— Норик, я хочу сказать тебе нечто очень важное. Выслушай, пожалуйста до конца. Не возражай, не спорь. Просто послушай.

Лицо у Лолы стало серьезным. И взволнованным. Видно было, что она действительно собирается говорить о чем-то важном.

Поэтому Нора выкинула из головы домветовские проблемы — как пробить лимит на памперсы, да куда переселить из кеннела собак на время ремонта. Кивнула. Приготовилась слушать.

— Давай начну с тебя. Сделаю overview твоей жизненной ситуации. Как это по-русски?

— Обзор.

— Да, обзор… Тебе 77 лет. Как и мне. Но про себя потом. Сначала про тебя. Сколько времени ты еще сможешь работать? Год, два, три? А что потом? Детей у тебя нет, ты совсем одна. Когда откажут силы или, не дай бог, подведет здоровье, куда ты денешься? Что тебя ждет? Твой собственный домвет, но уже в качестве пациентки. Место тебе за заслуги, конечно, предоставят. Но ты только что красочно описала, какое это унизительное существование. Ты попадешь в полную зависимость от бывших подчиненных. Тех самых, которым ты объявляла выговоры. И они — пускай не все, а некоторые — на тебе оттопчутся. Так уж устроены люди. Заведенные тобой правила поменяются, всё будет постепенно перекраиваться. Тебе это не понравится, но ты ничего не сможешь сделать. Последняя глава твоей жизни будет печальная, тоскливая и очень вероятно — не хочу каркать, но это ведь скорее всего неизбежно — она будет мучительной. И психологически, и физически. У вас же там «суверенная» медицина — ни нормальных лекарств, ни современных терапий, ни средств ухода.

— Как сказал Моруа, старость требует мужества, — вставила Нора, когда Лола на миг умолкла.

Она много об этом думала — о своем близком уже будущем. Да и как об этом не думать?

Лола поморщилась.

— Не требует старость никакого мужества! Старость требует денег, и больше ничего. Мне тоже 77 лет, как тебе известно. Но я собираюсь жить еще долго, и жить в свое удовольствие. Поплевывая в море с балкона моей каюты-«люкс», с тринадцатой палубы, и любуясь красивыми видами. Около кровати у меня две кнопки: рум-сервис и медикал имердженси. Каждое утро я неторопливо выбираю, какую кухню предпочту на обед, а какую на ужин. Или лучше заказать сюда, посидеть на балконе? Вот ты сейчас подумала: ишь, как она расхвасталась.

Нора ничего такого не подумала и сделала протестующий жест, но Лола нетерпеливо махнула рукой.

— Дослушай. Я не хвастаюсь, я хочу предложить тебе жить так же. Здесь, на корабле. Я куплю тебе каюту, и она станет твоим домом. Ты расстанешься с помойкой под названием «Россия». Мы будем вместе качаться по волнам. Здесь кстати качки почти никогда не бывает. Fin stabilizer system, стабилизатор качки. Будем разговаривать обо всем на свете, вспоминать жизнь, рубиться в бридж-клубе (я тебя научу), рисовать акварелью, фланировать по самым лучшим городам мира. Знаешь, я только в эти дни, с тобой, почувствовала: какое счастье быть не одной, а с родным человеком.

У Лолы под очками увлажнились глаза.

— …Я тебе что еще хочу сказать. Это с моей стороны никакая не благотворительность. Я вдруг поняла, что в этом парадизе мне чертовски одиноко. После того, как Маня сгинула без вести в проклятом Судане, в двадцать пятом, я совсем-совсем одна… Хорошо еще, что я не успела полюбить ее приемную дочку, я же видела девочку только по зуму. Иначе вообще с ума бы сошла. Она ведь тоже пропала…

У Норы защипало в носу. Последний раз она разговаривала с Маней перед самым падением Эль-Фашира, когда еще не прервалась связь, но мятежники уже подходили к городу. Маня как всегда излучала оптимизм, Фатимочка тоже сияла улыбкой, сверкала белыми зубками.

Норе повезло меньше — она-то успела Манину дочку полюбить. Фатимочка даже издали была солнышко…

Тряхнув головой — должно быть, тоже отгоняя воспоминания, Лола продолжила.

