От армии у Клычова осталось полезное умение — читать по губам. На третий месяц службы он повредил перепонки. Многие салаги по неопытности неплотно вставляли заглушки или сдуру вообще их вынимали перед взрывом. Серега тоже вынул, а потом вовремя не вставил обратно — зазевался. Два с лишним месяца ничего кроме гула не слышал. Отек сошел, слух восстановился, но освоенный в госпитале навык остался. В жизни не раз пригождалось. Один раз, на приисках, благодаря этому жив остался. В столовке углядел через два ряда, как местные калымщики сговариваются поставить московских на ножи, чтоб не перехватили подряд. Предупредил ребят — вовремя свалили. Иначе те порезали бы, запросто. Трупаки запихнули бы в трясину — никто бы никогда не сыскал. Да и шукать особо не стали бы. Оймякон он и есть Оймякон.

Что Савчук прошептал Максу, Серега тоже считал. «Питекантроп» — это первобытный человек, а «эволюция» значит «развитие».

У Валерки эволюция такая: был гнидой, стал большущей вшой, каких Серега видел на сборном пункте, где после призыва всех корнали под ноль. В стройбат набирают всякую шелупонь — из глухомани, из сиротских интернатов, даже из колоний, и ползали там, по грудам состриженных лохм, серые катышки, некоторые размером с гвоздевую шляпку.

Он думал, что со службой ему не повезло — жизнь продолжает тыкать рылом в парашу. Другие два года припухают, солдат спит — служба идет, а тут вкалывай-корячься забесплатно, и не сорок часов в неделю, а сколько прикажут. Еще поди измываться станут.

Но когда привезли на Кавказ, когда посмотрел на снежные верхушки, засомневался: а может и ничего? То же было с частью: инженерно-строительные войска, тоннельный отряд, взвод подрывников. Сначала было страшно, плюс контузило дебила, два месяца в госпитале читал по губам, но потом полюбил эту четкую работу, требующую крепких нервов, смекалки. И, само собой, опыта. А опыт со временем пришел. К дембелю вышел в старшие мастера, и командир очень уговаривал остаться на сверхсрочку.

Но Серега был уже умный. Иметь такую профессию — верный кусок хлеба. Не только с маслом, но и с колбасой. Копченой. В двадцать лет редко у кого такое бывает. Так что с армейской службой очень повезло, впервые в жизни.

На гражданке Клычов существовал и сытно, и вольно. Не за зарплату, а по договорным расценкам. Полгода, с середины апреля до конца октября, обычно пахал, то есть грохотал без выходных, зато вторую половину года почти всегда бичевал.

Их хозрасчётная артель числилась при госкомбинате «Приморзолото», но подряды брали не только на Дальнем Востоке, а по всему Союзу, и диспетчерская находилась в Москве. Где только не побывал за семь лет — от Чукотки до Памира, чего только не взрывал: горную породу, пробои для шахт, старые здания, приисковые разрезы.

В командировке как? Четыреста в месяц плюс кормежные-бытовые, да за опасность, да за вредность. И потом премия. Иной раз после сезона возвращался с пятью-шестью штуками.

Другие пацаны гуляли, шиковали по ресторанам, крутили с бабами. Конечно, квасили. Но Серега вина-водки в рот не брал. В детстве насмотрелся на отца. Тот сдох по-собачьи. Спьяну замерз в сугробе. Сука, даже напоследок нагадил — наконец подходила очередь на квартиру, но без инвалида войны не дали. А лежал в гробу — лицо красивое, спокойное. Будто отца напоследок расколдовала злая сила.

С квартирным вопросом Клычов разобрался сам. Поменял ихние две комнаты в коммуналке на трехкомнатную с доплатой. Потратил всё, что накопил за два сезона. Херня, потом еще заработал. Хватало и себе, и матери, и сестре Таньке. Жил от них отдельно, снимал.

Жилплощадь полгода стояла пустая, а с поздней осени до весны Серега в ней медведствовал. Если бы пацаны посмотрели-послушали, чем мастер Клычов часами развлекается — охренели бы. Каждый день у него начинался и заканчивался одинаково. Вечером, едва стемнеет, и утром, пока не рассветет, он сидел, или лежал, или курил у окна, не включая света, и слушал пластинки. Купил себе японскую систему, колонки, усилитель, все дела. Врубал классику и уплывал-улетал туда, где человеку ничего не нужно, потому что там всё есть.

Оно как получилось? В армейской больничке врач Равиль Маратович, очень хороший мужик, сказал, что для реабилитации слуха самое лучшее — музыка. Сажал в темном кабинете, ставил пластинку. Она крутилась бесшумно, Серега зевал. Потом сквозь вату начали пробиваться отдельные звуки. И вдруг однажды словно вылетели пробки. Так вмазало — Клычов задохнулся. Спрашивает врача: «Что это!?» Тот говорит: «Бах». Серега, идиот, не понял: «В смысле — бах?» Композитора так зовут, объяснил врач.

