— С ума сойти! Тетя Белла тут моложе, чем была, — поразилась Нора, разглядывая мамины фотографии со свадьбы.

Лола вздохнула.

— Не говори, завидки берут. За три года моя Клеопатра сменила трех бойфрендов. С двумя просто встречалась, а Джейкоб, он вообще-то бывший Яков Маркович, сделал ей предложение. Выглядит он, сама видишь, максимум на пятьдесят пять.

— Это на ваш американский взгляд. У нас мужчины такие в сорок пять.

— В общем, у мамочки третья молодость, притом что двух первых не было. «На склоне лет я сызнова живу». Сравниваю с собой — депрессую. У меня за всю жизнь был один не любивший любовник да один, как выяснилось, тоже не любивший муж.

Ляпнула — и прикусила язык. У Норки-то вообще никогда никого не было.

Но та не обратила внимания. Заинтересовалась мужем.

— Ты про свой развод тогда толком не объяснила. Что у вас произошло?

— Обычная пошлая история. Случайно узнала, что Горовиц трахает пациентку. Он помимо всего прочего еще и дурак. Ты знаешь, я у него была medical secretary — все аппойнтментс через меня. Что это, смотрю, мисс Фернандес к нему на прием зачастила, причем всякий раз, когда он меня отправляет или в иншуранс, или в налоговую, или еще куда-нибудь. Знойная такая сисястая пуэрториканка, мечта бруклинского задрота. Я установила у него в кабинете бэби-монитор с видеозаписью. Полюбовалась на хоум-порно. Ну и на фиг, думаю, ты мне такой нужен? Не то чтоб у нас был брак по безумной любви.

— Ты его не любила? А зачем вышла?

— Слушай, я когда к нему в кабинет устроилась работать, у меня вообще ничего не было. Снимала с подругой студио на двоих, в Бронксе, у черта на куличках. А у Горовица частная практика, машина «олдсмобиль», двухэтажная квартира. Ты не представляешь, как мне всего этого хотелось — нормальной жизни, не считать центы, ну и вообще всего. По тогдашним моим обстоятельствам он казался мне прямо Рокфеллером. Что ты смотришь с суровым осуждением? Мне было почти тридцать, большой любви, да и маленькой я уже не ждала. А этот гусь рассудил, что будет очень удобно: секретарша на него будет пахать без нормированного рабочего дня, зарплату платишь собственной семье, а заодно всегда можно вдуть. Он был фетишист, Горовиц. Заводился только в медицинском кабинете. Дома мы почти никогда сексом не занимались, а вот по-быстрому, пока пациенты ждут за дверью — это за милую душу.

Норкины глаза под очками замигали. Должно быть, представила себе эту картину.

— И что ты? Забрала дочку и ушла?

— Вот еще. Я его ушла. И ободрала как липку. У меня был классный лойер. С видеозаписью, сказал, ваш муж не открутится. Секс с пациенткой — это гудбай лицензия. Всё отдаст, не пикнет. Так что получаю саппорт на себя и Машку плюс еще он мортгидж выплачивает. Ездит теперь на «форде», Казанова в белом халате. Снимает ван-бедрум.

— Это однокомнатная? Как моя?

Лола обвела взглядом Норкин апартамент, расстраивать кузину не стала.

— Примерно.

Надо было, конечно, поселиться в отеле. Не пришлось бы ездить из этого Конькова, жрать Норкины с позволения сказать завтраки, переживать, что согнала родственницу с дивана на раскладушку. Еще и псиной всё пропахло.

Господи, а ведь я когда-то тоже так жила! Все так жили. И продолжают. Нет, у них тут стало намного хуже, чем было.

Москву она запомнила совсем не такой. Десять лет назад, когда уезжала, город был сероватый-тускловатый, но по крайней мере чистый. И в нем был порядок, даже слишком много порядка — до удушья.

