В эти дни Лола сделалась сентиментальной. Даже мелодраматичной. Смотрела вокруг, думала: никогда больше этого не увижу. И если раньше взгляд обычно цеплялся за уродства и маразмы окружающей действительности, то теперь наоборот. Майская зелень на бульварах была прекрасна. Перед памятником Пушкину зашмыгала носом. Надолго застряла на смотровой площадке перед университетом. Смотрела на широко раскинувшуюся Москву, бормотала: «Мастер стал смотреть на город. В первые мгновения к сердцу подкралась щемящая грусть, но очень быстро она сменилась сладковатой тревогой, бродячим цыганским волнением».

Это-то ладно, это-то понятно. Однако час назад, когда вышла из автобуса перед кинотеатром, убогим произведением совархитектуры, тоже защипало в носу.

Не в архитектуре, конечно, дело. Просто вспомнила себя семнадцатилетнюю, такую глупую и такую трогательную.

Простояла так несколько минут. Потом из следующего автобуса вышел Макс Брыкин, заорал:

— О-о! Какие люди! Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел!

Он почти не изменился, тот же рот до ушей, только теперь стягивал патлы в конский хвост.

— Присоединился к культурным слоям населения? Прочитал Набокова? — улыбнулась она.

— Не обижай библиографа. Я читал всё на свете.

А какое впечатление на него произвела она? Видимо, никакого. В глазах Макса мужского интереса не считывалось — Лола всегда такое улавливала. Впрочем классическими мужскими взглядами «лицо-грудь-лицо» она была не избалована, поскольку лицо оставляло желать, а грудь как таковая отсутствовала.

Брыкин с шутливой галантностью наклонился, чмокнул руку.

— У вас пальцы пианистки, мадемуазель. Или мадам?

— Не пианистки, а машинистки. — Вопрос Лола проигнорировала. — Мое фортепиано — пишущая машинка.

Он удивился.

— Так мы коллеги! Я одно название, что библиограф. С утра до вечера перепечатываю всякое-разное. У тебя тоже девяносто в месяц, и ни в чем себе не отказывай?

— Поднимай выше. Сто двадцать. Я «оператор печатных устройств с иностранной клавиатурой», — процитировала Лола бумажку, выданную ей при увольнении. — За это полагается…

Не дослушав, Макс завопил:

— Лидка!

И кинулся к подъехавшей машине, из которой выходила Самотина. Дверцу ей придерживал Дружинин. Оба как с картинки сошли. Лолу пока не заметили.

Она отвернулась, направилась к входу, ощущая, как изнутри накатывает злость, перпетуум мобиле Лолиной жизни.

Двигатель заработал, зарычал те же десять лет назад, когда подло и жестоко зарубили на вступительном по литературе. От волнения Лола оговорилась. Назвала Некрасова «Николаем Александровичем», хотя только что, минуту назад цитировала Маяковского: «Вот Некрасов Коля, сын покойного Алеши, он и в карты, он и в стих, и так хорош на вид». Понятно было, что обмолвилась, но сволочь экзаменатор оборвал, сказал: стыдно не знать отчество великого русского поэта и влепил двойку. Еще и слово «русского» произнес с нажимом, антисемит поганый.

За дверью Лола разрыдалась, но не жалкими, а яростными слезами. В ней включился двигатель внутреннего сгорания. Внутреннее сгорание — хорошее название для запустившегося тогда процесса. Там же, в филфаковском коридоре, судьба подсказала, ради чего теперь жить. Пока Лола вытирала слезы и сморкалась, из аудитории вышла еще одна погорелица, с совершенно несомненной внешностью типа «сразу в Треблинку».

— Ревешь? — сказала. — Брось. Им же будет хуже. Я Маша. Маша Лившиц. Решила дать стране проживания шанс. Страна им не воспользовалась и поэтому пойдет на фиг.

Разговорились так, словно дружили много лет.

Машкины родители давно хотели уехать, это она ерепенилась. Любила русскую литературу, хотела ею заниматься. Семья у Лившицев демократическая, условились так: если Машка поступит на филфак — остаемся, нет — уезжаем.

