Возвращаясь наверх после разговора с Брыкиным, Валерий Тарасович думал о том, какая непредсказуемая штука жизнь. То схватит за шкирку, сунет мордой в воду, и пускаешь пузыри, захлебываешься, думаешь карачун, то вдруг вытащит обратно, даст вдохнуть воздуха, но не успеешь обрадоваться — пихает обратно, и ты опять уверен — тебе кранты, а она снова сменит гнев на милость, да еще подкинет вверх, и вдруг взлетаешь к небу.

Нет, вот на что это похоже. Когда-то перспективного курсанта Валеру Савчука определили в сверхсекретную группу подготовки кадров для легендарного Тринадцатого отдела — «тайные операции». В конце концов отсеяли, не прошел по физданным, но и слава богу. Иначе давно сгинул бы в Афганистане, Анголе или еще какой-нибудь жопе мира. Среди прочего, на практических занятиях по технике «усиленного допроса», обучали так называемой «водотерапии»: суешь объект головой в ванну, даешь побулькать, наглотаться, попрощаться с жизнью, потом вытаскиваешь, позволяешь подышать — и снова, пока не ответит на заданный вопрос.

Главный вопрос, чистосердечного ответа на который от Валерия Тарасовича добивалась жестокая, но знающая свое дело жизнь, он сумел сформулировать только в сильно немолодом возрасте. Выражаясь литературно, на склоне лет.

Вопрос звучал так: ты, Валера, слабак или нет? Если тебя уронить, да еще сапогом наступить, будешь смирно лежать, пыль глотать или вывернешься?

Мордой в грязь жизнь тыкала дважды. Сначала в девяносто первом — он тогда чуть не спился. Потом в две тысячи втором, когда произошла история с Серегой.

После нее стал Савчук не нужен — и выкинули, как использованный гондон. Ну как — выкинули? Если человек не предатель или какая-нибудь последняя гадина, а просто не справился, накосячил, Контора его совсем уж в утиль не сдает, просто понижает категорию полезности.

Долгих девять лет Валерий Тарасович провел мордой в воде, пробулькал мелкими пузырями. Сначала референтом в Пенсионном Фонде, последние два года советником в мэрии. Обе должности были кефирные — без ресурса, без рычагов. Единственное, за что его ценили на обеих работах — что приносил инсайды из Конторы, а туда, в свою очередь тоже докладывал, поставлял сведения. Труфальдино из Бергамо, слуга двух господ. Конечно, не голодал, особенно в мэрии — завел какие-никакие связи в разных департаментах, клевал курочкой зернышки, но в общем и целом поставил на себе крест. Не жил — доживал. Лежал под сапогом, не трепыхался.

Но в минувшем декабре, когда Москву затрясло-заколотило, Валерий Тарасович словно очнулся. И наконец дал жизни правильный ответ на ее главный вопрос.

Самое лучшее время для взлета — когда наверху бардак и растерянность, высокое начальство никак не может решить, в какую сторону поворачивать.

В мэрии заметались, потому что из Администрации слали то одни сигналы, то другие. В Конторе тоже задергались, вспомнили, как в девяносто первом на Лубянской площади валили Железного Феликса.

Но скромный советник В.Т. Савчук не растерялся. Увидел, что есть хорошая вакансия — и занял ее. Пригодился труфальдинский опыт. А также факт давнего знакомства с гражданином М. Брыкиным, кипучим деятелем протестного движения.

Валерий Тарасович проявил себя на основном месте работы — попосредничал по части согласования демонстраций-митингов, чтобы они не переросли в «оранжевую революцию», а еще важнее — резко поднял свой рейтинг в Конторе: обеспечивал ее надежной информацией из первоисточника.

И это было только начало. Когда доказал свою полезность, стал не только информировать, но и выступать с инициативами. Одна из них очень заинтересовала нового Куратора: сформировать народные дружины из простых людей, возмущенных оппозиционными беспорядками. «Простых людей» Валерий Тарасович обеспечил по старым, еще клычовских времен связям. Очень хорошо выдвинулся по этой перспективной линии.

