Всю ночь — то есть буквально всю — отмечали конец зачистки Мариуполя. Шеф, озорной человек, арендовал в Третьяковке зал Врубеля, потому что по случаю победы всем выплатили нехилые наградные. В рублях, а не в валюте противника. Ну и вообще красиво, когда столы накрыты среди шедевров живописи.

Однако возраст у Валерия Тарасовича был уже не тот. С молодыми орлами и даже с орлами среднего возраста наравне не поквасишь. Поэтому рано утром он был эвакуирован помощником с поля боя в состоянии «груза 300» — контуженном, полубессознательном. Из дороги домой запомнил только, как, проезжая по Кремлевской набережной, громко распевал «Утро красит нежным светом», а помощник просил петь потише. Окна открыты, из других машин смотрят, еще кто-нибудь снимет втихаря: военный начальник на солидном автомобиле, при мигалке, орет песни.

«Я не военный, я композитор, — веселился Валерий Тарасович. — Я Дунаевский, это моя песня. Хочу и пою».

Помощник Дима, непьющий спецназовец, спортсмен и ЗОЖовец, ходячий компьютер и эрудит, всё на свете знает, сказал на это, что песню «Москва майская» написал не Дунаевский, а Покрасс, слова Лебедева-Кумача.

Позывные «Дунаевский» Валерий Тарасович в свое время взял из советского патриотизма, в пику германодрочеру Вагнеру. Шефа это веселило. Свой «малый штаб» он называет Союзом Композиторов. Я тоже, говорит, музыкальный продюсер, Неиосиф Пригожин.

Еще одна его шутка про ближайших соратников, для очень узкого круга: Скотовод и Мясоруб. В смысле, один поставляет мясо, второй крутит мясо на котлеты. Слава и ордена достаются германскому композитору, а про советского композитора, слава тебе господи, кому не положено, знать не знает. Но при этом, как пелось в песне времен детства:

Валерий Тарасович в пожилом возрасте очень заценил старые песни. Они реально про главное. Мы — пилоты, небо наш родимый дом.

Самолет за последний месяц действительно стал родимым домом. В разъездах, то есть в разлётах Валерий Тарасович провел больше времени, чем в Москве. Но слово сдержал. Цифровые показатели обеспечиваются с опережением графика, и уже ясно, что поставленная задача, пятьдесят тысяч бойцов, будет выполнена.

Сейчас, конечно, запросы и параметры не сравнить с прежними. Тогда, для Африки и Сирии, приходилось отбирать зеков штучно — только тех, у кого боевой опыт или ценные навыки. И по зонам летал не личным самолетом, а рейсовым. Да еще каждого местного ФСИНовского барбоса надо было обработать, подогреть. Так себе удовольствие. Зато теперь прилетаешь падишахом, на личном «фальконе», встречают как высокое начальство, оказывают всестороннюю.

И главное впереди. Закончится пальба — композитор Вагнер поедет кормить мух цеце в Африку, на кой он тут нужен, а вот композитор Дунаевский исполнит песню «Широка страна моя родная». Потому что страна станет шире, прирастет лесами, полями и реками. И понадобятся руководящие кадры — управлять новыми просторами, отстраивать разрушенное, налаживать хозяйство. Это такие перспективы, такие возможности! Украинская фамилия «Савчук», а также место рождения отца, Харьковская область, окажутся серьезным плюсом.

Уже лежа в кровати, в спальне с плотно задвинутыми шторами, чтоб не слепило нахальное майское солнце, Валерий Тарасович сказал себе: с пьянкой надо завязывать. Когда пошла такая масть, обидно заработать инфаркт или инсульт. Всё, завязываю. Буду брать пример с моего образцово-показательного помощника.

Четкий Дима разбудил, как было велено, в семнадцать ноль ноль. Взбодрил энергетическим напитком, накормил горячим завтраком (или обедом?). Ровно в шесть, свежий и собранный, Валерий Тарасович уже садился в машину ехать на военный аэродром, с ветерком и мигалкой.

В десятый раз долбил Диме, чтоб не отходил от Игорька ни на шаг. Не давал ему лезть на передовую. И вообще: глаз не спускал.

Дима сказал: не беспокойтесь, я за вашего сына головой отвечаю. Так спокойно, убедительно сказал, что Валерий Тарасович беспокоиться почти перестал. На Димино слово можно положиться.

