Глава двадцать первая

Я вращаюсь в буре борющихся стихий — тепла и боли; мягких простыней и грубых рук; опьяняющего аромата зимы и теплого меда, испорченного запахом алкоголя и едких целебных трав. Все это закручивается воронкой, а я вцепляюсь в простыни, пытаясь заставить это прекратиться.

Но это не прекращается.

Однако в конце концов буря стихает, и постепенно я начинаю острее ощущать свое тело — тяжелый и холодный предмет, лежащий у меня на лбу. От этой тяжести почему-то охватывает паника. Я пытаюсь мотнуть головой. Тяжесть соскальзывает, и в тот же миг меня пронзает резкая боль за глазами — от чего паника становится только хуже, ведь это слишком напоминает ту агонию, когда мой правый глаз лишили зрения. Я не могу сдержать тихих стонов, срывающих с губ.

— Тихо. Ты в порядке. Просто не двигайся.

Я подчиняюсь, замирая лишь потому, что узнаю в низком голосе Рива, и всё, что произошло, накатывает на меня лавиной единым потоком.

Этот холодный, лесной запах с ноткой сладости внизу… он принадлежит ему. Мягкость под моей кожей… его шелковые простыни. Потому что я нахожусь в его постели. В его комнате.

Приближающиеся шаги. А затем осторожное касание — его рука возвращает холодный компресс на место, на мой лоб. Облегчение наступает мгновенно. Его рука задерживается на секунду, бережно поправляя повязку и усиливая успокаивающее давление.

Утешает меня.

Король Мурена утешает меня, пока я лежу в его комнате, обращаясь со мной с той деликатностью, с какой обычно относятся к павшей возлюбленной. Или, может быть, к охапке колючих ветвей, которую кто-то ради шутки бросил ему в постель. Не знаю. На данный момент я оставила попытки понять, что же он на самом деле думает обо мне.

Сама я хочу отшатнуться. Но опять же, не могу найти в себе силы. Поэтому вместо этого я закрываю глаза и позволяю этому моменту случиться, снова погружаясь в тот кружащийся шторм тепла, воображая, как меня обнимают руки, впечатывая это тепло глубоко в тело. Руки моей мамы. Моего отца. Малахи. Марты. Брайар.

Я стараюсь не концентрироваться слишком сильно на том, как именно прикасается ко мне Рив.

Но это трудно.

Его движения точны, время от времени он поправляет компресс, прижимая его точно к тем пульсирующим точкам, которым требуется облегчение. Затем его касание опускается ниже, скользя по моим царапинам и синякам. В какой-то момент он на мгновение отнимает пальцы, лишь затем, чтобы вернуть их обратно, перемазанными в какой-то густой мази, которая приятно покалывает при соприкосновении с кожей.

Мой голос срывается, и двигать пересохшими губами больно, но в конце концов мне удается выдавить из себя слова:

— Я слышала, как ты просил слугу позвать лекарей…

— Да, просил.

— Ты же не лекарь.

— Не по призванию. Но это еще один из тех банальных навыков, которые я освоил за годы, наряду с кулинарией.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что он методично расставляет на прикроватной тумбочке баночки с различными мазями, бинты и прочие припасы. Медленно приподнимаюсь, чтобы всё это рассмотреть.

Интересно, не сам ли он разработал некоторые из этих лекарств, точно так же, как рецепты, которые он создает на кухне? И не приобрел ли он этот навык по той же причине, по какой занялся готовкой: ради своих братьев и сестер. Какая бы хворь ни подтачивала их всех, он, похоже, полон решимости исправить это самостоятельно — исправить всё, что в его силах.

Странное, нежеланное сострадание зарождается во мне, когда я осознаю, что в этом мы тоже похожи; я знаю, каково это — отчаянно цепляться за контроль, испытывать жгучее желание сделать хоть что-то, хоть что-нибудь, чтобы изменить ситуацию, когда тебе кажется, что ты столкнулся с чем-то несокрушимым.

— Настоящий врач приходил и ушел какое-то время назад, — сообщает он. — У вас был с ним полноценный разговор.

Я смотрю на него пустым взглядом.

— Ты ничего из этого не помнишь, верно?

— Я… нет. Не помню.

— Значит, он был прав, когда предостерегал меня и просил не переносить тебя. Ты была в ужасном состоянии.

