда, я уже позавтракал, но могу быстро соорудить какой-нибудь пристойный бутерброд.

— Нет, спасибо, я уже завтракала.

Она приткнула небольшой рюкзак в угол под вешалку и с любопытством огляделась.

— Никак не могу привыкнуть, что все квартиры такие разные. Ни одна не похожа на другую, хотя планировки вроде одни и те же. У Алтынгуль квартира похожа на шкатулку. У Алины, моей бабушки, на что-то среднее между кабинетом преуспевающего юриста и будуаром знаменитой актрисы, а у вас…

Она вдруг замолчала.

— А у меня? — Матвею внезапно стало любопытно.

Квартира, когда-то принадлежащая искусствоведу, став профессорской, сильно изменилась и внешне, и по содержанию. Он сам потратил на это много времени, сил и денег, но ему было интересно, сможет ли новая знакомая оценить ее по достоинству.

— На что похоже мое жилище?

Маша вдруг усмехнулась.

— Хорошо, что вы не сказали «моя скромная обитель». Это было бы банально и пошло, а я не терплю ни того, ни другого. А ваша квартира больше всего напоминает мне бережно отреставрированную фреску. Ну, знаете, когда слои времени проступают… выпукло, что ли. Это так завораживает.

Что ж, метафора оказалась точной. Матвей даже опешил, что эта случайно встреченная им молодая женщина смогла так остро уловить дух, который он пытался сохранить в квартире. Архив времени, где современность вплетена в историческую ткань. Ничего замшелого, застывшего, но и ничего вырванного с мясом.

— Что вы имеете в виду? — уточнил он, словно желая ее проверить.

— Можно? — вместо ответа спросила соседка, и Вересов понял, что она спрашивает разрешения осмотреться.

— Конечно, прошу! — Он сделал приглашающий знак рукой, и сам пошел следом.

В маленькой гостиной Матвей выровнял и побелил стены, сняв несколько слоев обоев и поклеенных под ними газет. Мебель здесь представляла эклектичную смесь из антикварного буфета, современного большого углового дивана, занимавшего почти половину небольшой комнаты, огромного, во всю стену, плазменного телевизора и кожаного кресла-качалки, стоявшего у окна и представляющего реплику по образцу тридцатых годов прошлого века. Перед креслом стоял низкий японский столик для чайных церемоний, на котором валялся пульт от телевизора, а еще работал увлажнитель воздуха.

Порога просторной, современной и очень светлой спальни Маша стыдливо переступать не стала. От прошлого здесь остались только лепная розетка на потолке, из которой свисала вполне себе современная люстра, выполненная словно из мятой бумаги, высокие, с тяжелыми рамами окна, обрамленные тяжелыми шторами, а еще латунные светильники на стенах, перекликающиеся с современными точечными LED-лентами за карнизами.

А вот кабинет Маша осмотрела с особым любопытством. Одна из стен была оставлена в виде открытой кирпичной кладки и выглядела крайне необычно. Именно у этой стены стоял черного дерева письменный стол XIX века, с выдвижными ящиками для рукописей, а рядом стеклянный стеллаж с подсветкой, на котором разместились альбомы по искусству. На стене висела вполне себе современная доска со схемой нового детектива. Матвей напрягся было, но гостья осмотрела ее без должного внимания. Вот и хорошо.

В углу стояла фисгармония, и Маша остановилась перед ней, как перед невиданным ранее чудом.

— Это то, что я думаю? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Я не знаю, о чем вы думаете? — улыбнулся Матвей.

Она очень нравилась ему, эта необычная женщина. Молодая, по виду ровесница его самого, но все-таки уже не совсем юная, сохранившая при этом какую-то трогательную доверчивость, почти наивность.

— Это фисгармония, — сказал он. — Клавишно-духовой музыкальный инструмент, а если коротко, то мини-орган с педалями, страшно популярный в девятнадцатом веке.

— Да, я вижу, — восхищенно проговорила Маша. — Только никогда не сталкивалась вживую. Их широко использовали в домашнем музицировании. Я читала, что богатые семьи привозили инструменты из Германии, Франции и даже Америки, однако с конца восьмидесятых годов девятнадцатого века фисгармонии научились делать и в России.

— Да, этот инструмент как раз местный, — кивнул Вересов. — С фабрики Юлиуса Генриха Циммермана, открывшего производство в Петербурге. На сегодня действительно раритет, который сохранился лишь в музеях и у коллекционеров.

— А вы коллекционер?

— Нет, просто не смог выбросить инструмент, на котором играла моя бабушка.

— А вы сами играете?