Они через полгода и уехали. За это время Лола выяснила у новой подружки все подробности — как это делается. И обо всем договорилась.

Лившицы не подвели, через несколько месяцев пришел вызов от Сохнута. Едва дождавшись восемнадцатилетия, Лола отнесла заявление в ОВИР. Домашним ничего не сказала, решила — поставлю перед фактом.

Но попала на суку-инспекторшу. У каждого из этих скотов, Машка предупреждала, свои придирки, и управы не сыщешь. По закону совершеннолетней еврейке согласие родителей не требуется, но стерва с химзавивкой процедила: «У вас, гражданка Октябрева, отец инвалид 3 группы по зрению. Хотите его бросить — дело ваше. Кто предает свою страну, предаст и родного отца. Но вы уж представьте от него документ, с нотариальным заверением».

Отец, конечно, отказал. После того, как отменили премьеру его дурацкой «Аэлиты» — похерили весь фестиваль, папочка сначала подепрессовал, потом загорелся новой идеей. Кроме Москвы, мол, есть другие города. Где родился, там и пригожусь. Написал в харьковский театр, послал план-проспект целой серии спектаклей. Дочка-эмигрантка ему поломала бы анкету.

Былая жалость к отцу сменилась злобой на его инфантильный эгоизм. Двигатель повысил обороты.

Но ничего не попишешь, план пришлось скорректировать. Он не отменился, но отсрочился. Требовалась тщательная подготовка.

Во-первых, Лола перевелась в своем жалком Педе с дневного на вечернее. Чтобы при эмиграции не выплачивать государству компенсацию за образование. Ходила только на занятия по английскому, лекции прогуливала. Сессии сдавала без проблем, с вечерниц спрос невелик.

Во-вторых, подыскала работу, которая пригодится в Америке. (Лившицы осели там, и Машка написала, как надо действовать, чтоб не загреметь в Израиль). Лола устроилась в машбюро издательства «Прогресс», выпускающего книги на иностранных языках. Машинистки везде нужны. Приедешь за океан — сразу верный кусок хлеба, на первое время.

Подготовка растянулась на целых семь лет. И не только из-за папочки.

С ним Лола проблему решила намного быстрей. Безжалостно. Как он того и заслуживал.

Повадилась утром спускаться к почтовому ящику сама. Харьковское письмо с вызовом порвала и выбросила. Папочка решил, что он тамошний театр не заинтересовал, снова надолго впал в уныние, однако своих креативных амбиций не оставил. Брался за мелкие проекты, надеялся на чудо. В семьдесят седьмом открылся огромный дом культуры завода АЗЛК. Старый кретин воспламенился: они меня знают и помнят, обещали перезвонить.

Из ДК позвонили, когда дома была одна Лола. Сказала, что Владимир Григорьевич собирается в Израиль — на том конце повесили трубку.

Наконец в позапозапрошлом году, когда папочка перед ноябрьскими не смог получить вообще никакой работы, даже самого завалящего концерта, осада наконец закончилась. «Уезжай, Лолочка, живи своей жизнью, мы с мамой уж тут как-нибудь докоптим». С трагическим видом подписал.

А дальше была черная комедия, главный жанр всей Лолиной жизни. Снова добыла вызов, собрала все документы, явилась в проклятый ОВИР, а гадина с химзавивкой, оказывается, три года как ушла на пенсию. Новая тетка взглянула на отцовское согласие равнодушно, вернула обратно: это не требуется. Тут уж Лола взъярилась на себя. Три года, три года жизни псу под хвост!

На этом сага не завершилась, но теперь тянула уже сама Лола — нитку, которая была тоненькая, но всё не рвалась. Разорвалась только недавно… Теперь здесь совсем ничего не осталось, ничто больше не держало.