«Почему тебе есть дело до этого?» — хочется спросить мне.

Но тут я напоминаю себе о нашей договоренности — он заботится обо мне вовсе не из-за каких-то там искренних чувств. Я ценна для него, но исключительно как ресурс. Подобно тому, как драконы сгребают в кучу блестящие вещи, короли поступают точно так же.

И все же лекарства от боли, судя по всему, здорово затуманивают мне мозги, потому что меня перестает устраивать это объяснение.

— Почему ты принес меня именно в свою комнату?

— Потому что ты была ранена, и я запаниковал.

— Подлый, кровожадный король Мурена паникует?

— Только там, где этого никто не видит. — Он направляется к шкафу в дальнем концу комнаты, достает стакан, бутылку и наливает себе какой-то янтарный напиток. — Именно поэтому мы прячемся в моей спальне — здесь меня никто не побеспокоит.

— И он еще и прячется? Хм.

— Только тогда, когда ему нужно уединение, чтобы сосредоточиться на планировании своего очередного подлого и кровожадного хода. — Он поднимает бокал в знак приветствия, делает глоток и неспешно возвращается ко мне.

Шевелить головой больно, но я все равно поворачиваю ее, следя за каждым его движением.

— Это ведь не хитроумный план затащить меня в свою постель?

Он приподнимает бровь.

— Твоя репутация в этих вопросах тоже опережает тебя, знаешь ли.

— Правда?

— Я слышала слухи о том, что творится в этой комнате.

— А я-то так старался держать те грандиозные оргии в секрете.

Мое лицо пылает.

— Ты ведь шутишь.

— Может, да, а может, и нет. — Он делает глоток. — У меня действительно ненасытный аппетит до многих вещей.

— Охотно верю. — Я прокашливаюсь. — И всё же. Сколько именно куртизанок побывало в этой постели?

Он возводит глаза к кессонному потолку, словно пытаясь вспомнить точное число.

— В этой? Ни одной.

Я смотрю на него скептически.

— Она новая; у меня эта кровать всего неделю или около того.

— Должно быть, именно поэтому на ней так неудобно, — ворчу я, хотя это ложь. На самом деле кажется, будто я утопаю в облаках.

— Мы могли бы как следует ее испытать, если хочешь. Но сомневаюсь, что это поможет твоему выздоровлению. — В его глазах мелькает озорной огонек. — Я не славлюсь нежностью в постели — как, уверен, тебе уже успели рассказать все эти слухи.

— Воздержусь, спасибо.

Он пожимает плечами.

— Предложение в силе.

— Всегда «воздержусь».

— Как разочаровывающе.

Я перевожу взгляд на дверь.

— Я могу идти?

— Боюсь, что нет.

Совершенно иной жар разливается по телу.

— Я в полном порядке, правда…

— Это не так. И помимо рекомендаций лекаря — пока ты спала, у ворот дворца произошла еще одна атака повсеместно. Сегодня ночью оставаться одной небезопасно. Ты останешься рядом со мной.

— То есть…

Его взгляд скользит по огромной кровати, останавливаясь на пустой половине.

Я сжимаю зубы.

— Я не буду спать с тобой в одной постели.

— Тогда можешь смело устроиться на полу. Но из моей комнаты ты не уйдешь. И из-под моей защиты тоже.

Внутри меня все переворачивается от слов «моя защита», но я игнорирую это ощущение и вместо этого одариваю его свирепым взглядом.

— Мог бы и на полу поспать, — предлагаю я, — как истинный джентльмен.

— Я не джентльмен. — Он покачивает бокал, взбалтывая напиток. — Я подлый, кровожадный король.

— Я ненавижу тебя.

— Что ж, пока ты делаешь это из соображений безопасности в моей спальне, я не против.

С этими словами он исчезает в смежной ванной комнате и закрывает дверь.

Мгновение спустя я слышу журчание воды, затем звуки переодевания… он просто занимается своими обычными вечерними делами, словно для него все это абсолютно нормально — держать раненую женщину в заложниках в собственной постели.

Я забираюсь глубже под одеяло, морщась от боли, которую вызывает даже такое легкое движение. Я стону — отчасти от боли, отчасти от досады. Я не в порядке. В этом он был прав. И когда мне больше не с кем говорить, я чувствую, как снова ускользаю, поддаваясь головокружению и истощению.