— Да, научился. Я вам обещаю, что обязательно сыграю, но не сегодня. Вы уж простите.

— Это вы меня простите, я отвлекаю вас от дел, — спо-хватилась Маша.

Выражение лица у нее стало такое виноватое, что Матвей почувствовал себя неловко. С гостями так себя не ведут, пусть даже и незваными.

— Так почему моя квартира напоминает вам фреску? — перевел разговор он, чтобы сгладить неловкость.

Маша пожала плечами.

— Потому что на фресках под каждым слоем штукатурки и лака проступают контуры былого, а у вас каждая деталь является компромиссом между сохранением памяти и потребностью в порядке. И еще свет.

— Что свет? — Вересов открыто любовался ею.

Ах, какая умница, сумела уловить суть.

— Свет падает так, чтобы высветить не все сразу, а лишь то, что важно именно сейчас. Я не знаю, понятно ли объясняю. Пространство вашей квартиры живет в режиме вечного восстановления, где прошлое не стерто, а только бережно переписано. Да, фреска — идеальная метафора для вашей квартиры. Извините, если я невольно вас обидела.

— Что вы. Это лучший комплимент, который я только мог получить! — воодушевленно вскричал Вересов. — Фреска живет в процессе: ее можно дописывать, корректировать, открывать новые слои. Вот и я стремился к тому, чтобы мое жилище оставалось рабочим пространством, где каждый день можно добавлять новые штрихи. Рукописи там, находки, заметки.

— А вы что, писатель? — спросила Маша, и Матвей вздрогнул, словно пойманный с поличным уличный воришка.

Неужели она все-таки рассмотрела доску на стене?

— С чего вы взяли? — спросил он фальшивым голосом. — Я ученый. Профессор, доктор наук.

— Правда? А каких наук?

— Искусствоведения.

— Правда? — снова повторила она. — И какова же тема вашей докторской диссертации?

Вересов с подозрением покосился на гостью. Нет, не притворяется, похоже, ей, и правда, интересно.

— «Искусство как улика: методы криминалистического анализа в атрибуции произведений позднего барокко».

— Ого, — с уважением в голосе произнесла Маша. — Вы ищете пропавшие ценности?

— Нет, я ценности не ищу, хотя полиции иногда помогаю, — признал Вересов не без некоторой гордости.

И выругал себя за то, что наверняка в результате выглядит в глазах этой молодой женщины напыщенным болваном. Но она смотрела по-прежнему заинтересованно, и никакого разочарования в ее глазах он не видел.

— Понимаете, суть моей диссертации заключается в разработке системы признаков, в которую входят материалы, следы инструментов и стилистические подписи, для выявления авторства художественных произведений и их датировки. И да, это научная работа, но она имеет практическое значение. Моя методика применима в музейной практике и расследовании хищений. Например, мне доводилось уже проводить анализ трещин на холсте, определять состав позолоты и находить в архивах счета на закупку пигментов.

— Здорово, — искренне сказала Маша.

Потом они все-таки пили чай на кухне, которая казалась больше и современнее, чем кухня в квартире Алины Стрельниковой. При ремонте Матвей сломал перегородку, отделяющую кухню от холодной кладовой. Дверь, ведущую на лестницу, здесь заколотили и зашили гипсокартоном, так же, как и у бабушки. Но там кладовка осталась таковой, а здесь отсутствовала, что серьезно увеличивало пространство кухни.

— Вы сказали, что у вас вечером поезд. — Матвею почему-то была неприятна мысль, что Маша куда-то собралась. — Вы уезжаете?

— Да, ненадолго. И недалеко. В Вологодскую область. Я же говорила вам, что решила найти своего отца, чтобы расспросить его о прошлом. Алтынгуль дала мне его адрес.

— Так вот почему вы искали ее.

— Она была очень добра ко мне, и я решила, что она позволит мне побыть у нее до поезда. Кстати, надо проверить, вдруг она уже пришла. А то я и так отняла у вас слишком много времени.

— Ничего. Я вполне могу позволить себе сегодня не-много побездельничать, — сказал Матвей, которому совсем недавно подобное даже в голову не приходило. Бездельничать ему было совершенно некогда. Издатель ждет книгу, а он застрял на половине и никак не может распутать сложившийся узел сюжетных ходов. — Давайте, вы подождете поезд у меня. Мы вместе пообедаем, а потом я вас отвезу на вокзал. Во сколько ваш поезд?

— Отправление без двадцати девять, — проговорила Маша с сомнением в голосе. — Я не очень знаю, во сколько надо выйти, чтобы добраться до Ладожского вокзала вовремя. Я живу тут совсем недавно и пока еще не разобралась с маршрутами.