Помощника будет очень не хватать, но расставание, тьфу-тьфу-тьфу, ненадолго. Два, максимум три месяца, и оба вернутся. Вот у кого большое будущее — у талантливых молодых ребят вроде Игоря и Димы.

За сына, конечно, попсиховать придется. Понятно, что в атаки ему не ходить, но фронт есть фронт.

Валерий Тарасович решил лично сопроводить добровольца в Попасную, в штаб группы, чтобы проверить всё на месте. И, само собой, накрутить хвосты командирам. Если что — головой ответит не только Дима.

Но гордости за сына было больше, чем тревоги. Ведь сам придумал, не отец подсказал!

Идея, что говорить, мощная.

Пойти на СВО, получить боевую награду. С этим проблем не возникнет. «Героя» вряд ли, но уж «Орден мужества» — железно. И потом на таком лифте взлетай хоть до небес. В двадцать шесть лет перед Игорьком откроется дорога в очень большую жизнь.

На место Валерий Тарасович прибыл первым. Сел в салон, Диму отрядил на проходную встречать. Игорь был уже близко, позвонил с МКАДа. Последний день он провел со своей девушкой, это понятно. Но на аэродром ее не взял. И это тоже правильно. Парень вырос не слюнтяем.

Поджидая, Валерий Тарасович открыл ноут, посмотреть почту — и обнаружил там письмо от покойницы.

Сжалось сердце — ёлки, не к добру такой знак. Ведь Игорь не в командировку едет — на войну. А что если прилетит украинский дрон, или просочится диверсионная группа, да и просто — вокруг полно отморозков с оружием, папаня же их и вооружил.

Потому Валерий Тарасович и подключился к странному мероприятию. Проверить — не знак ли это, не предостережение ли судьбы.

Слушал, как Жанна вещает с того света, думал: права Мышкина, всё суета сует, никуда мы от смерти не денемся, но пока мы здесь, пока живем, надо не ныть, не стращать себя, а жить на полную катушку. Наслаждаться небом, деревьями и всем остальным.

Если это и был знак свыше, то очень своевременный. Укрепляющий душу.

Смотрел Валерий Тарасович в основном на Лиду.

Думал: судьба умнее меня. Знала, что такая в спутницы жизни не годится. Не для того рождена, не для того создана. Невозможно представить, чтобы она, как моя Ирина, заботливо собирала в дорогу, говорила: это сумка для тебя, там смена белья на случай, если все-таки переночуешь, вот здесь лекарства, не забудь вечером выпить капли от запора, а это сумка для Игорька, не доверяю я его Асе, у нее ветер в голове.

Вот какая должна быть жена. А Лида что? Как картина в музее. Полюбоваться, ощутить тягу к Прекрасному.

Монитор кстати похож на зал в Третьяковке. Врубелевские картины, на которые вчера насмотрелся, потом привиделись во сне, очень отчетливо. «Демон», «Гадалка», «Пан» (вылитый Генка Щипок). А посередке висела «Царевна Лебедь». Остановишься взглядом — на остальные картины и смотреть не захочешь.

Потом Лида запела, словно откуда-то узнала, что он задвинут на старых советских песнях.

Валерия Тарасовича понесло, закачало на волнах колдовского голоса, и он понял про Лиду и про жизнь то, чего раньше не понимал.

Да, с Царевной Лебедью не надо жить. Жизнь — она нечистая, мутная, злая. В конце концов обязательно обманет, предаст. И убьет, никуда не денешься.

Но очень нужно, чтобы ее серую мглу хоть изредка рассекал луч. Как тот, что сейчас осветил Лидино лицо, и оно зазолотилось, а волосы засеребрились. В каком-то забытом школьном стихотворении про это было… Сейчас… «И луч был светел, и голос был тонок».

Царевна Лебедь должна не быть все время рядом, а являться, когда без нее стало совсем серо. И она скажет: «Здравствуй, князь ты мой прекрасный, что ты тих, как день ненастный, опечалился чему?» «Не тужи, душа моя, это чудо знаю я».

И ты понимаешь, что всё наладится и устроится, всё будет хорошо.

Всё будет хорошо, сказал себе Валерий Тарасович, кивая усевшемуся через проход Игорьку. Всё будет очень хорошо.

Капитан, капитан, подтянитесь. Только смелым покоряются моря.