Слушая Генину речь, Лидия то и дело поглядывала на Сережин портрет. Удивлялась самой себе.

Во-первых, тому, что — только сейчас сообразила — у нее ни одной его фотографии не осталось. То есть, если покопаться в старых бумагах, может быть где-то и сыщутся, но никогда не возникало желания искать.

Во-вторых, оказывается, она успела подзабыть, каким Сережа был. Когда почему-либо вспоминала его, обычно по какой-нибудь ассоциации, в зрительной памяти возникало лицо, похожее на Стива Маккуина, а на самом деле сходство у них скорее стилистическое, такая суровая мужественность с флёром трагизма. Они и из жизни ушли примерно в одном возрасте.

Как всегда, от мыслей о другом человеке перешла к мыслям о себе. Подумала, что она все-таки нелюдь. Нормальная женщина сейчас расчувствовалась бы, всплакнула, а ощущение, которое испытывала Лидия, складывалось из двух компонентов: «неприятно» и «неинтересно». Умный Крёз, правда, говорит, что это архетипически женское свойство: фиксироваться на настоящем, а прошлое сбрасывать, как старое платье. Ты змейка, выползающая из прежней кожи, говорит он.

Не совсем так, сказала себе Лидия. Скорее я — аквариумная рыбка гуппи, меняющая окрас из-за освещения, состава воды или возраста. Теперешняя моя фамилия, уже третья по счету, символична: Farber по-немецки «та, которая окрашивает». Лид было несколько, и все разного цвета. Сначала была дурочка-девочка, которую уже трудно вспомнить, что-то оранжевое. Потом, с первым мужем, была дурочка-девушка, ее, скучно-малиновую, и вспоминать не хочется. Далее — уже взрослая дура, со вторым мужем, как его звали-то, ну который «Маленькая Любовь». Даже не сразу имя всплыло — Быстров, а ведь прожили несколько лет. Что-то такое пестренькое, с блестками. Потом была одинокая Лида, недолго, ягуарной расцветки. Десять лет с Сережей прожила Лида золотистая, звенящая. И звон был какой-то тревожный, со зловещинкой…

Нет, вспоминать тот период и ту себя определенно было неприятно. Похожее чувство Лидия испытала, когда после смерти мамы перебирала вещи и вдруг наткнулась на дневник, который вела в старших классах. Открыла, полистала — и не умилилась, а поморщилась. Господи, какая же дура, и совсем, совсем не я.

Вот и сейчас: с мужчиной на портрете жила какая-то другая женщина. Он умер, и та женщина вместе с ним. Ну их обоих.

Когда после Гениных слов все на нее посмотрели, Лидия, конечно, придала лицу соответствующее выражение (расиновская Андромаха в финальной сцене). Подошла, печально провела пальцем по фотографии, подержала паузу. Потом Жанна стала показывать снимки с того вечера. Лида смотрела на себя, еще довольно молодую и очень красивую, отстраненно, без сожаления.

Когда ей исполнилось пятьдесят, Крёз (они отмечали вдвоем) произнес речь. Не праздничную, а серьезную. «Феноменальная красота вроде твоей — наркотик, на который подсаживаешься. Когда его запас кончается, начинаются мучения и распад личности. Сила превращается в слабость. Давай-ка тебя выводить из этого состояния. Ты долго жила на дивиденды от внешности, но этот капитал иссякает. Пора осваивать доход от другого капитала — ума. Он у тебя есть, просто ты им за ненадобностью никогда не пользовалась».

Лидия тогда еще умной не была, поэтому ему поверила. Но теперь она знала, что многомудрый Фарбер каких-то вещей про женщин не понимает, он ведь в этой сфере скорее теоретик.

Женщина — если это настоящая женщина, а не «синий чулок» — развивает свой ум в двух жизненных ситуациях. Или если она существует сама по себе, в одиночестве. Или если делит жизнь с очень умным мужчиной, напитывается его соками и постепенно становится такой же. Я — стопроцентный вариант 2, поняла про себя умнеющая Лидия. Всегда была такой же, как мой мужчина. Пожив с Крёзом, даже Мерилин Монро научилась бы включать мозги.