А сейчас ехала из Шереметьева, похожего на полутемный сарай, и думала: это не Москва, это какая-то Манила, только без ярких красок и зелени. Но по Маниле едешь в круизном автобусе, а не в прокуренном ветхом такси. По всей улице Горького (она у них теперь Тверская) стояли плохо одетые люди, продавали с рук всякую мелочь. На светофоре около Художественного театра на самой кромке тротуара бабушка держала в одной руке два пучка зеленого лука, в другой банку сгущенки. На кино про гражданскую войну — вот на что это похоже, подумала Лола.

У Норки в комнате весь подоконник тоже был заставлен банками, в которых рос лук. Она сказала, до появления весенней зелени многие так добирают витаминов.

— А дядю Володю она вспоминает? — спросила сестра.

— По-моему нет. Мама вообще прошлое никогда не вспоминает, по крайней мере вслух. Счастливое устройство психики, такое вечное here and now. Помогает адаптироваться к любой ситуации. Когда я их четыре года назад — спасибо Горовицу — смогла перетащить в Америку, папа сразу как-то съежился, стал хворать. Мама тоже будто заледенела. Потом он умирает… Ну, ты помнишь, как я тебе по телефону истерила: что я наделала, сорвала стариков, папу угробила, с мамой вообще непонятно, как теперь будет. А она, представь себе, встряхнулась. Огляделась. И — как спящая красавица из гроба. По американским понятиям ее 62 года — это самое начало золотого возраста. Медовый месяц у нее в Акапулько, представляешь?

Норка взглянула на часы.

— Ладно, мне пора. А то пока я в Люблино, пока оттуда к вам…

— Неужели нельзя завтра съездить?

— Татьяна Прокофьевна попросила сегодня. Наверно маме стало хуже.

Лоле стало стыдно, что она так и не навестила тетю, только передала подарки. Зрелище наверняка тяжелое, но нельзя быть такой свиньей.

— В следующий раз вместе съездим, — пообещала она.

— Не нужно. Она до такой степени замкнута на себе, что может не вспомнить, кто ты такая.

Нора пообнималась со своей дворнягой, вставшей на задние лапы. Сказала ей, будто барбосина могла понять:

— Стеша, остаешься с Лолой. Потом побудешь одна. Веди себя хорошо.

Ушла.

Стеша тяжело, совсем по-человечьи вздохнула, отправилась в свой угол. На Лолу она внимания обращала мало. Когда знакомились, обнюхала и отошла, даже не вильнув хвостом. Наверное, воспринимала Лолино гостевание как вторжение на свою территорию.

Бедная Норка, подумала Лола. Она очень хорошая, добрая, в ней бездна душевной щедрости и любви. Но вся любовь достается собаке. У меня хоть Машка есть. Правда, отдачи от нее меньше, чем от дворняги. Папочка запросто перекупает дочулю своими подарками. Какую закатила истерику, маленькая засранка, когда, поддавшись нежности, спросила у нее: а может поедешь со мной в Россию? Горовиц ей наобещал и «Диснейленд», и крокодиловую ферму, и еще бог знает что. Портит ребенка, скотина. Приучает к продажности, с малых лет.

А вот Норка больше всего обрадовалась не лэптопу «Тосиба», который даже на сейле стоил больше тысячи, а пятидолларовому антиблошиному ошейнику.

В первый же вечер, подавленная видом московской разрухи, да поглядев на Норкину конуру, Лола сказала: слушай, плюнь ты на эту жизнь, переезжай ко мне. Сделаем тебе гринкарту, поступишь на курсы медсестер — твой дар заботы пригодится, и зарплата хорошая. Норка посмотрела, как на полоумную. Какая, говорит, медсестра, ты что? Мне предлагают докторскую писать, по братьям Жемчужниковым. Сейчас она в своей богадельне получает десять долларов в месяц, а защитится — будет загребать все пятнадцать. Как они тут выживают — загадка.

