Они сидели вдвоем на верхней палубе, на корме, любовались закатом. Слева на траверзе горбатился Гибралтар, справа очень на него похожая, но менее знаменитая африканская гора, Лола забыла ее название.

Было спокойно, тихо и очень красиво. Водный простор поигрывал то розовыми, то желтыми, то багряными блестками. Третий год плавая по морям, по волнам, Лола ни разу не угодила в бурю. Маршрут «Аркадии» составляется таким образом, чтобы лайнер никогда не попадал в штормовые треки.

Кузина тоже была расслабленная, размягченная, с мечтательной полуулыбкой на лице, совсем не такая, как три дня назад, когда Лола встречала ее в римском аэропорту.

Самолет из Москвы сильно задерживался. В информации сказали, с «аэрофлотовскими» рейсами это обычная история. У русских вечно что-то не слава богу. А теплоход отплывал из Чивитавеккьи на рассвете. Лола уже собиралась позвонить в консьержерию, предупредить, что остается на берегу, догонит в следующем порту, в Малаге. Не бросать же Нору в Риме одну. Что она тут будет делать? Но самолет-таки прилетел, они успели даже прокатиться по Вечному Городу. Побывали у Испанской Лестницы, погуляли вокруг Колизея.

Норка была сначала пришибленная, заторможенная. Не только из-за задержки, но еще и потому, что у нее первая зарубежная поездка. В семьдесят семь лет! То у нее мать болела, то собаки не пускали, а потом, когда она наконец оказалась на нормальной работе, с выходными и отпуском, у них там ввели выездные визы, за границу стало ездить непросто.

— Боже мой, боже мой, — всё повторяла Нора, вертя головой. — Это еще прекрасней, чем я думала.

Глаза у нее блестели от слез, и Лола тоже расчувствовалась.

— У нас целых две недели. Я тебе столько всего покажу! — говорила она. — В Малаге чудесные музеи. В Лиссабоне свожу тебя в отличный клуб фаду. Следующая остановка — Бордо, я там знаю фантастический ресторан, три звезды. В Саутгемптоне теплоход стоит три дня, мы с тобой переберемся в Лондон, это самый лучший город на свете… Да помню я, помню, что у тебя только европейская виза, но наша консьержерия всё устроит, там работают маги-волшебники.

Назад в Москву сестра должна была улетать из Амстердама, но на сей счет у Лолы возникла идея. Очень большая. Волнующая.

Она пригласила Норку на две недели, но с нею было так классно, так тепло, что уже на второй день подумалось: а зачем нам расставаться?

Сразу же провела разведку — и оказалось, что вариант вполне реальный.

На одиннадцатой палубе после смерти старушки-датчанки освободилась квартира. Наследники выставили ее на продажу. Хотят два миллиона, но, если заплатить всю сумму сразу, без ипотечной заморочки, наверняка отдадут за полтора. Там, правда, всего 40 метров, спальня да маленький салончик, но у Норки в Москве тоже не Версаль.

Кузине о своем проекте Лола пока не говорила, нужно было выбрать правильный момент.

Прелесть корабельной жизни Норка уже оценила, пусть теперь начнет мысленно сравнивать здешний рай с той дырой, в которую она отсюда вернется. Лола предполагала, что на это понадобится еще денек-другой.

Как только Нора сама заговорит о том, как у них там тоскливо по сравнению с этой сказкой, тут и предложить ей королевский подарок. Ведь сестры же, никого ближе друг друга у обеих нет.

Представляла себе, как Норка обомлеет от подобной перспективы. Наверное, расплачется. Они обе расплачутся. Но, как сказано в романе «Война и мир», в сцене, где графиня Ростова выручает подругу юности, «слезы обеих были приятны». Это Лола сама с собой так иронизировала, но замечательная идея ее очень воодушевила.

Глядя, как солнце, сползая в Атлантический океан, окрашивает малиновым цветом Геркулесовы Столпы, Нора вдруг заговорила не про красивое, а про безобразное — про свой «Домвет номер один».

— Считается, что мы самый лучший из московских домветов, к нам очередь не только по муниципальной квоте, но и по платной. Но как же грустна и некрасива, даже безобразна российская старость. Знаешь, на что мне приходится тратить больше всего времени и нервов? На то, чтобы персонал не ощущал себя начальниками, хозяевами жизни нашего «контингента». Главное, мои старички и старушки сами провоцируют. Они всю жизнь вжимали голову в плечи, а тут попали в полную зависимость от сестер, парамедиков, администраторов. И начинают заискивать. Это очень развращает персонал. Мне постоянно приходится стыдить, корить, увещевать, объявлять выговоры. Уволить никого я не могу — работников на такую зарплату хрен найдешь, а волонтерство у нас из моды вышло… Но хуже всего, конечно, ситуация с медобслуживанием. У меня умирают, Лола. Часто. Те, кто мог бы еще пожить.