И внезапно — встретилась глазами с Савчуком — подумалось: а прими я тогда предложение Валеры, стала бы такою же змеино-переливчатой.

Поежилась.

А ведь могла. В те ужасные дни (воспоминания все-таки нахлынули, никуда не денешься) она была раздавлена, потеряна, бездомна — дачу опечатала полиция, даже не позволили ничего оттуда взять.

Валера всё время был рядом. Она цеплялась за него, как утопающий за спасательный круг. Через неделю — нет, это был девятый день — Савчук сказал: «Понимаю, что рано и что так не делают, но я же вижу, как ты пугаешься будущего, поэтому решил не откладывать. Знай, что я буду с тобой столько, сколько ты захочешь. Каждый день и каждую ночь. У меня, конечно, нет возможностей создать тебе такую жизнь, как Серега, но твердо обещаю: ты ни в чем нуждаться не будешь. И будешь за мной, как за каменной стеной». Он очень хорошо это сказал. И если бы ограничился только словами, дал бы ей немного свыкнуться с таким поворотом жизни, очень возможно, что она стала бы Лидией Савчук. Но когда она в ответ нежно ему улыбнулась, с благодарностью погладила по плечу, Валера прижал ее к себе, стиснул, впился губами в рот — и Лида инстинктивно оттолкнула его, попятилась. Это было рано, неправильно, в тот момент абсолютно невозможно.

Лицо Савчука исказилось от обиды, и он, задыхаясь от ярости, зашипел всякие ужасные слова, которых она не запомнила. Впервые тогда увидела его по-настоящему: змея, как есть змея. И ядовитая. Он еще и замахнулся, чуть не ударил.

С того дня и вплоть до сегодняшнего Лида его ни разу не видела. И, конечно, давным-давно забыла, что на свете есть Валерий Савчук.

Вспомнила, только когда вошла сюда и увидела его.

Пухлое лицо, вокруг багровой лысины перышки седых волос. Неужели та дура могла хоть на миг допустить, что будет жить с таким мужчиной?

Савчук молча наклонил голову, она тоже кивнула — и всё. Но по нему было видно, что без разговора не обойдется. Соберется с духом и обязательно подойдет. Такой уж видно день: встреча с прошлым и несостоявшимся.

С первым мужем беседа прошла вполне мирно, по-чеховски. Дружинин — не Константин Треплев, не застрелится.

А в общем это даже приятно, сказала себе Лидия. Трое мужчин, которые тебя когда-то любили: один на фотографии и двое потрепанных, но живых, и по глазам видно — у обоих до конца не перегорело.

Искусство находить приятное почти во всякой ситуации Лидия освоила неплохо — это один из бонусов умной жизни. Своя прелесть есть и в дождливой погоде, и в автомобильных пробках, и даже в простуде, если нетяжелая. Недавно, простыв на съемках, несколько дней пролежала с температурой под тридцать восемь. Наслаждалась бездельем, смотрела старые хорошие фильмы, а Крёз вокруг нее хлопотал, ухаживал, готовил всякие вкусности.

Одно из его высказываний: «Умей получать наслаждение от того, что у тебя есть, и не угрызаться из-за того, чего у тебя нет. Всегда окажется, что у тебя есть очень многое, что ты чертовски богата».

В день, когда они поженились — без помпы, без приглашенных, только вдвоем, он сказал: «Ты поменяла фамилию, а я с сегодняшнего дня меняю имя. Отныне я — Крёз, царь лидийский, самый богатый человек всех времен. Потому что Лидия теперь моя».

Так она его с тех пор и звала.

В немолодом возрасте наконец повезло со спутником. Наверное, это главная удача всей жизни. Если бы не Фарбер, так и осталась бы безмозглой куклой, только с облупившимся личиком и поредевшими кудряшками. И не стала бы настоящей актрисой.

