«ИНАМОРАТА»

Клычов этот, не солнечный, а ночной, Лиде ни за чем не сдался, но она все равно послала ему лучик. Улыбки не жалко, а человеку приятно.

Откуда-то, никто никогда не учил, Лида знала секрет улыбки. Она должна быть для всякого человека своя, иначе это просто растяжение губных мышц. С улыбками Лида всё время экспериментировала, изобретала новые, запоминала их и собрала большую коллекцию, для людей всех сортов. К иному буке или злюке ключик подберешь не сразу, нужно и терпение, и вдохновение. Но рано или поздно замочек щелкнет, ключик повернется, и человек оттает — эту реакцию Лида всегда чувствовала.

С мальчишками и мужчинами фокус срабатывал практически всегда, очень редко срывалось, и Лида себе говорила: дело не во мне и не в моей улыбке, тут особо тяжелый случай, это инвалид. И просто переставала метать бисер. Не хочешь согреваться лучом — фиг с тобой. С девчонками и женщинами труднее. В половине случаев вся обулыбаешься, а проку ноль. Поэтому Лида с раннего детства больше любила «представителей сильного пола», который на самом деле никакой не сильный, а пластилиново податливый. Теперь-то, конечно, доросла до понимания, что фокус в физической притягательности. Мужчины хотят тебя обнять и делать с тобой всякие мужские вещи, особенно если ты красивая и лучишься. А если с парнем улыбка не работает, значит с ним что-то не в порядке. Женщинам же ничего такого не нужно, а твоя красота для многих из них — только повод для неприязни. Слава богу, всё самое лучшее и самое интересное в жизни исходит от мужчин.

Владимир Григорьевич еще перед самой первой постановкой, «Аленьким цветочком», сказал: «У тебя, золотко, от природы есть главный актерский талант — понимать людей. А если ты поняла суть персонажа, ты его сыграешь». На самом деле нет. Понимать людей Лида не понимала, даже не пыталась. Она их чувствовала. И приручала. Сколько себя помнила, всегда играла в эту увлекательную игру. Как сделать так, чтобы понравиться вот этому дяде, или мальчику, или тете, или девочке? (Понравиться тетям и девочкам тогда, в детстве, было намного легче, чем теперь).

Хотя, может, в этом и состоит талант актрисы — нравиться людям, которые тебя совсем не знают. Эта внезапно пришедшая в голову мысль прилетела сама, но не задержалась. Лида умствовать не любила. Она любила быть подсолнушком.

Слово было мамино. В четвертом, что ли классе, когда в дневники начали ставить оценки, пришла она домой зареванная, с первой двойкой. Влепила злыдня-арифметичка, невосприимчивая к улыбкам златокудрого ангела. Мама не ругала, а утешала. Говорила: «Пускай столбиком считают и потеют другие. А ты у меня принцесса, ты мой подсолнушек. Всегда поворачивай личико к солнцу. Оно и согреет, и порадует».

Никогда всерьез об этом не задумываясь, не имея привычки о чем-нибудь серьезно задумываться, Лида просто знала, что жизнь делится на светлый день и темную ночь. Иногда сияет, иногда мрачнеет. Слава, который обожает философствовать, однажды сказал по-другому, что жизнь — как монета: все зависит, как ее подбросишь и какой стороной упадет, орлом или решеткой. Спорить с ним не стала, о маловажной чепухе спорят только дуры, даже задумчиво покивала, но всё не так. Подбрасывать и надеяться на орла не надо. Надо всегда поворачиваться лицом к солнцу, спиной к тьме. Как подсолнух. Это и есть секрет счастья.

Люди бывают солнечные и ночные. Лида всегда держалась поближе к первым и подальше от вторых. Этим просто улыбалась. Пусть им тоже достанется немножко солнца.

Про людей что еще нужно знать? Проживя на свете семнадцать лет, Лида поняла: солнечность не навсегда. Бывает, что у человека сияние меркнет. В школе была близкая подружка, Мила Сидельникова, не девочка, а солнечный зайчик. У нее папа и мама работали в «Москонцерте». Дома у них было красиво, весело, светло. Лида обожала там бывать. А в седьмом классе Милка заболела плохой болезнью, название которой Лида даже не стала запоминать, сразу выкинула скверное слово из головы. Что-то с кровью. Начала сохнуть, перестала ходить в школу. Потом, кажется, ее вообще увезли в санаторий или куда-то. Но к тому времени Лида у Сидельниковых бывать уже перестала. Не было сил смотреть на бледную Милку, сразу становилось темно и холодно.