Нора лежала в удобном шезлонге, смотрела на один из лучших пейзажей планеты, но лицо у нее было несчастное.

— Потому что лекарства мы получаем по казенному регистру, а в нем дорогих импортных препаратов нет. Потому что собственный медицинский блок домвету не положен, только кабинет с дежурным терапевтом… А старость должна быть такой, как на твоей «Аркадии», плавучем острове счастья. Здесь старый человек живет у себя в квартире, со всех сторон окружен заботой и комфортом, к его услугам врачи любого профиля, внутри и снаружи невозможная красота. Рестораны на любой вкус, концерты, клубы, лекции, кружки. Путешествовать по возрасту уже трудно — так мир сам показывает тебе свои лучшие места, а ты смотришь на них с собственного балкона… А еще мне очень нравится, что на нижних палубах обычные каюты, обычная отпускная публика, там идет шумная, каникулярная жизнь. Можно спуститься в дискотеку, посмотреть, как у бассейнов шумят дети. А хочешь тишины — оставайся наверху, и никто тебя не потревожит… Я, конечно, понимаю, что и у вас мало кто может позволить себе такую роскошь, только миллионеры. Но когда-нибудь все старые люди будут плавать на счастливых кораблях-ритритах и любоваться закатом жизни…

Закат-то уже закончился, море погасло, воздух быстро темнел.

— А скоро на небо высыпят звезды, — вкрадчиво подхватила Лола. — Живя на суше я и не подозревала, сколько их и какие они яркие. Зато теперь стала большой специалисткой. Сижу допоздна с бокальчиком густого красного, от которого хорошо засыпаешь, смотрю вверх, здороваюсь со знакомыми. Привет, Венера. А вот и Кассиопея пожаловала. Салют, Марс… Помнишь, как мы в студии летали на Марс? Ты — вьетнамка Ан Чанг, я — американец Боб.

Она тихонько засмеялась, а Нора вдруг приподнялась на шезлонге.

— Послушай, сегодня ведь двадцать пятое!

— Да. И что?

— Как что! 25 мая 2032 года! Это же годовщина! Шестьдесят лет! Мы раньше собирались, помнишь? Последний раз во время СВО, в смысле украинской войны, по этому, как он назывался, по зуму. Помнишь, ты устроила тарарам, а потом разослала всем письмо, тогда у нас еще мейл нормально работал. Помнишь? Давайте не встречаться через десять лет, — написала ты. Кворум будет у покойников, а те, кто останется жив, своей рожей друг друга не порадуют.

— Помню, — кивнула Лола. — И в конце, чтобы порадовать Дружинина с Савчуком, приписала «Слава Украине!».

— Как же мы с тобой забыли про годовщину, — всё удивлялась Нора.

— Нам было о чем поговорить и без этой чепухи. Мы столько лет вживую не виделись.

Но про кворум — это интересно.

— А правда, — сказала Лола. — Сколько человек из нас осталось? Давай посчитаем. В семьдесят втором нас было… десять, да? Плюс папа. Папа умер в восьмидесятом. Клычова убили в 2002-м. Жанна умерла в двадцать втором, на операции…

Насчет остальных она была не уверена, запнулась.

Продолжила Нора:

— Максим Брыкин умер в двадцать третьем году, в лагере. Гена Щипок в двадцать четвертом, в Черногории. Я узнала с опозданием. В Москву откуда-то из Азии приезжал его сын, еще можно было запросто ездить туда-сюда. Позвонил, рассказал. Как-то неопределенно, без подробностей. Подозреваю, что Гена упился до смерти. Он мне один раз звонил из Черногории, сильно нетрезвый. Просто так, поговорить. Было ощущение, что набирает всех подряд, кто ответит… Помнишь, как он собирался лететь на Марс не по-театральному, а по-настоящему? Ужасно грустно…

— А что наша великая актриса? — спросила Лола. — Я давно перестала следить за тем, что у вас там снимают. Каково нашей королеве красоты стариться?

— Ты не слышала? — поразилась Нора. — Неужели я тебе не написала? Ах да, это же произошло, когда наши только-только отгородились «Кольчугой», а «Росснет» еще не наладили, и три месяца вообще не было международной связи. Лида покончила с собой.

Лола вскинулась, отставила коктейль.

— Что?! Наша лучезарная звезда? Покончила с собой?! Не может быть!

— У нее был быстро прогрессирующий рассеянный склероз. Приняла снотворное и уснула. Не захотела жить инвалидкой… Лежала в гробу, среди белых лилий, царственная, красивая. Из театра ее вынесли под аплодисменты. Муж сказал: жила королевой и ушла по-королевски.