Лола, конечно, следила за новостями с родины. Несколько лет про СССР много писали и говорили: Perestroika, Горбачев. Испытывала смешанные чувства — с одной стороны радовалась, с другой, пожалуй, что завидовала. Как в детстве, когда уехала из пионерлагеря после второй смены, а в августе, в третью смену у них там и праздники, и конкурсы, и дожди закончились. Но в последние месяцы Россия вышла из моды. По телевизору если и показывали, то очереди, пустые прилавки в государственных магазинах и безумные ценники в кооперативных. Знакомые, побывавшие в Москве, говорили, что со ста долларами в кармане чувствуешь себя там миллионером. На Лолу опять накатили смешанные чувства, тоже некрасивые. И жалко, что им там свобода выходит боком, и утешительно. Привыкла считать себя неудачницей, ни мужа, ни бойфренда, ни счастья, сплошные «покой и воля», а получается, что жизнь все-таки удалась.

На самом деле, если быть с собой безжалостно откровенной, посетить родное пепелище захотелось именно из-за этого — чтобы избавиться от лузер-комплекса. У Горовица как раз отпуск, по условиям развода на это время Машку забирает он. Лола хотела, как обычно, слетать в Европу или на Карибы, но вместо этого купила билет «Аэрофлота».

И ведь сработало! Ностальгии никакой Лола не испытала, но Шпаликов ошибается со своим «никогда не возвращайтесь в прежние места». То есть, «если пепелище выглядит вполне», возвращаться действительно не стоит. Однако пепелище выглядело кошмарно, Москва превратилась в город третьего мира, и, как ни стыдно, это очень повысило Лолин жизненный тонус. Норке можно врать сколько угодно, что на Горовица наплевать, без него только лучше, но себя ведь не обманешь.

Пешком по улицам Лола предпочитала не гулять, они выглядели небезопасно. Общественным транспортом тем более не пользовалась. Наняла Норкиного знакомого, доктора филнаук, подрабатывавшего извозом, и каталась по городу на машине, под культурные разговоры. К сожалению, в романтическом смысле этот Лев Константинович интереса не представлял. Бесполый интеллигентный мямля. Лола знала про себя, что ее тянет к мужчинам другого сорта. Шринк сказал, этот паттерн называется «limerence» — когда привлекательными кажутся эмоционально неапроприируемые партнеры, которые сулят драму или игнор, что воспринимается подсознанием как приключение и интенсифицирует переживания. Женский опыт, правда, мягко говоря, невелик. За 37 лет всего три связи, причем одна продолжалась несколько минут. Но всё верно. Гад Каэр и гад Горовиц — половые разбойники, а Клычов был до такой степени неапроприируем, что его практически и не было. У Бунина есть рассказ «Солнечный удар», а единственный в Лолиной жизни полоумный инцидент, можно назвать «Сумрачным ударом», потому что там, за кулисами, царил сумрак и казалось, что это не на самом деле, а во сне.

Здесь она почему-то часто вспоминала про это. Хотя понятно почему. То был предпоследний день в Москве. Ну и из-за половой неудовлетворенности, конечно. Следуя совету шринка, раз в неделю снимала депривационный стресс мастурбацией, но последнюю субботу пропустила — не на Норкином же диване предаваться самоутешению, под сопение собаки, которая привыкла ночевать рядом на коврике. Вместо этого приснился эротический сон. С Клычовым.

Утром спросила Норку, что известно про участников театральной студии. Видится ли с кем-нибудь. Оказалось, нет. Потом вспомнила, что пару месяцев назад случайно встретила на улице Валеру Савчука. Он оставил свой телефон, но она не звонила. Зачем?

Тут и возникла идея. Через неделю ведь будет годовщина, двадцатилетняя! А что если снова всех собрать? Тогда ведь организатором был Валерка, у него наверняка остались все контакты.

Устроить банкет, всех пригласить. При московских ценах это обойдется дешево. Пусть посмотрят, какой стала замухрышка Октябрева. А кроме того, если жив Сергей и если он придет… Там видно будет.