Однако и с ночными людьми может случиться перемена. Был темный, беспросветный, но вдруг взошло золотое солнце или засияла серебряная луна, и около человека делается светло. Мама шила платья для одной актрисы из Театра Гоголя. Говорила, что театр фиговый, никто не ходит, и Булыгина эта там на третьих ролях, всё ноет, всё клянчит подождать с оплатой до получки. А потом Булыгину сняли в кино, она смешно сыграла колхозницу в эпизоде, и с тех пор постоянно приглашают на харáктерные роли. Мама говорит: расцвела женщина, не узнать, сверкает вся. Правда, перестала работу заказывать, но это понятно. На кой ей теперь платья по выкройкам из польского журнала?

Кино штука волшебная. Ночные люди говорят, что оно — придуманная, ненастоящая жизнь, но это потому что они ночные. На самом деле они тоже живут в каких-то своих кинокартинах, но только черно-белых — скучных или страшных.

Жить надо в цветном фильме, лучше всего в музыкальном или сказочном. В шесть лет Лида впервые увидела цветное кино, мама ее сводила на фильм «Садко». Раньше кино не особенно любила, во время сеансов капризничала или засыпала. А тут задохнулась от чуда. Какие краски, какие наряды! А какие красивые тёти! Она захотела тоже быть такой, только не могла выбрать кем — Любавой, Ильмень-царевной или Царицей-Водяницей. Хотелось быть ими всеми. Потом мама объяснила, что есть такая работа — актриса, и что они могут стать кем угодно. С того дня Лида твердо знала, что обязательно будет актрисой.

Обычные люди проживают одну-единственную жизнь, а у актрисы их много, и все необычные, потому что кто же станет ходить в кинотеатр, чтобы смотреть про жизнь обычную? Есть, конечно, актрисы, которые играют старух или колхозниц, но это если они некрасивые, вроде Булыгиной. А Лида красивая, и все роли, все жизни у нее будут золото-солнечные. В амплуа «Инамората», «Влюбленная».

Владимир Григорьевич говорит, что самые великие актрисы предпочитали амплуа «Героиня» — патетическое, построенное на столкновении с трагическими препятствиями. Оно посвящено красоте печального, призвано очищать душу зрителя возвышенными слезами.

На фиг красоту печали. Заставлять зрителей плакать Лиде совсем не хотелось. Иное дело «Инамората» (Наташа Ростова, Ассоль, Русалочка) — амплуа романтическое, построенное на преодолении препятствий любовных. Владимир Григорьевич сказал, что оно воспевает красоту радости и действует на зрителя, как бокал шампанского. Шампанское Лида первый раз выпила в день шестнадцатилетия, мама принесла бутылку полусладкого, и веселое щекотание пузырьков сначала в горле, а потом в голове было ужасно приятно. Великой актрисой становиться необязательно, золотой свет солнца в сто раз лучше серебряного света луны.

Если говорить о преодолении любовных препятствий, то их, понятно, должно быть как можно меньше. И они должны быть приятными. Не как у Мишель Мерсье, Анжелики Маркизы Ангелов, которая вечно связывается с ночными мужчинами, а как у Лоллобриджиды в «Фанфан-Тюльпане», с солнечным Жерар Филиппом.

Когда в студии появился Слава Дружинин, Лида сразу поняла: вот к кому надо поворачивать лепестки. У нее в классе таких парней не было, все какие-то прыщавые недотыкомки. Так уж, на безрыбье, чтоб не страдать, как другие девчонки, от своей никомуненужности, она «ходила» с Лешей Сидоренко. Он был высокий, плечистый, немножко похожий на артиста Олялина, не шибкого красавца. Они именно что ходили — по улицам, максимум в кино. Один раз Лида ему позволила, когда вскрикнула в страшном месте итальянского фильма «Признание комиссара полиции», положить ей руку на плечо. Но стоило ему ткнуться губами в щеку, руку скинула и отодвинулась. Чуяла — не то и не тот. Заветная мечта у Сидоренко была мелковатая — поступить в Институт физкультуры. Все разговоры про волейбол. Может, и выйдет из него член сборной, которая по всему миру ездит, а может и не выйдет, будет в школе физруком. В любом случае волейбол — не футбол и не хоккей. Кто их, волейболистов по имени знает?

Но когда к ним в театр пришел Слава Дружинин, она сразу почувствовала — это серьезное. И перевела Лешу в друзья, без ссоры и обид. Был у нее такой дар — никого не обижать.