Лола, которой уже не хватило пальцев одной руки, пробормотала:

— Действительно, кворум у покойников. Еще кто?

— Остальные слава богу живы. Про Дружинина ты, я думаю, в курсе. Он большой человек, кандидат в члены Политбюро, председатель Всероссийского Совета Ветеранов.

— Да, видела Славку на вашем официальном иконостасе — в нижнем ряду, с краю. Один из маленьких фюреров.

— Не такой уж маленький. И знаешь, он мне очень помогает. Просто даже фактом личного знакомства. Когда я в каком-нибудь высоком кабинете говорю, что могу позвонить Ростиславу Марленовичу Дружинину, сразу другое отношение. Между прочим с выездной визой Слава тоже посодействовал. Нет, он хороший.

— Кто там у нас еще был? Богомолка Морозенкова и упырь Савчук. Они где?

— Оба у меня. Катя по социальной квоте, я продвинула ее вне очереди. А Валеру попросили взять его домашние, по оплате. Им стало с ним тяжело, у него деменция. — Вдруг Нора встрепенулась. — Слушай, а давай все-таки устроим встречу студийцев! Прямо сейчас! Дружинина мы, конечно, не добудем, а Катю с Валерой можем! Нет, правда! Отправим запрос в Систему. Она проверит, не занесен ли ай-пи адрес в «блок-лист», это займет примерно полчаса. А мой зам пока найдет и приведет к монитору Катю с Валерой. У нас там сейчас как раз время вечернего досуга. Посмотришь на них, и они на тебя посмотрят. Валера по вечерам часто бывает в люцидном состоянии, всё понимает и помнит.

Лола заколебалась. Тяжелое, наверно, зрелище.

— А как ты позвонишь-то? Меня же не соединяет, когда я тебя набираю.

— Это потому что у тебя американский номер. А я позвоню с русского. Специально перед вылетом подала заявку на роуминг.

С другой стороны, любопытно посмотреть, какими они стали, подумала Лола.

— Окей. Звони.

Нора потыкала в свой китайский смартфон. Поздоровалась с каким-то Олегом. Спросила, всё ли в порядке. Довольно долго выслушивала ответ, уточняла что-то про ремонт в каком-то кеннеле, про перебои в поставке памперсов. Только после этого попросила привести в кабинет Екатерину Сергеевну из 58-го и Валерия Тарасовича из 94-го, предупредила о видеозвонке.

Потом они вернулись в квартиру. Лола отправила в уродский российский портал request, на экране замигала русская надпись «Ваш запрос обрабатывается».

Пока длится эта бодяга, позвонила стюарду, чтобы принес чаю.

Попросила сестру рассказать про Катьку и Валерку поподробнее.

— У Кати, не знаю, помнишь ты или нет, муж давно умер. До семидесяти она проработала в школе, потом начались проблемы со здоровьем, ушла. У нее четверо детей. Было. Но старший сын ушел на СВО, ему надо было выплачивать ипотеку. Погиб. Средний тогда же уехал за границу. Когда ввели «Кольчугу», связь с ним прервалась, и где он, Катя не знает. Очень за него переживает, но найти не пытается. Боится. Ну, ты знаешь Катю, она всего боится. И никому в домвете про сына-эмигранта не рассказывает, только про старшего, героя СВО… Жила она с семьей младшего сына, но там всё непросто. Чувствовала, что она им в тягость, мешает. Позвонила мне, попросила взять… Живет третий год. Вся стена в иконах. Ну, короче, Катя как Катя.

— А Савчук? Он же, я помню, был какой-то типа большой армейский генерал, на личном самолете, все дела.

— Не армейский. Он был в ЧВК «Вагнер». Помнишь, они в двадцать третьем путч устроили? У нас сейчас об этом вспоминать не разрешается.

— Конечно, помню. А потом всю вагнеровскую верхушку взорвали на самолете.

— Валера тоже должен был лететь, но у него случился инсульт, и он остался. Физически он потом восстановился, но психологическая травма дала толчок нейродегенерационному процессу. Реакция на потрясение. Он мне, наверное, раз сто — каждый раз шепотом, по страшному секрету — рассказал, как его спасло чудо. Потом забывает — и снова.

На экране сменилась надпись: «Соединение через 20 минут». Это значило, что request проверку прошел, сеанс санкционирован. Цифры помигивали.

Вдруг, под воздействием макаберных российских разговоров, Лоле подумалось: а зачем откладывать? Проведу-ка разговор прямо сейчас. Когда за окном каюты мерцает океан, а на мониторе мерцает суровая родина.

Двадцати минут на агитацию хватит. Потом включится депрессивная московская картинка и наглядно обозначит альтернативу.