Однако уснуть не получается, как я ни стараюсь.

Неважно, насколько эта кровать удобна; мне здесь не место.

Рив возвращается некоторое время спустя, его волнистые волосы слегка влажны. На нем нет рубашки, и кожа тоже блестит от капель воды, привлекая мой взгляд к его груди. Когда он направляется к одному из трех платяных шкафов в комнате, мой взгляд следует за ним, замечая россыпь шрамов, спускающихся по его левому боку и исчезающих под поясом свободных брюк.

И это всё, на что я смотрю, клянусь.

Надев рубашку, он подходит проверить меня, трогает мой лоб и проверяет пульс. Без лишних слов он берет несколько баночек с прикроватного столика и идет к буфету, где наливал себе выпивку. Он смешивает что-то новое в маленькой металлической чашечке, затем возвращается и протягивает ее мне.

— Выпей, — говорит он. — Это поможет уснуть.

— Я не собираюсь позволять тебе накачать меня наркотиками до беспамятства перед тем, как ты заберешься в постель и сделаешь со мной всё, что захочешь, — бормочу я.

Его лицо темнеет, и я сразу понимаю, что зашла в наших напряженных перепалках слишком далеко.

— Просто чтобы прояснить одну вещь, — произносит он, и в его голосе проскальзывает легкое рычание, — я никогда не притронусь к тебе без твоего согласия. А ты сейчас явно не в том состоянии, чтобы его дать, даже если больше не примешь от меня ни капли лекарств.

Я с неохотой беру чашку, хотя пить из нее пока не спешу.

— Если тебе так будет легче, — добавляет он, — я, пожалуй, даже спать не буду; у меня все равно накопилось слишком много работы.

Будто в подтверждение своих слов он подходит к небольшому письменному столу в углу комнаты и принимается разбирать стопки книг и бумаг.

Проходит несколько минут. Я крепче сжимаю чашку, постукивая по ней пальцами и наблюдая за ним. Он кажется совершенно потерявшим интерес ко мне, полностью поглощенным тем, что делает за тем углом. К тому же он говорил вполне серьезно насчет моего согласия — так что, пожалуй, я проявляю излишнее упрямство.

Я делаю несколько осторожных глотков. На вкус лекарство оказывается удивительно приятным: теплые волны меда и корицы почти полностью маскируют горькую основу, и чашка пустеет в мгновение ока.

Когда зелье оседает в желудке, я чувствую себя спокойнее, зрение перестает расплываться, и я снова перевожу взгляд на короля.

Рив стоит перед высоким окном, скрестив руки на груди, его поза напряжена. В стекле отражается его лицо; весь тот мягкий интерес и поддразнивающий юмор, что были в нем чуть раньше, куда-то испарились. У меня возникает предчувствие, что я знаю почему — что я понимаю, за чем именно он наблюдает.

— Думаешь, магия, которую я призвала, спровоцировала эту последнюю атаку повстанцев? — спрашиваю я.

Он слегка вздрагивает от моего неожиданного голоса.

— Возможно, да. Вообще говоря, чем сильнее становится ваша связь, тем сильнее, судя по всему, будут эти нападения.

— Но откуда им знать, что мы с Блайт становимся сильнее?

— Есть люди, очень чувствительные к приливам и отливам божественной магии. Мы называем их провидцами пламени. Исторически они ценились всеми правителями разных королевств; считалось, что они — еще одна часть божественного замысла, проводники, посланные богами… — Он качает головой, и у меня создается впечатление, что он относится к этим богам и их планам так же скептически, как и я. — Гарет — один из них. Именно так он смог выследить твоего дракона — хотя это все равно было непростой задачей, учитывая, что она была слаба и отделена от тебя.

— Значит, ты думаешь, что среди этих повстанцев есть свой провидец?

— К сожалению. И это лишнее доказательство того, что они — не просто мелкие подстрекатели, жаждущие крови, как мне бы хотелось надеяться.

Пугающая догадка озаряет меня.

— Ты думаешь, их подослало враждебное королевство?

— Мы в этом уверены.

— Откуда?

Он колеблется, словно не до конца уверен, что может доверить мне эту информацию. — Два дня назад мои солдаты убили троих из них, и в кармане одного мы нашли записку о призыве на службу, сложенную вдвое и скрепленную печатью: переплетенные деревья на фоне горы — эмблема Дральска.