Сидя за столом, она смотрела на других девчонок, которые были уже не девчонки, а женщины. Вот Самотина, родившаяся с золотой ложкой во рту. У этой по женской линии всегда всё было и всегда будет шикарно. Катька Морозенкова светится тихим счастьем — никаких сомнений, что они с мужем «голубок и горлица, никогда не ссорятся, дружно живут». По Жанке видно: у шалавы кобели не переводятся. От сладкой жизни она даже перестала быть страхолюдиной, а десять лет назад Лола смотрела на Жанкину рожу, утешалась а-ля Наташа Ростова «есть такие, как мы, есть и хуже нас». У Норки никого нет, зато удачный характер. Ее безоблачность в последнее время Лолу сильно раздражала. Еще и поэтому пересела на другой конец.

На парней Лола тоже смотрела. Так, как привыкла смотреть на всех мужчин. Хоть чем-то напоминающие Каэра ей нравились, прочие оставляли равнодушной.

На Каэра немножко похож Дружинин. Не внешне. Каэр не такой конфетный красавчик, он намного интересней. Но чувствуется то же трудно определяемое, но сразу ощутимое качество, которым выделяются мужчины, прогибающие жизнь под себя. Как будто у них на всё есть право и для них «невозможного мало». Привычку без конца вставлять в свои мысли цитаты из русской литературы надо похерить, сердито подумала Лола. В новой жизни эта фигня не пригодится. Учись сыпать цитатами из английской и американской классики.

Сразу вспомнила строчки, соответствующие настроению:

То, что надо. Анна Бронте, самая неудачная из великих сестер. Умерла молодой, большого следа в литературе не оставила. У нас Шарлоттой является Норка, будущая звезда филологии, а моя стезя — колупаться с пишущей машинкой, хоть здесь, хоть в Америке.

Чушь. Главное различие с Норкой не в этом. Они обе попали в примерно одинаковый переплет, плакались друг дружке в жилетку, но вели себя по-разному. Норка влезла на высокоморальные котурны и себя не уронила. А Лолита Октябрева встала на карачки, напилась из лужи и потеряла остатки самоуважения.

Ничего. Мучительная, стыдная страница наконец перевернута. Два года унижений, два года! Если прибавить к тем трем, получается, что уже пять лет могла бы жить в Нью-Йорке.

Началось всё тоже в мае. Лоле поручили завезти чистовую перепечатанную рукопись олимпийского путеводителя «Welcome to the USSR» автору, журналисту из АПН. «Подфартило тебе, — сказала соседка по „курятнику“, как у них называли машбюро. — Я этого Константина Рыбарева пару раз видела. На Олега Янковского похож, так бы и съела».

Лола ехала по адресу, заранее портила себе настроение: дурнушка-крепостная и блистательный барин. «Принесла? Ну ступай, милая, ступай».

Журналист-международник проживал на шикарной улице Алексея Толстого, в шикарном новом доме желтого кирпича. Подъезд с вахтершей, около лифта фикус в кадке. Лола делалась всё мрачнее. Готовилась к унижению.

Открыл очень красивый блондин, неожиданно молодой.

— Здравствуйте, Константин Витальевич, я из издательства. Это рукопись вашей книги, на преднаборную читку, — хмуро сказала Лола.

Он сделал приглашающий жест, весело улыбнулся.

— Авторов на олимпийской печатной продукции не указывают. Давайте сюда «мой труд усердный, безымянный». Еще одно последнее прочтенье, и летопись окончена моя. Сорри, если придется вносить еще какую-то правку.

— Ничего, — в тон ответила Лола. — Засвечу свою лампаду, правдивые сказанья перепишу.

— Ого! — Красавец посмотрел с интересом. — А орешки непростые, всё скорлупки золотые. Слушайте, чудесная дева, я как раз завариваю кофе. Он у меня особенный, по сицилийскому рецепту. Идемте-идемте.

Очень легко и просто, как старую знакомую, взял за руку, повел за собой. На ходу все время на нее оглядывался — такими глазами на Лолу никто не смотрел.

Всё случилось не так, как она себе тысячу раз воображала. Без объяснений. Она уронила ложечку, оба наклонились поднять, столкнулись лбами. Каэр сказал: надо подуть, а то шишка будет. Не подул, а поцеловал. Сначала место ушиба, потом в губы.

Дальнейшее произошло совершенно естественно, будто по-другому и не бывает.

Лола была ошеломлена, ошарашена. Несколько дней ходила как во сне, не верила. Жизнь наконец началась! В двадцать пять лет, когда уже поставила на себе крест!

