— И как будем покупать одежду? — спрашивает Афина, когда мы выскальзываем на улицу. — У нас нет денег и выглядим мы кошмарно.

Я усмехаюсь.

— Деньги не всегда нужны. А я-то думал, ты умеешь общаться с людьми и всё такое.

Хотя взгляд устремлен вперед, чувствую, как она метает в меня молнии.

— Что? — тон полон вызова. — Ты планируешь торговать телом на улице? В таком виде, может, и заработаешь на один ботинок.

Когда мы сворачиваем на узкую улочку, кладу руку ей на талию и наклоняю голову.

— Почему? Тебя бы это расстроило?

Она закатывает глаза и отходит подальше.

— Не обольщайся.

На самом деле — настоящее облегчение, что Афина может шутить и дерзить после всего, что пережила этой ночью. После всего, что пережила за последнее время, если честно. Мне не хочется выпытывать у нее больше подробностей о гибели семьи или о силе, что течет в ее венах. О силе, которую она так ненавидит.

Потому что точно знаю, каково это. Знаю, каково ненавидеть часть того, что составляет саму суть человека. Вместо того чтобы принять тьму, как это сделал я, она вытолкнула ее. Заперла в клетке. Девушка убила всю свою семью — кроме Кэтрин, — но ни одна смерть не случилась по ее желанию. Она не могла себя контролировать. Ее не тренировали и не заставляли использовать магию каждый день, как меня.

То, что делал мой отец, было ни чем иным, как злом. Он заставлял меня делать вещи, о которых я даже не в силах вспоминать. Но необходимость использовать силу означала, что я научился управлять ею так, как хочу.

Одаренные — так нас называют. Скорее, проклятые.

Из всех мужчин в той чертовой темнице я, кажется, единственный, кто ненавидел то, кем был. Остальные почти гордились своими дарами. Кто-то мог передвигать мелкие предметы. Читать мысли по желанию. Телепортироваться, как видно.

Но никто не мог убивать тенями, которые подчинялись им.

Смерть. Вот мой дар.

Полагаю, Афина тоже была проклята своей версией этого дара. Хотя, судя по тому источнику силы, с которым столкнулся, ее дар уходит гораздо глубже. Еще не видел, на что она по-настоящему способна. Даже теперь, когда могу ощутить ее магию на вкус, чувствую острее, чем когда-либо, и даже могу частично управлять ей, если захочу, — чутье подсказывает не давить и действовать осторожно.

Афина думает, что я наконец раскрыл ее тайну. Но это еще не всё. Есть грани, о которых даже она не подозревает.

— Сюда, — говорит девушка, дергая меня за руку, когда подходим к магазину одежды. В одном она права: выглядим мы абсолютно безумно.

Нам нужна одежда, и, черт возьми, Афине нужны ботинки. Нам обоим.

Она отпускает мою руку, но прежде чем успевает отойти, ловлю ладонь и притягиваю к себе.

— Следуй моему плану, — приказываю, когда переступаем порог.

Лавка маленькая — всего несколько вешалок с одеждой, ровно столько места, чтобы поместились мы и продавщица, которая нас встречает.

— Добро пожаловать, — говорит женщина. — Вы, похоже, нуждаетесь в чем-то потеплее! — она симпатичная. Не такая красивая, как Афина, но симпатичная.

— Именно так, — отвечаю с ухмылкой.

Она краснеет и отводит взгляд. Девушка примерно моего возраста, может, моложе.

— Ну-у, — запинается она, — у нас есть кое-что, что могло бы подойти Вам и вашей… — девушка глядит на Афину и замолкает.

— Моей сестре, — отвечаю я.

Афина прожигает меня взглядом полным такой ненависти, что удивляюсь, как не падаю замертво, но сохраняю самодовольную улыбку на лице.

Мы быстро выбираем одежду, — Афина сверлит меня взглядом всё это время. Болтаю с продавщицей, втираюсь в доверие, и к тому моменту, как мы берем всё нужное, она с радостью соглашается, чтобы мы занесли деньги позже.

Снова оказываемся на оживленной улице и Афина бьет меня по руке.

— Ты издеваешься?! Сестра?

Я подавляю улыбку.

— План сработал, и ты это знаешь.

— Ой, да ладно, — хотя Афина прячется за сарказмом, от нее исходит гнев. Может, я и больной, но мне это, пожалуй, даже нравится.

Веду ее по булыжной мостовой.

— Давай вернемся в гостиницу, пока Мэгс не проснулась и не решила мириться с Кэтрин и Бенедиктом.