Моя грудь сжимается. Я кое-что знаю об этом северо-западном королевстве лишь потому, что оттуда родом семья Малахи. Он, его родители и младшая сестра бежали из родных мест из-за нарастающей смуты, вскоре после того, как нынешняя правительница — королева Мейра — жестоко отобрала трон у своего дяди.

Малахи был единственным из всей семьи, кто добрался до Халвгейта живым. Остальных по дороге перебила садистская армия Мейры — полагаю, именно поэтому ему всегда было тяжело говорить о своем прошлом. Я слышала от него несколько историй: о плавучих рынках на реках, о храмах, встроенных в массивные, благословленные драконами деревья, которые меняли листву в зависимости от сезона, о жутком тумане, что часто укутывал эти земли. Но за пределами этих рассказов…

— Дральск — жестокое, проклятое место, — говорит Рив, снова приближаясь ко мне.

— В наши дни все подлинные королевства такие, — не удержавшись, отвечаю я. — Это побочный эффект твоего фальшивого королевства и тех драконов, которых вы контролируете и которые сеют столько разрушений и опустошения. Утрата меняет людей. Выживание порождает отчаяние… а отчаяние рождает жестокость.

Он ничего не отвечает, лишь смотрит на меня с выражением, которое я не могу до конца разгадать.

— Или ты забыл роль, которую Мурен сыграл в истории этой империи? — Мой голос почему-то срывается до шепота.

Его глаза твердеют, когда они встречаются с моими.

— Я не забыл.

Я готовлюсь к злости, к тому, что он все-таки вышвырнет меня из своей комнаты.

Он лишь проводит рукой по шрамам на своем предплечье — тем тонким, серебристым линиям, смысл которых я не могу постичь, — и произносит: — Ты права, конечно.

Тишина затягивается, острая и неуютная, пока меня не пронзает вопрос, который раньше никогда по-настоящему не приходил мне в голову: что он на самом деле думает о завоеваниях и войнах, начатых его предками? Я всегда предполагала, что он просто наслаждается плодами всего этого. Что он вырос на крови павших королевств, а когда у человека появляется вкус к подобным вещам, пути назад уже нет, подняться над этим невозможно.

Я все еще не уверена, что это не так, и все же…

Правда может быть сложным зверем, полагаю.

— В любом случае, — продолжает он, прежде чем я успеваю найти способ озвучить эти вопросы, — я хочу сказать, что полон решимости не дать тебе попасть к ним в лапы, учитывая, что правящие семьи Дральска имели обыкновение творить ужасные вещи со своими Пламенносвязанными — задолго до того, как их королевство было разрушено и разорено армиями Мурена.

— Со своими «Пламенносвязанными»? — переспрашиваю я.

— Когда-то это было общим, собирательным названием для всех, кто был связан с посланными богами драконами, — объясняет он. — Отсылка к божественному пламени, которое они поддерживали.

— Пламени, которое больше не горит… — вспоминаю я из своего недавнего разговора с Гаретом.

— Верно. Хотя, по крайней мере, в моем королевстве сам сосуд все еще цел. Кстати, он находится недалеко отсюда.

Я кручу на пальце подаренное им кольцо, оглаживая переливающийся красный камень. — И какие же ужасные вещи те правители Дральска вытворяли со своими Пламенносвязанными?

Он тихо выдыхает. Почти устало.

— Давай не будем общаться об этом сейчас. Это не поможет уснуть никому из нас.

Никому из нас.

Что-то в этом слове «нас» тревожит меня. Я отвожу взгляд — по крайней мере, до тех пор, пока в голове не возникает другой вопрос.

— Разве Пламенносвязанный вообще может сменить сторону? Разве они не привязаны к тому королевству, которому принадлежат? Могу ли я действительно уйти с дралькскими повстанцами?

Легкая улыбка касается его губ.

— Думаешь дезертировать, да?

— С самой нашей встречи. Но просто ответь на мой вопрос.

— По традиции — нет. Ты бы не смогла. Что же касается нас? У нас есть соглашение, но ты не скрепила свою службу моей короне так, как это имеет значение в глазах богов. Я не метил тебя — ни посредством обычного божественного ритуала, ни каким-либо другим способом. И не собираюсь.

— Не собираешься?