Но Каэр всё не звонил и не звонил. Свой телефон она оставила, а его номер записать не догадалась.

Через неделю возненавидела телефонный аппарат, около которого просиживала все вечера. За то что черный и за то, что по нему звонят не те. Еще через неделю сказала себе: забудь про него.

Не валяйся во рву некошеном, тем более что ты не красивая и не очень молодая. Случилось то, на что ты уже не надеялась, и спасибо. Мы едем-едем-едем в далекие края.

Стала двигать отъездную процедуру. А еще через пару недель Каэр вдруг объявился. Позвонил как ни в чем не бывало. Ты, говорит, что сегодня вечером делаешь?

Понеслась к нему. Осталась на ночь. До утра почти не спала, смотрела на него, чувствовала себя счастливой. Думала: отъезд подождет. А может быть…

Но Каэр снова пропал, надолго. Всё повторилось. Только теперь у Лолы был номер, и она несколько раз, усмирив гордость, звонила. Однако у Каэра телефон был с автоответчиком, иностранной новинкой. Трубку он никогда не снимал. И не перезванивал.

Погоревав, Лола опять начала двигать бумаги. И опять, на этот раз через полтора месяца, Каэр ее сбил.

Так оно и тянулось. То объявится и, как Тоцкий Настасью Филипповну, «развратит, распалит». То опять надолго исчезнет.

Докатилась до того, что часами торчала у его подъезда. Однажды увидела, как он выходит из такси с умопомрачительной брюнеткой, в обнимку. Оба хохочут. В другой раз Каэр привез блондинку, тоже очень красивую, не Лоле чета.

Со временем — не дура — вычислила его модус операнди. Она у Каэра проходит по категории резерва, причем второго или третьего разряда. Звонит, когда охота потрахаться, а никого получше вызвать не получается.

Но даже и с этим унизительным знанием Лола не порвала ниточку, всё держалась за нее. Лучше так, чем никак. И откладывала, откладывала отъезд, презирая себя.

Компульсивная обсессия (вот как это называется) была купирована не усилием воли, которой у Лолы совсем не осталось, а внешними обстоятельствами. В декабре она узнала — не от Каэра, а от девчонок на работе, — что «красавчик» женился на дочери министра и переехал жить за город. Ныне отпущаеши, сказала себе Лола. И включила третью скорость. Наконец сдала все документы вместе с заявлением. Получила загранпаспорт. Уволилась, выписалась. Одним словом, сожгла мосты.

Всё. Виза проставлена. Чеки Внешторгбанка на 200 валютных рублей получены. Послезавтра вылет в Вену, а там, Машка обещала, будет ждать вызов в Америку из HIAS.

Когда Макс позвал фотографироваться на память, Лола села с краю. Соседи улыбались камере, Жанка даже подмигнула, а Лола вымучивать веселость не стала.

Вернулась к столу. Смотрела на всех, как через стекло. Нет, через бинокль. Они были вроде близко, а на самом деле далеко. Они все вместе. Она одна. Они останутся, а она навсегда отсюда исчезнет.

Повернула голову вправо — туда сел Клычов, человек-невидимка. И вдруг заметила, что она тут не одна с похоронной физиономией. У Клычова лицо было еще мрачней. Но он, поди, вообще никогда не улыбается.

Что-то торкнуло — сказала:

— Ну и лицо у тебя, Клычов. Как у покойника. Знаешь, на похоронах в крематории говорят: «Подходим к гробу, прощаемся». Ты за десять лет так и не научился улыбаться?

Он повернулся. И спокойно так, даже лениво:

— Я и есть без пяти минут покойник. Пришел попрощаться.

— Ты… тоже?! — ахнула Лола.

Да нет. Не может быть!

Удивился и Клычов.

— В смысле — «тоже»? Тебе-то с чего прощаться?

На «тебе-то» она разозлилась. Еще и серый Серега будет на нее смотреть сверху вниз. Как будто она не способна ни на какие поступки!

Скажу ему, подумала. Пусть знает. Какая разница, все равно послезавтра меня тут уже не будет.