— Я думала, что так и доживу одна. Никого рядом больше никогда не будет. Даже радовалась этому… Что действительно требует мужества — так это одиночество. И вроде научилась, всё было нормально. А сейчас, с тобой, весь мой душевный комфорт потрескался. Норик, я не тебе — я себе хочу сделать подарок… Погляди вокруг. На то, что творится в мире. В твоей стране мрак и жуть. Ваш нацлидер будет править вечно. Даже когда сдохнет. У нас пресса спорит: это его показывают на экране или он уже умер, а показывают AI-avatar? Очень возможно. Да и остальной мир катится черт знает куда — тоска берет… Ну и пусть катится. А мы с тобой будем сидеть на террасе, читать друг другу стихи, которых кроме нас на этом огромном теплоходе никто не знает. И любоваться закатом.

В России всё не так уж ужасно, мысленно возразила Нора. Это со стороны кажется, что у нас мрак и жуть. Мрака, конечно, более чем достаточно. Но нормальные люди «Росснетвидение» не смотрят, оно для одноклеточных дебилов. Да нет, жить можно. И получше, чем в Советском Союзе. Магазины полные, очередей нет, коммунальные службы работают. Съездить в «недружественную страну» стало трудно, и их список все время увеличивается, но все же легче, чем из СССР в капстраны.

В чем Лола стопроцентно права — что возраст уже вялый. Мало сил.

Олег вполне справится и без меня, подумала Нора. Можно даже сказать, что она мешает ему, молодому еще мужчине, занять место, которого он безусловно заслуживает. Так что незаменимой Гульнору Шавкатовну Джамшидову назвать трудно. Это раньше, в собачьи времена, оставить ушастых инвалидов было не на кого, без нее они пропали бы, а сейчас все-таки учреждение. Вот она на две недели уехала — и ничего, работает.

Почему же я не приму Лолин подарок, спросила себя Нора. (А сразу, без малейших колебаний, было ясно, что с благодарностью откажется).

Что меня держит там, не отпускает? Неужели я сама превратилась в собаку, привыкшую сидеть на цепи?

Нет, скорее я белка. Которая в колесе. Если оно остановилось, что белке делать? Бывают белки, умеющие грызть скорлупки золотые, но я, увы, другой породы. Что я буду делать на этом чудесном корабле? Не работать, ни о ком не заботиться, с утра до вечера гулять по палубе и смотреть на горизонт? Приятно просуществовать подобным манером две недельки, отдохнуть, но жить так постоянно?

Лола ждала ответа, а Нора молчала. Кузина начала сердиться.

— Ты только не обманывай себя по части собственной святости, мать Тереза. Я читаю много литературы по психоанализу и могу поставить тебе безошибочный диагноз. У тебя, во-первых, Rescuer syndrome, «Синдром спасателя». Это когда человек компенсирует нереализованность личных планов стремлением кому-то помогать — даже если не просят. И испытывает фрустрацию, если эта помощь не востребована. А во-вторых, у тебя классический синдром co-dependency, созависимости. Тебе жизненно необходимо знать, что кто-то не может без тебя обходиться, ты способна ощущать собственную ценность только через заботу о ком-то другом, а без этого допинга твое существование утрачивает смысл.

Так и есть, подумала Нора. Я — созависимый спасатель. И мои личные планы остались нереализованными. Я даже и не помню, в чем они состояли. Но разве так уж важно, по какой причине человек совершает те или иные поступки? Значение имеет только, какие это поступки.

Она так и не успела ответить Лоле — на экране возникла картинка: знакомый кабинет, и на фоне полок с папками, рядышком, Савчук с Катей. Выжидательно смотрят.

Заулыбались. Но у Валеры глаза тусклые, устремленные в себя. Кажется, он не в адеквате, а заулыбался рефлекторно — просто потому что ожил монитор.

— Привет, граждане, — весело сказала Нора. — У нас, оказывается, сегодня очередная годовщина. Шестьдесят лет. Видите, с кем я? Лола, поздоровайся.

— Добрый вечер.

Лола на американский манер помахала рукой. Савчук не отреагировал, всё так же деревянно растягивал рот. Катя улыбнулась шире, закивала, беззвучно зашевелила губами.

— Черт, мы друг друга не слышим! — с досадой воскликнула Нора. — Этот поганый «чебурнет» вечно козлит. То изображение пропадает, то звук!

Сказала — и пожалела. Международные разговоры наверняка записывают. Еще накатают кляузу за очернение, попадешь в какой-нибудь из их «черных списков».