— Мне никогда не нравилась идея магического рабства, а именно к нему в большинстве случаев и принуждали Пламенносвязанных — или, по крайней мере, во что это превратилось.

Я не знаю, что на это ответить.

На всё это.

А зелье, которое он мне дал, делает мои мысли всё более запутанными, так что я просто пытаюсь разрядить обстановку.

— Значит, унижения и рабства ты не любишь… какие у тебя вообще топ-пять фантазий?

— Прямо сейчас я фантазирую о том, как ты засыпаешь, чтобы я мог насладиться тишиной и покоем.

— Какая жалость, что меня совершенно не волнует воплощение твоих фантазий.

— И впрямь жаль. — Он возвращается к своему столу, на этот раз садится, надевает очки и тянется за книгой.

Я бросаю попытки разобраться в своих туманных мыслях и вместо слов принимаюсь разглядывать его комнату — отчасти чтобы заземлиться, а отчасти потому, что это кажется еще одной возможностью узнать о нем побольше.

Комната на удивление скромна для короля — никакого избыточного убранства, лишь мягкая мебель да ряды книг вдоль стен. По сравнению с парадным великолепием, которое царит почти во всем дворце, здесь на самом деле уютно и чувствуется, что в комнате живут.

Деревянные панели стен украшают несколько картин, включая портрет возле его стола, на котором запечатлены трое братьев и сестер Каллахан и более молодой, но все еще огромный Руффус. Художник преувеличил одни черты и сгладил другие, так что троица выглядит даже более похожей друг на друга, чем в реальной жизни; возможно, он пытался передать определенное ощущение — чувство того, что эти трое неразделимы, что они — три части единого целого.

Даже когда я закрываю глаза, перед внутренним взором стоит нарисованное улыбающееся лицо маленького принца. На портрете он выглядел здоровее — с пухлыми, розовыми щеками и без теней под глазами. Но я все еще помню ощущение его ребер, когда прижимала его к себе.

Мои глаза снова резко распахиваются.

— У меня есть еще один вопрос.

— Конечно есть.

— Вообще-то у меня их гораздо больше, но я сдерживаюсь и берегу твое время.

— Тебе следовало бы спать, — бормочет Рив, не поднимая головы.

Я всё равно продолжаю говорить.

— Я волнуюсь за Арло. Вчера он казался… хрупким. А сегодня утром я его не видела. Ему снова нездоровится?

Похоже, резкая смена темы застает его врасплох; ему требуется немало времени, чтобы ответить.

— Да.

— Могу ли я чем-то помочь?

Он замирает, с открытой книгой в руках. Наконец он закрывает ее, снимает очки, с тихим вздохом массирует переносицу и говорит:

— Нет.

Его отрывистый тон не располагает к дальнейшим разговорам. Кажется, стена между нами снова готова с грохотом рухнуть.

Вздохнув, я закрываю глаза и снова пытаюсь уснуть. Зелье, которое он мне дал, помогло успокоиться, но я по-прежнему слишком остро ощущаю всё вокруг. Его. Каждый раз, когда я смотрю в его сторону, он всё так же сидит за столом. Интересно, собирался ли он и вправду работать так поздно или остался там лишь для того, чтобы не вызывать у меня дискомфорта.

Спустя примерно час я почти начинаю корить себя за то, что заняла его кровать.

— Мне правда всё равно, если ты ляжешь со мной, пока держишься на расстоянии.

Его перо замирает на полуслове, словно он обдумывает предложение. Но он не сдвигается с места. Не глядя на меня, он бросает:

— Просто спи, Ароуин.

Погружаясь в сон, я внезапно осознаю одну простую вещь — он назвал меня по имени.

Не помню, чтобы раньше слышало его от него.

В конце концов он все-таки ложится в постель; я едва в сознании, но чувствую, как матрас прогибается под его весом. Напряжение сковывает всё тело. Он лежит так далеко от меня, насколько это вообще возможно, но все равно чувствуется — слишком близко. Слишком опасно. Мое сердце колотится чересчур быстро, даже когда я наконец проваливаюсь в беспокойный сон.

Однако на следующее утро я обнаруживаю, что он сдержал слово.

Он на одной стороне огромного матраса.

Я — на другой.

Но его рука протянута к моей, и на долю секунды мне хочется протянуть свою в ответ.