Ну и вообще развлечение. Обратный билет только на 28-е. Сколько можно с Норкой разговаривать про инсульт ее мамы, потрясающий ум собаки Стеши и диссертацию?

Прямо загорелась идеей. Позвонила Савчуку — он тоже завелся. Всех соберу, сказал, и ресторан устрою. Только обрисуй параметры бюджета.

И действительно всё организовал. Аренду целого ресторана — посторонних не будет, только они. Стол с закусками и сменой горячих на десять персон. Отечественные вино и водка входят в прайс, импортные напитки — из бара, за дополнительную плату. Лола готовилась отстегнуть минимум пять сотен, а Валера договорился за сто пятьдесят. Просто смешно. С другой стороны у Норки в институтской столовой set lunch, пускай паршивый, но из трех блюд, стоит 38 рублей, это тридцать центов.

Савчук посоветовал назначить сбор попозднее, на полдевятого, когда сойдет трафик. Заехать обещал в полвосьмого.

Оставшееся время Лола провела расслабленно. Обстоятельно выбрала, что надеть: блузку «Гуччи», велюровые брюки. Передумала — заменила на юбку. Это резвое воображение нарисовало ей бурный секс в запертой туалетной кабинке, где штаны помеха. Сама на себя усмехнулась — вот же дура. Тем не менее осталась в юбке.

Навела марафет — не как женщины мажутся в Москве, по-проститутски, а едва заметный, в стиле city smart.

Еще осталось время сварить кофе, покурить. Почему-то волновалась.

Ровно в половину во дворе три раза гуднул автомобиль. Савчук предупредил: если негде будет припарковаться, он три раза посигналит.

Выглянула в окно. Из красного, потрепанного «жигуля» кто-то махал рукой — Валера знал, что квартира на первом этаже. Махнула через стекло и Лола: сейчас!

Уложила в сумку две бутылки хорошего виски из «дьюти фри». Наскоро посмотрела на себя в зеркало. Оно у Норки висело в полутемной прихожей и было какое-то неженское, маленькое — видно только голову и плечи. Стеша вышла проводить, но держала дистанцию, просто смотрела. Вежливость проявила Лола, сказала на прощанье «бай!».

Во дворе опять гудели, теперь гулко. Оказывается, «жигуль» мешал проехать мусоровозу.

Лола сделала извиняющийся жест, но шофер дуднул еще сердитей. А, да. Здесь поднятая ладонь означает не «my bad», а «заткнись».

Быстро села и только потом поздоровалась, рассмотрела Валеру.

Он постарел не меньше, чем Нора. Они тут все от нездоровой пищи, от плохой медицины выглядят на десять лет старше. Белесые волосы у Савчука сильно поредели, лоб вообще облысел. Кожа сероватая. Улыбнулся — зубы нуждаются в гигиене.

— Цветешь, Октябрева. Стала настоящая, стопудовая американка.

— Ты тоже отлично выглядишь, — соврала она. — Ну, как ты? По телефону сказал, всё доложишь при встрече. Где работаешь? Что с семьей?

Валера тронул с места. Бодро ответил:

— Работа пока есть, семьи уже нет. Развелся.

— Значит, мы в одинаковом положении. И травматичную тему личной жизни затрагивать не будем.

Хмуро кивнул:

— Не будем… Слушай, ты деньги захватила? Мне там на слово поверили, без задатка.

Вручила конверт. Савчук сунул во внутренний карман, снова повеселел.

Где и кем он работает, расспрашивать было неинтересно. Захочет — сам расскажет.

— Всех сумел разыскать?

— Кроме Дружинина. Они с Лидкой тоже развелись и как-то, видимо, негладко. Телефона она не знает. Но от Савчука не уйдешь. Вышел на след. Славка, представь себе, член ЦК. Несуществующей партии КПРФ. Продолжает топать ленинским путем. Весь ЦК сидит в каком-то полуподвале. Послал туда открытку — куда приходить и во сколько. Но вряд ли явится.