Вторая идея — поработать с националистическим сектором протестантов заинтересовала Администрацию, и Валерия Тарасовича стали приглашать на совещания нешуточного уровня.

Созревала и третья идея, выросшая из двух первых. Очень большая. Ее Савчук пока мысленно дорабатывал, изучал международный опыт.

Государству очень полезно иметь неофициальную, проходящую по «серому» бюджету силовую структуру, которую не связывают регламенты, отчеты, казенные правила. Вроде американских PMC, private military companies. Валерий Тарасович, конечно, фигура не того масштаба, чтобы запустить такой мегапроект, но можно увлечь им Куратора, а себе забить нишу по линии рекрутинга — например, организовать «прогон» по тюрьмам и зонам и потом фильтровать контингент. Слава богу, опыт и контакты имеются. Большое дело, очень большое.

Но прежде чем подниматься на следующий этаж, нужно закончить работу на данном этаже: довести до конца зачистку Москвы от оранжевой заразы.

Про этажи Валерий Тарасович подумал, потому что лифт все время останавливался. Труженики капитализма, несмотря на вечер пятницы, ковали прибавочную стоимость.

На девятнадцатом, где начинаются офисы компании «Калинка инвестментс», вошла деловая дама, уставилась в планшет. А Валерий Тарасович — на нее.

Мысль повернула в другую сторону.

Специфика российского бизнеса в том, что двигают его в основном мужчины. Эмансипация до родных калинок-рябинок пока не докатилась. Ухватистые бабы вроде Жанны Мышкиной или вот этой фифы редкость.

А фифа очень ничего себе. Молодая, тридцать с небольшим. Красивая, следит за собой. Стильное платье за немалые тыщи. Но при этом сразу видно: акула. Если что, откусит руку до локтя. Русская женщина двадцать первого века, интересного.

На двадцать первом этаже женщина двадцать первого века вышла, и Валерий Тарасович стал думать про русскую женщину двадцатого века. Про Лиду.

Совсем не так представлял он себе их встречу. Готовился увидеть ту, прежнюю Лиду, только постаревшую-пообветшавшую. А она снова, в который раз, преобразилась — не узнать.

Нужно подойти к ней, поговорить.

Почему нужно, Валерий Тарасович и сам не знал. Но его опять, как до звонка Брыкина, стало потряхивать. Это началось с первой же секунды, как только Лида вошла. Савчук встретился с ней глазами и поскорей отвернулся. Так накатило — аж зубы стиснул.

Плохо они расстались, очень плохо. Первое время он ждал — Лида одумается, опомнится, позвонит. Может быть, даже попросит прощения. Воображал, как заставит ее немного поизвиваться, а потом, конечно, простит. Но когда стало ясно, что она в нем не нуждается и никогда нуждаться не будет, приказал себе перевернуть эту страницу, выдрать из книги своей жизни, скомкать и выкинуть. (Именно на такой пафосной ноте себе и говорил — вот на каком был надрыве). Утешал себя: невелика утрата — погасшая звезда, развалина Парфенона.

В сердцах оттоптался на ни в чем не повинной «эрзац» Лиде. Выгнал бедную Олеську взашей, с голой задницей — просто за то, что слишком напоминала об оригинале. Кроме того девочка обходилась недешево, а при сократившихся материальных возможностях стало не до шика.

Со временем рана зажила, Валерий Тарасович про Лиду вспоминать почти перестал. Прежде всего потому, что наконец появилась собственная семья, хорошая.

В эпоху Пенсионного Фонда сошелся с тамошней завотдела, очень умной, интересной женщиной. Ирину жизнь тоже поклевала. В девяносто седьмом у нее грохнули мужа, с кем-то не поделил бизнес, и осталась она, никогда не работавшая, ни в чем прежде не нуждавшаяся, без гроша, с годовалым сыном. Научилась жить сама, и основательно научилась. В Фонде через нее прокручивалось немало серьезных дел. Валерий Тарасович тоже в них участвовал.