Слава был, во-первых, красивый. Во-вторых, не мальчик, но муж. Солидный, по-взрослому разговаривающий и по-взрослому одевавшийся. Главное же — он тоже был из тех, кто всегда повернут лицом к солнцу, а это значило, что по жизни они двигаются в одну сторону.

Когда они шли по улице рядом — Слава в костюме с галстуком, Лида в одном из своих нарядных платьев — на них смотрели.

Одежда у нее вся была нарядная, другой мама не шила и не покупала. Покупала редко, потому что мало денег, зато шила много.

Она вообще-то работала в «кабэ». Но на зарплату чертежницы вдвоем не проживешь, поэтому еще и шила — для клиенток по выкройкам из журналов, для дочки и себя — по собственной фантазии и вкусу. Повзрослев, Лида поняла, что фантазии слишком много, а вкуса, наоборот, маловато и стала мамины идеи редактировать. В детстве-то ей ужасно нравилось, что всюду кружавчики, блестки, розочки и ягодки из яркой ткани — сразу видно: Лидочка Самотина принцесса. Теперь выбирала платье, юбку или блузку сама, из «Бурды» или «Уроды», говорила: мама, хочу вот это.

Для Аэлиты костюмы пошила не Катька Морозенкова, у которой воображения ноль, а тоже мама. Целых три. На фоне остальных персонажей — землян в скучно-голубой болонье и марсиан в красных трико — Лида смотрелась новогодней елкой, вся сверкала, переливалась.

Маму надо было редактировать не только по части шитья, но и по части житья. В каких-то вещах слушать, в каких-то нет.

В мужчинах, например, она совсем ничего не смыслила. Обожглась один раз и на всю жизнь решила держаться от них подальше. Потому, несмотря на очень приличные внешние данные, киснет в своем муторном «кабэ», куда никогда не заглядывает солнце. Мужчин там много, но все семейные и скучные.

Папа, наверно, тоже был семейный, потому от него ничего кроме отчества Лиде не осталось. На прошлой неделе, заполняя анкету на отборочный конкурс во ВГИКЕ, обозначила в графе «отец», что неизвестен, а к отчеству «Робертовна» в скобках приписала «со слов матери» — так положено. Но скорее всего мама красивое отчество придумала, а как на самом деле звали папочку, бог весть. Мама про него никогда не рассказывала, а Лида не выспрашивала. Зачем знать про неприятное? У нее был закон, не то чтобы ясно сформулированный, но железный: интересоваться надо только теми, кто интересуется тобой, а кому ты не нужна, их все равно что нету. По этому закону она и существовала — очень даже неплохо. Например, в школе тридцать пять одноклассников: девятнадцать мальчиков и шестнадцать девочек, но пять девчонок и дурак Шаповалов на улыбку реагировать упорно отказывались, и через некоторое время Лида стала видеть вместо них просто зыбкие тени. В классе было тридцать пять человек, а осталось двадцать девять.

То же и здесь, в студии. В спектакле кроме Лиды девять участников: семеро актеров и двое техобслуживание. А на самом деле шесть с половиной.

Чокнутый Генка интересуется только своей физикой и космонавтикой, улыбнешься ему — по-бараньи таращится.

Савчук не просто ночной, а туманный-болотный. Глаза как оловянные пуговицы. Он живет в соседнем подъезде, у него отец ездит на синей милицейской машине. Лида ужасно удивилась, когда этот бирюк появился в студии, непонятно зачем. Сидит со своей ухмылочкой, цедит шуточки, по большей части непонятные. Владимир Григорьевич говорит, что Савчук — вылитый Соленый из пьесы «Три сестры». Идеально подходит на роль злодеев, вроде регента Тигрануса, угнетателя марсианских народных масс. Да ну его.

Морозенкова тусклая. Жалко ужасно! На лицо — красавица, волосы — мечта. Но вечно кислая, ходит с дурацкой косой и видно, что все мысли про скучное.

На этих троих Лида улыбку не расходовала, потому что глухой номер.

А половинка, кому улыбаться не следовало, хотя этот сразу бы завибрировал — Макс Брыкин. Есть парни, с которыми лучше не связываться. Они дурные, вечно попадают в какие-то несолнечные истории. В совместных сценах, где у Аэлиты диалоги с марсианским революционером, она отрабатывала роль, но в остальное время упаси боже никаких улыбочек. Такого только помани, не отлипнет. Будет у них со Славой под ногами путаться, мешать отношениям.