Дорога обратно тихая. Спокойная. Хотя хромота Афины снова вернулась — и мне самому едва удается подавить желание захромать, — ночь приятна. Более чем. Огни, протянутые поперек узкой улочки, создают красивое сияние, освещая прохожих. Чем дольше мы идем, тем очевиднее становится, что местные жители здесь по-настоящему счастливы.

Трудно поверить, что люди могут быть так безмятежны. Как жизнь может идти своим чередом, когда я столько пережил? Как столько людей могут жить, улыбаться, когда я сам едва дышу?

Временами это чертовски давит.

В гостинице Маргарет всё еще спит как убитая. Конечно. Она всегда спала крепко. Беззаботно. Мирно.

За это я благодарен. Готов был бы сторожить ее сон каждую ночь, лишь бы она отдыхала, не тревожимая кошмарами.

Афина на цыпочках проходит дальше в комнату, явно не желая ее будить.

— Сюда, — шепчу, кивая в сторону маленькой ванной на другом конце комнаты.

Она напрягается, глядя то на меня, то на закрытую дверь и обратно.

Разум захлестывает миллион вопросов о ее реакции. Черт, как бы я хотел, чтобы у меня проявилась способность читать мысли.

Прежде чем успеваю спросить, в чем дело, она на цыпочках подходит к двери ванной.

Следую за ней и бесшумно закрываю дверь.

Бросаю охапки одежды на маленькую белую столешницу рядом с раковиной. Комнатка маленькая, но чистая, с унитазом и небольшой душевой в углу. Настоящая роскошь по сравнению с удобствами в темнице.

Осознание, что мне не нужно беспокоиться о дюжинах мужчин, которые могут войти и застать Афину, — лучшая часть всего этого.

У свободы есть свои плюсы, полагаю. По крайней мере, пока.

Девушка поворачивается ко мне спиной и открывает кран, — вода барабанит по плитке.

Тут же поднимается пар, затуманивая маленькое потрескавшееся зеркало над раковиной.

— Ты первый, — говорит она. — Я подожду.

— Нет, ты. Тебе нужнее, чем мне.

Она склоняет голову набок.

— Намекаешь, что я воняю?

Резко вдыхаю и окидываю ее взглядом.

— Афина, ты вся в грязи и крови.

— А ты нет?

В груди вспыхивает раздражение.

— Всегда такая упрямая?

— Только когда ты такой невыносимый, — прищурившись, она разглядывает меня.

Блядь, девушка в ужасном состоянии. И всё равно чертовски красива. С каждым часом моя сила всё больше отзывается на нее, всё яростнее рвется защитить. Она требует протянуть руку, провести пальцем по грязной щеке Афины.

Вместо этого сжимаю кулаки и поворачиваюсь к двери.

— Поторопись, — приказываю. — Скоро рассветет.

Несколько секунд она не двигается. Несколько секунд представляю, как она делает шаг вперед, кладет руку мне на плечо и заставляет повернуться к ней.

Я не всегда хотел быть таким. Не стремился стать холодным ублюдком, который отталкивает девушку при каждой возможности. Я играю с ней в игры. Знаю. Афина растеряна, уязвима, — прошла через такой ад, а я только делаю хуже.

После всего, через что она прошла…

— Ладно, — говорит она. — Не оборачивайся.

Остаюсь на месте, пока она стягивает лохмотья белого платья. Чертовски ненавижу это платье. Оно слишком напоминает о Министерстве. Они так много отняли у нее. У нас.

Но в итоге они нас не сломали. И никогда не сломают. Афина готова была полностью покориться во время Притязания, если бы это означало свободу.

Но какой ценой? От чего она готова отказаться в обмен на контроль над своей жизнью?

Некоторая свобода — иллюзия. Знаю достаточно, чтобы понимать это.

Звук воды, касающейся ее тела, отвлекает от мыслей, позволяя мышцам расслабиться. Приваливаюсь к раковине и смотрю на себя в запотевшее зеркало ванной.

И не узнаю человека, который смотрит на меня в ответ.

Я ненавидел себя так охренительно долго. Еще до встречи с Афиной. Но то, как она улыбается мне, как ищет взглядом в толпе и загорается, когда я рядом, заставляет ненавидеть себя еще больше.

Потому что она видит лишь малую часть того, кто я есть на самом деле. Да, девушка видела момент, когда я убил своего первого друга детства, но это было только начало. Стала бы она смотреть на меня так же, если бы знала всю правду?

Сердце сжимается так сильно, что резко вдыхаю. Вряд ли.

Таким, как Афина, не место рядом с такими, как я. Только испорчу всё.

Шум льющейся в душе воды удерживает меня в равновесии, держит здесь, в этом моменте. Пар пропитывает кожу, запах лавандового мыла будит эмоции, которые не стану называть.