Короче почувствовали друг в друге родственную душу, возникла идея жить вместе. Ирина предупредила: всё прощу, кроме одного — не обижай моего Игорька.

Валерий Тарасович пообещал и слово сдержал. Воспитал как родного сына. И полюбил. Парень золотой, далеко пойдет. Очень похож на Валерку в том же возрасте. Есть в нем внутренний голод, мотор жизненного успеха.

Расписываться они не стали — из практических соображений. Предчувствовали, что это однажды пригодится.

Сейчас, когда впереди замаячили большие перспективы, Ирина со службы уйдет, откроет ООО, и все оплаты-контракты пойдут через компанию. Никто не уцепит, не подкопается. Не родственница, и фамилия другая.

На эту тему — каким путем лучше идти в жизни, по бизнесу или по госслужбе — недавно поговорили с сыном. Путей, собственно, не два, а три. И вопрос стоял так: куда Игорьку следующим летом поступать — на факультет бизнеса и менеджмента в Высшую Школу экономики, в Российскую академию государственной службы или в Академию ФСБ. Кем стать — хитрованом Алешей Поповичем, боярином Добрыней Никитичем или богатырем Ильей Муромцем.

Содержательно поговорили.

Сначала Валерий Тарасович с удовольствием послушал, как Игорь рассуждает вслух. Академию ФСБ отмел — человек, работающий в Конторе, получает большие возможности, но всегда у кого-то на поводке, сам себе не хозяин. Госслужба — дорога верная, но без мощного папаши быстро по ней не поедешь. «Ты, батя, — без обид — конечно, не шахтер с Кузбасса, но и не министр, не депутат. Буду двадцать лет за такими, как Мишка, портфель таскать». Мишка — парень из его класса, сын замглавы Администрации. Уже сейчас знает, где и кем будет работать после института.

Савчук не то что не обиделся — испытал чувство гордости. Сам он в шестнадцать лет таким башковитым не был. «Поэтому думаю пойти по бизнесу, — продолжил сын. — Поучусь экономике-финансам, наберусь опыта в какой-нибудь хорошей фирме, а потом запущу собственное дело, и никого надо мной не будет». Любо-дорого было послушать.

Но потом Валерий Тарасович объяснил, что его обстоятельства в скором времени изменятся к лучшему и он будет весить побольше иного депутата. А бизнесом в складывающихся условиях лучше заниматься не напрямую. Сейчас не девяностые годы и даже не двухтысячные. Так уже не получится — что ты сам себе предприниматель, и над тобой никого. Государство окрепло и окрепнет еще. Никакого мало-мальски серьезного бизнеса без поддержки сверху не построишь.

Игорь всё схватил на лету, разжевывать не пришлось. Если так, сказал, буду нацеливаться на РАНХ.

Родная кровь — дело хорошее, кто спорит, но гораздо важнее родная душа. Когда общаешься с сыном на одном языке и даже необязательно проговаривать всё вслух. Это счастье.

Вот почему Валерий Тарасович сегодня ехал в Сити с приятным, уверенным чувством. И думать про Лиду себе не запрещал.

Хорошее у них будет рандеву, правильное. Для мужчины на подъеме 57 лет — золотой возраст, еще много всякого впереди. Для женщины — всё, привет, отцвели уж давно хризантемы в саду.

Лида где-то там немножко снимается, почему-то под дурацким псевдонимом, но в прессе ее поминают редко, в телевизоре ее вообще не видно. И от красоты, надо полагать, мало что осталось. Встреча будет короткая и символическая, как в метро на эскалаторе: он едет вверх, она — вниз.

Но вышло не как в метро, а как в романсе. «Я встретил вас, и всё былое в отжившем сердце ожило». Валерий Тарасович сделал открытие, о котором не читал ни в каких книгах. Настоящие красавицы не стареют, они переходят из одной красоты в другую.