И сказала. Что уезжает навсегда. В Америку. У вас тут всё останется прежним, тысячу лет ничего не изменится, будете жить как партия прикажет. А у меня начнется новая жизнь. Не похожая на вашу.

— На ихнюю, — ответил Клычов, мотнув коротко стриженной башкой на остальных. — Моя жизнь поворачивает за угол. И наверно скоро закончится. А ты, Лола, молодец. Дуй отсюда. Тут никогда ничего не будет.

Лицо у него сделалось каким-то мертвенным.

Лола спохватилась, что она всё про себя да про себя.

— Сережа, что с тобой? Господи, ты болен?

Ну конечно! Худой, бледный. Она со своей похвальбой, а у него наверно рак. Вот кому по-настоящему одиноко и страшно. Еще эти все веселятся, собираются снова отплясывать.

— Пойдем куда-нибудь поговорим. — Огляделась. — За кулисы. Покурим. Расскажешь, что с тобой. Мне можно, я ведь уезжаю.

Жанка затеяла опрос: под какую музыку танцевать. Никто не обратил внимания, как они прошли к боковой лесенке, поднялись на сцену, отодвинули край занавеса.

— Чем ты болен? — спросила Лола, когда они оказались в сумрачном, пропахшем пылью пространстве.

— Ничем. Тоже уезжаю. Помнишь песню: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону». Только наоборот. На запад едешь ты, а в другую сторону — я.

Никакой он не дикий. И не бирюк. Умеет говорить нормально. Просто немногословный.

— В какую «другую»?

— В Афган. Прямо завтра. В такое место, откуда возвращаются или калекой, или в гробу. Так что, пожелай мне. Если смерти, то мгновенной. Если раны — небольшой.

И улыбнулся — оказывается, умеет. Лицо ожило, потеплело. Но все равно осталось очень грустным.

У Лолы заволокло глаза от жалости. И от стыда. Она носится со своими смешными, жалкими, бабьими страданиями, а тут настоящая, огромная трагедия. И прощается Сергей не с прежней жизнью, а вообще — с Жизнью. Он поедет не в Вену, а в ад. На муки, на гибель.

Клычов стоял, смотрел в зал через щель в занавесе. Его лицо было расчерчено на две половины, светлую и темную. Живую и мертвую.

А на той стороне Лидка с Жанкой отплясывали под «Аббу».

Кто королева, а кто субретка, было видно. Самотина царствовала, Мышкина кривлялась.

Сергей смотрел на танцующих женщин остановившимся взглядом. Будто из-под земли. Облизнул губы — они, наверное, пересохли от горечи, которую он сейчас должен был испытывать.

— У тебя кто-то остается? Девушка есть? — дрогнувшим голосом спросила Лола.

— Никогда не было. И теперь не будет.

Этого вынести она уже не могла. Не раздумывая, взяла Сергея за руку, потянула к себе. Обняла. Поцеловала в губы. Они действительно были сухими и твердыми, неподатливыми.

— Бедный ты мой, бедный… — шептала Лола, целуя губы, подбородок, угол рта.

Теперь, когда она развернула Клычова к себе, его лицо утонуло в темноте. Можно было представить, что это Каэр.

Сергей издал странный, рычащий звук и крепко сжал ее, его губы перестали быть неподвижными.

Просунул руки ей под блузку, провел ладонями по голой коже. Лола тоже вытянула у него рубашку из брюк, впилась пальцами в мускулистую спину. Оба задыхались.

На той стороне одна песня сменила другую. Ритм стал быстрее, грубее.

Сергей взял Лолу за бедра, оторвал от полу, понес. Она обхватила его ногами.

Уперлась спиной в стену.

Он сунул руку вниз. Затрещала ткань.

Набор трусов «Неделька» остался без вторника, подумала Лола и хихикнула.

Сразу после этого ахнула, зажмурилась.

Это не я, это происходит не со мной…

Грудной голос требовал:

Лола двигалась в такт музыке, шептала: «Это я! Это я! Это я!»

Сергей тоже бормотал, прямо ей в ухо, нечленораздельное: «Ли… ли… ли…»