— Я отвезу вас, — повторил Матвей. — На машине это займет около часа. Не переживайте, вы обязательно успеете.

— Хорошо. — Маша, кажется, на что-то решилась. — Тогда давайте сделаем так. Вы будете заниматься своей научной работой, а я приготовлю обед, чтобы хоть как-то оправдать, что свалилась на вашу голову без всякого предупреждения. Продукты нужно купить или они есть?

— Посмотрите в холодильнике. — Вересов даже рассмеялся, так легко и радостно ему стало.

Он расположился за своим письменным столом и до самого обеда писал, прислушиваясь к доносящимся из кухни звукам. Хлопала дверца холодильника, журчала вода, чуть погромыхивали кастрюли. Вскоре по квартире распространился упоительный аромат, происхождение которого профессор Вересов не мог определить. Он был готов поклясться, что в его холодильнике не лежало ничего, что могло бы издавать такой волшебный запах. Ему просто не терпелось попробовать неизвестное блюдо еще и на вкус, и он писал быстро, как никогда, чтобы уложиться в норму знаков, отведенную на сегодняшний день, и закончить все до обеда.

Тот действительно оказался выше всяких похвал. Маша приготовила мясной рулет с яйцами в слоеном тесте, сварила настоящую солянку и испекла маленькие, на один укус пирожки с остатками творога, который Вересов забыл в холодильнике не менее недели назад. Поглядев на уставившие стол разносолы, Матвей достал из буфета в гостиной хрустальный лафитник с вишневой настойкой.

— Бабушка моего друга делает божественную настойку. Просто эликсир, — провозгласил он, разливая густую темную жидкость по крохотным, тоже хрустальным рюмкам. — Вы должны ее знать. Полина Григорьевна. Насколько я знаю, она дружна с вашей бабушкой.

— А ваш друг — это Артем Басицкий?

— Да. Вы ведь знакомы?

Где-то в районе солнечного сплетения опять кольнула неприятная мысль, что Артем про их знакомство ему не рассказал. Почему-то эта мелочь казалась Матвею крайне важной.

— Да. Он сопровождал Полину Григорьевну, когда та тринадцатого января была у нас в гостях. Точнее, он тогда опоздал, потому что отправился по каким-то делам с вами. Помните, когда мы столкнулись на лестнице? Но Артем пришел позже, и мы познакомились.

Что ж, тайна так просто разъяснилась, точнее, ее и не было, этой тайны, которую Матвей придумал в силу привычки и непомерного писательского воображения. Тогда, в подъезде, Артем видел Машу впервые, поэтому ничего ему и не сказал. У Вересова словно камень с души упал.

— А сегодня вы поссорились с бабушкой?

— Откуда вы узнали? — Лицо у гостьи стало снова расстроенное, замкнутое, словно чужое, и он опять выругал себя, на этот раз за то, что оказался таким нетактичным.

— Поезд у вас вечером, а вы сбежали из дома, чтобы там не находиться. Из этого я сделал вывод, что вы поссорились с бабушкой. Простите, если я задел ваши чувства. Нам вовсе не обязательно про это говорить.

— Нет, ничего. — Маша слабо махнула рукой. — Мы не ссорились. Просто я физически не могла больше находиться в этой квартире, под одной крышей с Алиной. Я совсем запуталась. Я не понимаю, правду она мне сказала или солгала. И я не вернусь туда до тех пор, пока все не выясню.

— У отца?

— Да, у отца.

— Маша, может, перейдем на «ты»?

Она с сомнением посмотрела на него.

— Давайте. Давай. Я трудно схожусь с новыми людьми и на «ты» перехожу тоже очень трудно. Но сегодня в запале эмоций перешагнула этот барьер даже с бабушкой. А уж с вами, с тобой, сам бог велел. Тем более под настойку Полины Григорьевны.

Они чокнулись и выпили по рюмке, словно закрепляя более близкое знакомство.

— А теперь, Маша, можно я скажу тебе одну вещь? Предупреждаю, что она может показаться тебе неприятной.

Она кивнула, словно благословляя его на произнесение нужных слов.

— Маша, ты уверена, что твой отец захочет с тобой разговаривать и, что немаловажно, скажет тебе правду? Вдруг после беседы с ним все еще больше запутается. Или, наоборот, распутается, но правда окажется таковой, что лучше тебе ее не знать?

Гостья помолчала, глядя ему прямо в лицо своими невозможными бездонными глазами, но словно не видя.

— Не уверена, — ответила она тихо. — Но я готова на все, лишь бы узнать правду.