Фамилию Лидия сменила, потому что к прежней приклеился шлейф старых ролей, а от него надо было избавляться. Кроме того Крёз сказал, что новое имя или псевдоним для творческого человека вроде второго рождения. Этот прием активно использовали актеры театра Кабуки.

Играла Лидия теперь редко и роли брала только такие, на которых профессионально вырастаешь. Выбирал их, собственно, Крёз, его вкусу и чутью она доверяла полностью.

В кино за десять лет снялась только дважды, оба раза в «малобюджетниках», но и та, и другая картина получили призы.

Роли возрастные, еще с состаривающим гримом. Сначала это была Изергиль, мощная старуха с богатым прошлым. Молодую героиню в флэшбеках исполнила Олеся — Савчук бедную девочку бросил, она бедствовала.

А в прошлом году вышел очень достойный арт-хаусный фильм «Народная артистка СССР» — про пожилую Книппер-Чехову. 1937 год, ей от имени партии и правительства присуждают высокое звание, а она вспоминает совсем другое время. Ее планов в сценах из начала века нет, там съемка «субъективной камерой», Антона Павловича видно как бы глазами Ольги Леонардовны, и говорит он прямо в объектив, его лицо светится любовью, голос нежен и насмешлив. Всё построено на душераздирающем контрасте между этим прекрасным лицом и советскими номенклатурными рожами, между чеховским временем и сталинским.

В новом сценарии, который принес Крёз, очень необычном и интересном, называется «Дом, увитый плющом», роль не такая возрастная, как те, но тоже совсем не молодежная.

Сниматься так редко возможно только потому, что нет нужды добывать деньги. У Фарбера заработки нерегулярные. Ему самому хватило бы, он неприхотлив, но на обеспечение привычного уровня жизни жене их, конечно, недостало бы. И то, что Лидия существует без материальных проблем, за это спасибо Сереже. Она могла бы почаще вспоминать его хотя бы из благодарности. Стыдно.

Когда нотариус ознакомил Лиду с завещанием, она растрогалась, заплакала. Сережа всё предусмотрел, обо всём позаботился. Обеспечил до конца дней, сколько бы ни прожила.

Только поэтому они с Крёзом смогли устроить свою жизнь так, как им нравится.

Купили просторную квартиру в реконструированном старинном доме, бывшую коммуналку на четыре семьи. Поделили на ее половину и его половину. Посередине салон-столовая, совместная территория. Вечером, попив чаю и посмотрев фильм или сериал, каждый идет в своё личное пространство. У Крёза в кабинете все стены в книгах и спартанская спальня, у нее будуар и гардеробная в стиле ар-нуво. Обустроил всё Крёз, еще до того, как они расписались. По интерьерной части вкус у него тоже отличный.

Было запланировано, что бракосочетание они совместят с новосельем.

Приехали из ЗАГСа, был ужин при свечах, на двоих. Лидия волновалась, как девочка перед первым свиданием — у них с Фарбером кроме галантных поцелуев в щеку ничего пока не было. Она относила это за счет его деликатности, такой анти-Савчук.

И вдруг, допив чай, он стал прощаться, пожелал спокойной ночи — я, мол, к себе.

Потрясенная, Лида пробормотала:

— Мы …будем не вместе? Я тебе не нравлюсь? Как женщина? Но зачем же тогда…?

Он на нее изумленно воззрился. Смутился, что ему было совершенно несвойственно. В глазах ужас. Забормотал сбивчивое.

— Я думал… мы никогда не обсуждали, но я полагал… Что у нас молчаливое понимание… по этом поводу. Я ведь никогда не предпринимал попыток… И видел, что тебе это нравится… Боже, неужели я ошибся?

Никогда она не видела его таким растерянным.

Вдруг сообразила: он в пятьдесят лет холостяк и ни разу не был женат, про его любовниц в их насквозь сплетническом кругу тоже ничего не болтали. Как и про любовников — уж про это точно бы судачили.