Нынешнюю Лиду хотелось не сжать в объятьях, не заставить стонать и охать, хотелось просто на нее смотреть, чувствовать на себе ее взгляд. Но она улыбалась всем кроме Валерия Тарасовича. Не забыла. Не простила.

Он тоже поглядывал на нее, только украдкой. Даже теперь, когда вернулся снизу, твердо решив, что подойдет и заговорит — посмотрел на нее издали.

И опять закоченел.

Хуже всего, что она — он только сейчас понял — того же типа, что Ирина. Миниатюрная, но при этом не хрупкая, а хрустально твердая. Лицо будто вырезанное из камня — как маленькие античные профили у нее на серьгах и медальоне, они называются «камеи». Только Ирина похожа на маленького, проворного хищника, вроде хорька или куницы, а Лида — на алебастровую скульптуру. Никакой проворности, только величавость. Была царевной, стала царицей. Такою и останется. Где там Ирине…

Он вздрогнул. Это Гена ударил вилкой по бокалу.

— Девочки, мальчики, внимание! Позвонил Макс Брыкин. Они с Катей поехали… неважно куда. В общем не вернутся. А Лоле прислала СМСку Нора Джамшидова, она приехать не сможет. Так что ждать больше некого. Остаемся вшестером. Я хочу сказать несколько слов. Про Сережу. Ради которого мы сегодня собрались.

Щипок показал на стол с портретом. Видно было: человек волнуется.

— …Сразу, чтоб не замалчивать. Я читал, и вы тоже читали, что тогда писали в газетах. Не знаю, правда это или нет. И честно вам скажу: мне всё равно. — И еще раз, с нажимом: — Мне — всё — равно. Для меня Сережа Клычов — волшебник, изменивший всю мою жизнь. И я пока жив, буду ему благодарен. Не знаю, помните вы или нет, как мы тогда крутили рулетку? И как приз достался мне? Жанна, ты в курсе.

Повернулся к Мышкиной. Та кивнула.

А Валерий Тарасович ничего такого не припоминал. Он в тот, мягко говоря, незабываемый вечер был на таком нерве, что выхватывал окружающую действительность кусками — половины не видел, не слышал.

— Я тогда здорово надрался, — продолжил Гена. — Добрался домой — рухнул, не раздеваясь. А утром нащупал в кармане толстый конверт. Внутри сотенные долларовые купюры, целая пачка. Ничего не понимаю — сон что ли. А потом вспомнил: мне же вчера повезло. Впервые в жизни повезло! Понимаете, дело было не в деньгах. Я бы их тоже пропил. Дело в том, что я… — Щипок задрожал голосом. — …Я вдруг понял, что судьба дает мне шанс. Всё изменить. Запрограммировать какую-то другую жизнь… Деньги, конечно, тоже помогли. Закупил хорошее железо, нанял пару толковых ребят. Но дело было не в деньгах. Дело было в Чуде… Потом, несколько лет спустя, Жанна мне рассказала. Сережа специально велел ей остановить рулетку так, чтобы приз достался мне. Но это не отменяет Чуда. По мне рукотворное Чудо еще драгоценней, чем волшебное… Я вам вот что скажу. Главное мое открытие в жизни такое. Чудеса нужно создавать. Иначе они ниоткуда не возьмутся. Я стараюсь. Иногда даже получается… Давайте за это и выпьем: чтобы кто-то для нас творил чудеса, и чтобы мы их тоже творили!

Он поднял бокал.

— Здесь как минимум два человека, которые знали Сережу лучше всех. С ними я и хочу чокнуться в первую очередь. Валер, ты был ему другом.

Подошел, звякнул стеклом о стекло.

Валерий Тарасович заморгал.

— И, конечно, ты, Лида. Он тебя любил. Светлая ему память.

Стряхнув с ресницы соринку, Валерий Тарасович посмотрел на Лиду.

Лицо у нее было неподвижное — в точности как на ее резном медальоне.