Но блядь, как же моей силе это нравится. Очень.

— Синнер? — зовет Афина из-за занавески.

— Что?

— Ты теперь чувствуешь себя иначе? После Притязания, имею в виду.

Она выключает воду и хватает полотенце со стойки, не отдергивая занавеску. Когда девушка появляется, пушистая белая ткань плотно обернута вокруг тела.

Смотрю на нее в зеркало, — наши глаза встречаются, когда она выходит.

— В каком смысле?

Она пожимает плечами, будто задает самый обычный вопрос.

— В любом. Откуда мы знаем, что оно сработало? А вдруг нет? И вдруг они знают об этом?

— Сработало.

— Откуда ты знаешь?

Не могу объяснить то первобытное ощущение, что поселилось глубоко в костях. Моя сила насытилась. Освободилась, на самом деле. Сорвалась с цепи. А вместе с ней пришла и она. Ее суть. Осознание, что могу снова использовать силу Афины, если захочу, так же как она может использовать мою.

— Ты пробовала управлять моими тенями? — спрашиваю, поворачиваясь к ней лицом.

Она поправляет полотенце.

— Как это — пробовала?

— Теперь они часть тебя, — опускаю подбородок. — Они защитят тебя. Будут подчиняться.

Она опускает взгляд на коврик, переминаясь с ноги на ногу.

— Я не умею управлять магией.

— Это неважно. Прикажи — и они подчинятся.

Ее глаза встречаются с моими — в них плещется сомнение.

— Я недостаточно сильна. Не думаю, что…

— Ты боишься использовать свою силу. Я понимаю, почему. Но мои фантомы? Они не причинят тебе вреда. Как и мне. Ты можешь доверять им. Можешь доверять мне.

Протягиваю руку и едва касаюсь ее обнаженного плеча.

Она вздрагивает, мурашки бегут по груди.

— А что, если я потеряю контроль?

Пустота внутри меня растет, тянется к ней.

— Не потеряешь.

Она всё еще не верит. Придется доказать, что она может мне доверять.

Отпускаю магию, позволяя теням выплеснуться из груди и затемнить пространство вокруг. Афина резко втягивает воздух.

— Видишь? — бормочу я. — Они не обидят тебя. Честно говоря, не думаю, что они смогли бы тебе навредить, даже если бы я этого захотел.

— Потому что мы связаны?

— Да потому что связаны.

— Ты хочешь сказать, что можешь использовать и мою силу? — ее широко раскрытые глаза встречаются с моими.

Киваю.

Она шагает вперед, хватаясь за мои бицепсы, губы кривятся в болезненной гримасе.

— Пожалуйста, Синнер. Не надо. Моя магия другая. Она темная, чувствую это. Она… кажется злой. Не используй ее.

То, что я сказал, правда. Понимаю ее нежелание. Но Афина никогда не станет сильной, избегая этого. Никогда не научится контролировать.

Но сейчас не время давить.

— Хорошо, — говорю я. — Если не хочешь, чтобы я использовал твою силу, — не буду. Пока не попросишь.

Ее лицо смягчается, плечи опускаются.

— Хорошо. Спасибо.

Между нами повисает тишина, но она не отстраняется. Не отступает назад.

— Что, если они найдут нас и вернут обратно? — спрашивает девушка, крепче сжимая мои руки.

— Тогда мы будем драться. И победим.

Губы приоткрыты, она изучает меня. Вода капает с волос и стекает по плечам и груди, исчезая под белым полотенцем.

— А что, если она заставит нас пройти Притязание с кем-то другим? Что, если попытается использовать нашу магию, смешав нашу силу с…

— Не надо, — подцепляю пальцем ее подбородок и приподнимаю его. — Никто никогда не прикоснется к тебе, Афина. Ты — моя избранница. Моя. Хоть, у нас и не было секса, но он нам и не понадобится. Это ничего не меняет. Каждой клеткой я чувствую тебя. Никто другой не пройдет с тобой Притязание. Никогда. Ты понимаешь? — мой голос выходит грубее, чем ожидал, но это неважно. Эти слова — чистая правда.

Она несколько раз моргает.

— Да, понимаю.

— Хорошо. А теперь одевайся.

Афина молчит, хотя чувствую, как мысли поглощают ее. Так бывало часто, даже в темнице. Будто у ее мыслей нет выключателя.

И я могу только представлять, о чем она сейчас думает.

Снимаю штаны и захожу в душ, едва не стону, когда вода ударяет по спине. Моя сила гудит в венах, пока намыливаюсь тем же лавандовым мылом, которое только что скользило по всему телу Афины. Тру кожу до красноты, но ослабляю напор, когда мою ступни. Они в крови, но кожа скоро заживет. Им далеко до ран Афины.