— Я… асексуален, — пролепетал всегда хладнокровный, циничный, уверенный в себе Фарбер. — Такое вот редкое природное явление… Я был уверен, что тебе эта сторона жизни тоже не нужна. Во всех твоих эротических сценах чувствуется, что ты объект, а не субъект сексуальных вожделений. Что ты позволяешь себя обнимать, но тебе самой это не нужно… Неужели я ошибся? Какой кошмар…

Лида испытала несказанное, огромное облегчение. И в тот момент окончательно поняла, что их союз будет счастливым.

Крёз говорит: «Я тебя люблю как прекрасное произведение искусства или как чудо природы. Не спят же с „Моной Лизой“ или с восходом солнца».

При таких отношениях стариться необидно и нетрудно. Так же жил со своей женой другой умный человек — Бернард Шоу. Он — до девяносто четырех, она — до восьмидесяти шести.

За спиной раздались шаги. Неуверенные.

Савчук. Наконец решился.

Лидия стояла лицом к окну, смотрела на раскинувшийся внизу город. Не обернулась. Стало интересно, с чего Валерий начнет. Скорее всего, скажет что-нибудь нейтральное, словно той отвратительной сцены не было. Или просто покашляет, чтобы привлечь внимание?

Но Савчук удивил.

Он негромко заговорил так, словно знал: она догадалась, кто подошел. И словно они не расставались на десять лет.

— Ты ведь знаешь, ты поняла тогда, что я взбесился от любви. Я, Лида, очень сильно тебя любил, всю свою жизнь.

Теперь она обернулась. Посмотрела в его грустные, совсем не змеиные, а скорее собачьи глаза.

— …Мне дураку показалось, что наконец, тридцать лет спустя, жар-птица моя. Но она, то есть ты, обожгла да улетела, причем я по твоей реакции понял: ничего и никогда не будет. Ничего и никогда. Ну и у меня перед глазами всё почернело. Как в песне: «Думал, ты будешь со мной навсегда, а ты уходишь»… Я сюда знаешь зачем явился? Чтобы попросить у тебя прощения. Не держи на меня зла. Это всё, что мне нужно.

— Я про то, о чем ты говоришь, даже не вспоминаю, — честно ответила Лидия. — Прощено и забыто.

Ему хотелось сказать что-то еще. Тонкогубый рот подергивался.

— Знаешь, Лид, кто ты? Ты мой сон. Мне часто снилось, что я бегу за чем-то желанным, тяну руки, а догнать никак не могу. История всей моей жизни… — Печально усмехнулся. — Но теперь всё. Я старый, я больше не бегаю, у меня одышка и артрит. Да и ты не бежишь, ты взлетела. Не знаю почему и как, но вижу. Мне остается только махать тебе вслед рукой, любоваться красотой твоего полета и петь.

Он действительно тихонько запел:

Губы у Савчука улыбались, в глазах стояли слезы.

Это очень красиво, подумала Лидия. Когда очень некрасивый человек вдруг совершает нечто очень красивое, это особенно драгоценная, высокая красота.

А следующая мысль была: надо рассказать Крёзу про эту идею — Красота Некрасивого.

Понравилось ей и то, что Валерий не стал затягивать момент. Сказал, что собирался — и вернулся к остальным.

А Лидия снова повернулась к стеклянной стене, еще посмотреть на город.

Он тоже был некрасивый, не Париж и не Венеция. Чем-то похожий на Савчука. Жутковатый, опасный, непредсказуемый, но сейчас медная от заходящего солнца река переливалась и сияла, сталинский небоскреб походил на готический сказочный замок, и над ним тянулась белая полоса — след от самолета, словно отчерчивающий земной город от небесных сфер.

В сценарии «Дом, увитый плющом» постаревшая Маргарита в разговоре с Мастером вспоминает, как они прощались с Москвой.

Она говорит: «Черный покров отнесло в сторону, я на скаку обернулась и увидела, что сзади нет не только разноцветных башен с разворачивающимся над ними аэропланом, но нет уже давно и самого города, который ушел в землю и оставил по себе только туман».