Отношения эти надо было развивать и выстраивать согласно теории Станиславского. Двигатель любовного сюжета — не насыщение, а голод.

Мама вечно талдычит одно и то же: Лидочка, поосторожней с мальчиками, не увлекайся, даже если влюбишься, ради бога никаких глупостей, пока не поженитесь. Понятно — себя вспоминает. Но Лида и без маминых предостережений знала Правило Морковки: перед носом держи, а откусить не давай.

Самая классная сцена в спектакле — танец Аэлиты в первом действии. Когда скидываешь длинный алый плащ и золотые туфельки, остаешься в одном трико, руки-ноги голые, и кружишь по сцене. Мальчики замирают. Жанка как-то шепнула потом: «Любишь, чтоб на тебя слюни роняли?» Грубо, но в точку. Мышкина — девчонка колючая, но умная, с ней весело и можно ничего из себя не изображать.

Когда Слава пробовал продвинуть любовный сюжет быстрее, чем требовалось, Лида его нежно, но твердо останавливала. Неделю назад он, волнуясь, сбивчиво, завел разговор о студенческих браках — типа, представляешь, какой кайф жить вдвоем, сами себе хозяева… и вообще. Она сделала вид, что не поняла, о каком «вообще» он говорит, но расстегнула пуговку на груди — за кулисами было душновато. Да ну, сказала, жить с родителями, жуть какая. Он говорит: «Папа обещал снять однушку, это сорок рублей в месяц, деньги небольшие». Лида немножко разозлилась на намеки-экивоки. Делаешь предложение — делай, не ходи вокруг да около. Но внутренне успокоилась. Сюжет развивался как надо. Соберется с духом — сделает.

Но раньше восемнадцати не женят. Это еще восемь месяцев морковкой махать. Веревочку надо укорачивать постепенно, по сантиметру. Целоваться со Славой по-настоящему, рот в рот, Лида планировала начать через пару месяцев, когда он уже поступит, и у нее тоже определится. Пройдет во ВГИК — ура. Нет — Владимир Григорьевич обещал устроить в областной ТЮЗ, там в спектакли с массовкой берут без диплома. Только бы попасть, а надолго в массовке мы не застрянем.

Но когда Слава сообщил сногсшибательную новость, у Лиды закружилась голова, и вышло что вышло. Шаг сделан, теперь надо будет держать следующий рубеж обороны: чтоб раньше времени не начал давать волю рукам. Ощущения от взрослого поцелуя были интересные. Нужно будет распробовать получше и обязательно следить за головокружением. Мама, всё помню, глупостей не наделаю.

Но поцелуй — дело не особенно важное. Про это подумать успеем. О чем сейчас надо задуматься всерьез, так это о повороте к ого-го какому солнцу, которое теперь засияет. Или не засияет. Что зависит от меня, сделаю, вся выложусь, подумала Лида, но я же не одна.

Вернувшись в зал, она совсем по-другому, не так как раньше, осмотрела всех. Слава-«герой» изображает сам себя: советский космонавт, строитель коммунизма, любо-дорого посмотреть. Жанка-«Проказница» на уровне, не подведет. Лолка, дочь В.Г., переигрывает, но для «Эксцентри́к» это ничего. Норка-«Наперсница» актриса никакая, зато классно дудит на флейте. Отсутствующий Макс-«Отщепенец» чересчур орет и постоянно мечется по сцене — по крайней мере не даст залу уснуть. Самое слабое звено — «Злодей» Савчук. Проглатывает слова, мимики ноль. Поэтому ему на лицо накладывают густой грим — как в японском театре Кабуки: черные и красные злодейские полосы.

«Мага» Гену она разглядывала долго. «Юный физик» бывал в двух состояниях. Или нос в книжку, на лбу складки. Или в возбуждении — когда речь заходила о чем-нибудь космическом, научно-техническом. Размахивал руками, захлебывался. Перед каждой репетицией В.Г. его нарочно заводил, подкидывал наживку. Но, конечно, лошадка темная. Может и споткнуться. На фестивале «Последний звонок» оно бы и наплевать, но теперь…

А кстати непонятно, из каких он, Гена Щипок. Из темных или из солнечных. Вдруг он будущий гений науки? Этот, как его, Королев? Физик из песни: «Шагает парень по весенней мостовой».

Лида представила себе, как идет утром по весенней мостовой за Генкой, который листает учебник физики, и фыркнула. Настроение у нее было, как после бокала шампанского. Поцелуй, грандиозная новость — всё сразу.