— А остальные? Наверно труднее всего было разыскать Сережу Клычова? — осторожно спросила Лола. Внутренне сжалась: сейчас скажет, что Клычова давно нет в живых.

— Этого-то как раз найти было без проблем, — непонятно чему усмехнулся Валера. — Как и прораба Перестройки Макса Брыкина. Ну, про Лидку ты и так знаешь. С Жанкой Мышкиной прикольно, но рассказывать не буду, чтоб не портить эффект. Остальные — серединка на половинку.

Лола подумала, как бы вывести разговор на Сергея. Прочие ее мало интересовали. Но второй раз про него спрашивать будет странно. Ладно, сказала себе. Скоро сама узнаю.

Хлынул дождь — внезапный, обильный, майский. По стеклу полились струи, проспект размылся, превратился в импрессионистское полотно.

— Зараза! — выругался Валера. — Забыл дворники надеть. Сейчас приткнусь где-нибудь.

— А зачем их было снимать? — удивилась она.

Он тоже посмотрел с удивлением.

— Совсем ты обамериканилась. Скоммуниздят же.

После короткой остановки, под шуршание дворников и шелест ливня Савчук говорил про автомобильное. Сначала про скучное — как подорожал бензин, да еще не везде заправишься, да какая головная боль любое техобслуживание. Потом про жуткое — на тему, о которой пишут все газеты. В Москве и Подмосковье орудует банда, а может и не одна. Убивают таксистов и владельцев машин. Просто для того, чтобы забрать автомобиль и пустить на запчасти. Жизнь стала — копейка, вздыхал Валера. В Советском Союзе им, козлам, было плохо, свободы захотели. Нате вам свободу, жрите.

Ресторан, который он забукировал, находился на улице Лубянка, бывшей Дзержинского. Совсем маленький, в два витринных окна, между ними дверь, над нею вывеска «Трактиръ на Лубянке».

— Здесь раньше был пункт выдачи продуктовых заказов, для сотрудников Комитета, — сказал Савчук. Когда Лола не поняла, пояснил: — Госбезопасности. А когда Контора накрылась, мой знакомый взял в аренду, открыл ресторан. Тут вкусно, недорого, а мне по дружбе еще и дали скидку. Заходи-заходи, ты же хозяйка бала. Посмотришь, всё ли тебя устраивает.

Лола вошла в небольшой зальчик. Там был накрыт только один длинный стол у противоположной стены, под масляной картиной с изображением Василия Блаженного. Ничего старинного, на что вроде бы намекало слово «трактир» с твердым знаком, в интерьере не было.

Владелец, очень улыбчивый и тихоголосый, стал показывать:

— Это селедочка, эта красная рыбка свежего завоза, это три вида колбаски, шпротики, нарезочка, маринованные грибочки, три бутылки красного, две белого, четыре водочки. Потом гости смогут выбрать — цыпленок табака или судак по-польски, на десерт выпечка и шоколадные конфетки. За стойкой будет дежурить наш бармен. Стас, поздоровайся с гостьей. Ассортимент импортный, вот ценник.

Лола отошла, сфотографировала стол, чтобы потом показать американским знакомым: всё это за полтораста баксов!

Очень довольная, села во главе стола, лицом к входу. Савчук у стойки шушукался о чем-то с хозяином заведения. Без трех минут полдевятого.

Лола закурила, мысленно загадав: если первым придет Клычов, вечер получится фантастическим. Один шанс из девяти. Немного.

Но первой вошла, отряхивая зонтик, Катя Морозенкова. Она, в отличие от Савчука и Норы, совсем не пожухла и вообще мало изменилась. Всё такая же свежая, ясная, скромноулыбчивая, чем-то похожая на Мелани из «Gone with the Wind».

Лолу она заметила не сразу. Сначала завороженно уставилась на нарядный стол.