— Обычная история, — объяснила она Лоле. — Технические накладки. У меня во время созвонов с коллегами даже внутри страны такое часто бывает. А потом берет и налаживается.

Лола снова помахала.

— Давай пока просто на них посмотрим. Господи, какие же они невыносимо жалкие… Савчук прямо зомби. А наша простушка похожа знаешь на кого? Помнишь, в Текстильщиках, в подземном переходе, бабушка стояла, милостыню просила?

Улыбка у Лолы при этом стала совсем голливудской, Катя тоже залучилась всеми морщинами.

Нищенку из перехода Нора не помнила, а за Катю стало обидно. Одета она была скромно, но аккуратно. И улыбалась душевно, искренне.

Лолку же что-то понесло. Вид старых знакомых ее, кажется, потряс.

— Как же это странно. И страшно. Мы были юные, всё впереди. И вот половины уже нет, а эти есть, но такие, что лучше бы, ей-богу… — Не договорила. Всхлипнула. — Плюс Дружинин — сушеная мумия, живой труп. И мы с тобой, две одинокие старые дуры. Ни детей, ничего. Прожили жизнь, слетали на Марс. Злосчастное, бездарное поколение! Провалили всё, что только можно провалить. И свою жизнь просрали, и мир испортили. Если бы только в России. Везде! Бэби-бумеры, мать их. То есть не их, а нашу…

При этом она всё продолжала улыбаться, глядя на экран. Катя, как болванчик, ей кивала, Валера бессмысленно скалился. Ощущение от всего этого было жуткое.

Но вдруг Нора поняла, почему не хочет, не может уехать. Почему вернется туда, на ту сторону экрана.

— Всё это чепуха, — заговорила она сначала тихо, потом громче, убежденней. — Все эти термины. «Бэби-бумеры», «Поколение Икс», «Поколение Игрек», «Поколение Зет». Они… — Нора показала на монитор. Поправилась: — Не только Катя с Валерой. Все они. Все, кто еще живет, живет там… Это важно, что «там», потому что где человек живет, это определяет очень многое. Все они для меня «Поколение М». Мое поколение, понимаешь? Какими бы разными мы ни получились, как бы по-разному ни прожили свою жизнь, мы все братья и сестры по времени, в которое мы живем, и по месту, где мы живем. Кто-то мне очень нравится, кто-то очень не нравится, но я всех их люблю. Потому что они — мои. Мы вместе родились, вместе провели на Земле вот это время, наше время. И уходим… уйдем тоже вместе — кто-то на несколько лет раньше, кто-то позже. Но в одну и ту же эпоху. Это были мы. Наш мир, наша жизнь. Другой нет и не будет. То есть будет, но уже без нас… Лола, спасибо тебе, но я вернусь туда. Не потому что кому-то там нужна, а потому что…

Нора запнулась, подбирая слова, чтобы лучше объяснить.

— …Потому что мы — как листья, выросшие на одной ветке. Зазеленели, пожелтели, высохли. Один за другим с нее облетаем. И кто-то, кого заранее очень жалко, в конце концов останется один. Как у Пушкина в «Девятнадцатом октября». «Несчастный друг, средь новых поколений докучный гость и лишний, и чужой».

Наверно это будешь ты, подумала Нора, глядя на сестру. На твоем чудесном корабле, с идеальным уходом и медицинским обеспечением.

Подумала с содроганием. Представила столетнюю Лолу, надолго всех пережившую, окруженную людьми, для которых она будет обломком других времен.

Наверное, про то же подумала и Лола, но совсем не испугалась, а мечтательно улыбнулась.

Нет, оказалось, что сестра думает про другое.

— Помнишь, Норик, как мы готовились к экзаменам на филфак, переживали из-за «пятого пункта»? Я выучила наизусть пятьсот стихотворений. И «Девятнадцатое октября» тоже вызубрила, все шесть страниц. Помню до сих пор.

Она с выражением продекламировала:

— На то воля божья, — раздался из компьютера надтреснутый голосок. Это говорила Катя.

Включился звук!

С какого момента они нас слышат? — переполошилась Нора. Лолка же говорила ужасные вещи!

Но Катин взгляд был ясен, улыбка безмятежна.

Очнулся и Савчук.

Пропел:

Поморгал. Засмеялся тихим, дребезжащим смехом.