РАБОЧИЙ СЦЕНЫ

Сигареты считанные — чтоб блока «Примы» хватило на весь месяц. Эта была вторая, только что начатая, но пальцы смяли ее, и раскрошилась, пропала. Ожога он даже не почувствовал, грудь изнутри обожгло больнее.

Вот на кой люди сами себе муку устраивают? Ушел бы тогда сразу, как решил, и не было бы этой маеты.

Что такая работа на хрен не сдалась, Серега понял быстро. Послушал минут десять, как очкастый болботун-режиссер расписывает сколько всего напридумывал для спектакля, и сказал себе: ага, буду я вам за сороковник горбатиться — дворцы с космическими кораблями сколачивать. Главное вся шабашка — на один месяц. Мысленно выматерил Марьандревну из ЖЭКа, которая его сюда прислала. Тетка она добрая, но дура. Рядом с домом, говорит, и всегда в кино бесплатно сходишь. Как будто у него есть время по кинам расхаживать. Знает же, курица, что мать в больничке на полутора ставках убивается за сто двадцать, что сестра Танька в своей прачечной получает всего сотню с вычетами, а ее двойняшкам надо быть не хуже других. Опять же батяня, урод.

Что Марьандревна на почту пристроила, письма разносить, за это спасибо. Те же сорок рэ, но фигня, занимало час перед школой. А каждый вечер пилить-стругать, да еще у этого чокнутого Владимира Григорьевича, поди, будет семь пятниц на неделе. «По ходу дела придумается что-нибудь еще, это работа, в которой я привык руководствоваться вдохновением». Ага, щас.

Не сделал ручкой чисто из любопытства — посмотреть что за театральная студия такая. Начали подгребать актеры, на них тоже поглядывал. И всё больше злился. Они, значит, будут друг перед дружкой и перед публикой красоваться, а Клычов на них паши. Они чистенькие, он грязненький. Ты буржуй, а я рабочий, ты насрал, а я ворочай.

— Ладно, я подумаю.

Уже и поднялся со стула. Но тут в дверь вошла Самотина, и Серега будто оглох, один звон в ушах. Сел обратно, колени словно подломились. И на душе стало… Хер знает, как описать. Одновременно очень-очень хорошо и очень-очень плохо.

Потом много про это думал. И про Самотину, и про себя, и вообще.

Очень-очень хорошо, что на свете есть Лида. Он и не подозревал, чтоб бывают девчонки, просто смотреть на которых — радость. Может, только одна такая на свете и есть. И то что Серега по случайности, благодаря жэковской Марьандревне, ее повстречал, несказанное везение.

Очень-очень плохо, что к такой принцессе не подступишься. Серега Клычов ей не пара и никогда парой не будет. Так что скорее всего никакое это не везение, а наоборот, лютое несчастье, отрава на всю жизнь. Будешь с другими девчонками сравнивать, и нос воротить. Как если индюк влюбился в белую лебедь. Глазеет, как она круги по воде выписывает или в небе крылами машет, а сам шлепает по навозу и вокруг одни индюшки.

Что Лида ни делала — и даже если вообще ничего не делала, а просто тихо сидела или, как сейчас, дремала — оторвать от нее взгляд было трудно. А уж если улыбнется… Она всем улыбалась, и каждому по-разному. Серега это заметил, он про нее всё замечал. Ему тоже улыбалась, правда очень редко. За три недели только три раза. Он каждую из этих улыбок помнил.

Самое страшное что? Не то, что Лида никогда твоей не будет, об этом даже не мечталось. Страшно, что остальной мир, в котором Лиды нет, сделался еще поганей. Он и раньше-то был поганый, но Серега думал — это нормально, что жизнь серая, хмурая, муторная. Другая бывает только в кино. Или у богатых, кто в четырехкомнатных квартирах живет, в «жигулях» на дачу ездит.

Обычная жизнь — это как у них дома. Две комнаты на шестерых в коммуналке, конечно, не сахар, но многие ведь так. С отцом не повезло, лучше бы вообще никакого не было, ну так в ихнем дворе половина мужиков квасят, некоторые вообще не просыхают. Батя-то запивает трижды в месяц — после двух получек в артели и когда инвалидная пенсия. Раньше квасил суток по пять, сейчас пара дней — и всё, скисает, гнилой весь. Скорей бы уже сдох, паскуда.