Быстро заканчиваю, оборачиваю полотенце вокруг бедер и открываю занавеску. Афина сидит на столешнице, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги. Глаза закрыты. Черт. Неужели она действительно может спать в такой позе?

Новая одежда на два размера больше, но хотя бы тело прикрыто.

Босые ступни слегка покачиваются в воздухе, притягивая мое внимание.

Я действую инстинктивно. Опускаюсь на колени перед ней и осторожно беру одну ступню.

Она вздрагивает, но не отдергивает ногу.

— Что ты делаешь?

— Осматриваю раны.

На ее лице мелькает выражение, очень похожее на растерянность, и у меня сжимается грудь. То есть, блядь, она что, не привыкла, чтобы о ней заботились?

Молча проклинаю себя за эту мысль. Конечно, о ней никто не заботился. Семья видела в ней чудовище.

Они избегали ее — по крайней мере, Кэтрин и родители. Конечно, они не заботились о ней.

От этой мысли хочется свернуть Кэтрин шею. Не виню Афину за то, что она отвергла предложение сестры исцелить ее. Готов носить девушку куда угодно, сколько потребуется, прежде чем позволю Кэтрин прикоснуться к ней.

Почему ее сестра хотела, чтобы она осталась с Министерством? Это до сих пор не укладывается в голове. Разве что ненавидит сестру настолько сильно…

Сама мысль, что кто-то может ненавидеть Афину, зажигает в груди жгучую ярость.

— Почему? — спрашивает она.

Продолжаю осматривать ее ступню, убеждаясь, что в порезах не осталось грязи.

— Почему — что?

— Почему тебе не всё равно? — голос более робкий, чем ожидал. — Почему ты помогаешь мне? Мы же должны ненавидеть друг друга, помнишь?

Я усмехаюсь.

— Это было до того, как выбрались из той богом забытой темницы. И до Притязания.

— Значит, ты помогаешь мне, потому что мы связаны.

Держу ее лодыжку, но откидываюсь на пятки, чтобы смотреть снизу вверх.

— Притязание тут вообще ни при чем.

Глаза Афины расширяются, будто она так же ошарашена моими словами, как и я сам. Это было мое прикрытие последние несколько недель. Что она волнует меня только из-за Притязания. Что я помогал ей, лишь потому что пройти его — мой билет из гребанной темницы.

Но где-то по пути, в одну из темных ночей, под струями душа или пока она шепталась с Мэгс, всё изменилось. И мои чувства только усилились, когда получил доступ к ее воспоминаниям.

Вдруг понимаю, что защищал бы ее вне зависимости от Притязания.

Почему? Наверное, потому что я самый большой дурак из всех, кого знаю.

Не привязывайся. Ни к кому не приближайся. Вот мое главное правило. Не позволяю себе волноваться ни о ком, кроме Мэгс. Особенно если им суждена та же участь, что и моему первому другу детства. Тому, которого я убил, пока он смотрел на меня в ужасе.

Но теперь это всё далеко позади.

Афина ничего не говорит, пока я встаю и поправляю полотенце. Но отворачивается, прежде чем позволяю ткани упасть на пол.

— Давай, — говорю, натянув штаны. — Тебе нужно поспать.

— Нам обоим.

Усмехаюсь и протягиваю руку.

— Со мной всё будет хорошо. Не волнуйся за меня.

Афина опирается на мою ладонь и спускается со столешницы.

— Я волнуюсь за тебя.

Мое сердце, черт возьми, дает трещину. Да, блядь, я так влип.

Она удерживает мой взгляд несколько секунд. Достаточно, чтобы разжечь тени, что струятся по моим венам. Они хотят ее. Хотят защищать. Хранить в безопасности. Исцелять.

Хотят ее поглотить.

Но я уже слишком много взял. Больше не прикоснусь к ней, пока она сама не попросит. И даже тогда — только если это будет по ее собственной воле.

Черт, я бы ни за что этого не допустил. Никто, кроме меня, больше не увидит ее такой.

Прежде чем успеваю сделать глупость — например, провести большим пальцем по ее розовым губам, — Афина поворачивается и выходит в спальню.

Мэгс всё еще раскинулась на кровати, так что устраиваюсь на полу у окна и вытягиваю ноги перед собой. Месяцами спал на койке. Это ничуть не хуже. На самом деле, мне удобно, как никогда. Здесь я знаю, что дверь заперта. Знаю, что Директор не ворвется, чтобы отнять у меня Мэгс.

И впервые за долгое время у меня в душе действительно зарождается надежда, — хочу верить, что будущее возможно.