Когда Серега то же самое сестре сказал, в сердцах, Танька пальцем у виска покрутила: «Ты чего? Он инвалид войны, у нас очередь на подходе. Помрет — нам на всех одну квартиру дадут, а так две: вам троим и нам». Права, конечно. Хоть поживет по-людски. Пускай без мужа и с двумя спиногрызами, но отдельно и без пьяного ора.

Сереге-то с матерью от козла безногого все равно никуда не деться. А ведь было время, давно, когда отец в рот не брал, держался. Сидел за столом серьезный, красивый, прямо на глазах из деталей собиралось чудо — настенные часы с кукушкой. Он тогда брал в артели работу на дом, руки у него хорошие. Глядя, как ловко они обходятся с инструментами, маленький Серега много чему научился. Что ног нет — за столом не видно, и легко было представить, что батя обыкновенный, как у других ребят, просто сидит.

Наверное, мать его таким и полюбила. Работала санитаркой в Подольске, в доме ветеранов — их всех, кто без обеих ног, после войны из Москвы убрали, чтоб не портили вид своими тележками. Батя еще и пел когда-то, на гармони душевно играл, пока ее не пропил. Танька старшая, она хорошего батю лет до двенадцати застала. Серега — до семи.

Там как вышло? Десять лет назад батю на улице окликнул кореш по госпиталю. В одной палате лежали, и ранения похожие — оба подорвались на минах. Но оперировали их в разные смены. Батин хирург то ли торопился, то ли что. Не стал возиться — оттяпал обе ноги выше колен. А корешу повезло. Ему не ампутировали.

И вот катит батя по Люблинской улице на своей подставке, утюжками от асфальта отталкивается. А тут этот. На своих двоих, в костюме-галстуке, в шляпе. И всё у него хорошо. Первый раз тогда батя выпил — как по такому поводу было не выпить. И всё, с тех пор не останавливался. А не будь той встречи, остался бы человеком. Не изгрыз бы себя злобой на судьбу. Хотя как на нее, суку, не злиться? Добила, дотоптала.

Очень возможно и даже скорее всего, что с Лидой судьба свела Серегу тоже из паскудства. А может и нет. Никак он не мог понять, лучше ему теперь стало жить или хуже. Но спросили бы: хочешь, Серега, отмотать назад — чтоб ничего этого не было? Ни за что на свете.

Это Серега так думал еще пять минут назад, стоя в темноте и раскуривая «Приму». А потом за кулисы зашли Лида со Славкой Дружининым. Клычову из темного закутка на фоне подсвеченного с той стороны занавеса их было хорошо видно. Чего-то Дружинин ей погудел. Она ойкнула, захлопала, кинулась ему на шею. А потом случилось такое, от чего стало ясно: то, что в жизни повстречалась Лида, это не удача, а беда. Вроде как у бати, когда он на улице встретил кореша. Раньше как-то еще можно было кататься на инвалидной тележке, а теперь жить стало невмоготу.

Всё на свете достается Дружининым. Ладно бы чистенькая житуха, башлевая непыльная работа и прочие ништяки. Но девушки, самые лучшие, тоже достаются им.

Заскрипел зубами. Лизнул обожженный сигаретой палец. Спокуха, Клычов. Завтра спектакль, больше ты ее никогда не увидишь. И перестанешь травить себе душу. Жизнь, уж какая она ни есть, только начинается.

Через месяц навсегда попрощаемся с гребаной школой. Завалят на экзаменах — обойдемся без аттестата. Нам в институты не поступать. С июля до ноября устроиться на нормальную работу с нормальной зарплатой, поднакопить мамке денег. Потом заберут в армию. А после видно будет. Куда-нибудь да вынесет.

Эти мысли в голове Клычова пролетели за секунду-другую, пока те двое шли к занавесу.

А потом, уже отодвинув полог, Лида на мгновение обернулась. Ее лицо было ярко освещено, и на нем возникла улыбка — особенная, специально для Сереги. В четвертый раз Лида ему так улыбнулась. Будто видела его всего, понимала до самого донышка и не брезговала, не отталкивала, а сулила что-то очень хорошее.

Да как же это — никогда ее больше не увидеть, растерянно подумал Клычов. И занавес, колыхнувшись, сомкнулся.