Пока не ляжет снег, гулял по осеннему лесу, ворошил ногами листья. Зимой ездил на Можайское или на Клязьминское удить рыбу. Отроду ее не ел, не любил. Поймает — и выпустит.

Когда держишь в руке трепещущую, извивающуюся жизнь, чувствуешь себя Господом Богом. Он точно так же держит тебя, разглядывает. Захочет — сварит или зажарит, но может и выпустить.

Клычова-то Бог нет, не выпустил. Решил: поплавал, и будет.

На майские Серега вернулся с ездки на Памир. Там богатый овцеводческий колхоз пробивает трассу через горы на высокие луга. Разметил бригаде места, рассчитал заряды и прочее. Взорвут пацаны сами, мастеру на текучку тратить время незачем.

Сразу позвонил Бугор. Зайди, разговор есть.

Думал, будет опять уговаривать, чтоб не отказывался от алтайской командировки. Работенка там муторная, оплачивается паршиво, по госрасценкам, но у Бугра деловая дружба с местным начальством. Типа они в долгу не останутся, в следующий раз дадут подряд пожирнее. Только почему за дружбу Бугра должен расплачиваться Серега Клычов?

Но оказалось не то.

Бугор — отставной полковник из военных инженеров. У него знакомства и по армейской линии.

Рассказал, что приходил человек из серьезной конторы с серьезным разговором. Попросил выделить хорошего подрывника. Очень убедительно попросил: отдай, сказал, по-хорошему. Твои парни птахи вольные, сорвутся — хрен разыщешь, но если такое случится, лавочку вашу мы прикроем.

Серега не сразу врубился. Что за серьезная контора, зачем ей свой подрывник, почему просто не подрядить артель?

Родина зовет, никуда не денешься, объяснил Бугор. В Афган. Я по своим каналам выяснил. Срочно формируют спецотряд. Секретный, для операций в горной местности. Скорее всего это спецназ ГРУ. Врать тебе не буду, служба это говёная. Шанс вернуться в свинцовом ящике очень большой. Но этот конкретно назвал твое имя, они там всё знают. Мне, говорит, нужен мастер высшего разряда, у тебя таких два. Или Шарымова отдай, или Клычова. Но у Шарымова жена беременная, а ты один. Можешь, конечно, свинтить, ничто тебя не держит. Но тогда заметут Шарымова. Я, Клычов, тебя знаю, ты такого не сделаешь. Потому и говорю в открытую, как есть. И ты мне прямо сейчас, по честноку, ответь: поедешь?

Серега кивнул. Куда было деваться?

Бугор посветлел. Я, говорит, знал, что ты мужик. Стал расписывать, какие выговорил условия. Возьмут не по призыву, старшиной запаса, а прапорщиком, на соответствующую зарплату с надбавками. Часть — валютой, чеками. И всякое прочее.

А Серега думал: так оно и должно было закончиться. Не могла она длиться вечно, такая жизнь: летом взрываешь, зимой слушаешь музыку.

Явиться с вещами назначили 26 мая. Дали две недели на сборы. Какие вещи, какие сборы? Купил в комиссионке маленький японский «вокман» с наушниками, переписал все пластинки на кассеты.

Ходил по Москве, прощался. Ничего здесь особо жалко не было. Город херовый. Не увидишь его больше — и пускай. Да и вся страна не лучше.

Но сердце все равно сжималось. Позавчера вдруг позвонили. Голос смутно знакомый. Не сразу вспомнил, кто это — Владимир Григорьевич Октябрев. Хотел отказаться, на кой видеться с теми, кто и тогда-то, десять лет назад, был на хрен не нужен? Но режиссер, перечисляя тех, кто придет, назвал Лиду Самотину — и накатило оттуда, из прошлого. Как на киноэкране увидел ее улыбку, вспомнил себя, тогдашнего, сохнущего по невозможному.

А еще подействовало, что это двадцать пятого. Чем сидеть последний вечер одному, сычом, лучше посмотреть на людей. Попрощаться со здешней жизнью, вообще с жизнью так, чтоб уж точно ни о чем не жалеть. Захотелось посмотреть, какой стала его несбыточная юношеская любовь. Посмотреть нынешними глазами — и выкинуть к черту из списка то, что не сбылось. Ведь сколько лет заноза в душе сидит, жить мешает.

«Уклейками» пацаны называют баб, который клеятся к шабашникам, когда те возвращаются после сезона. Они не то чтобы шалавы, которые дают за деньги. Просто любят, когда дым-коромыслом, и им нравятся мужики, умеющие широко пожить. Давать, конечно, тоже дают — но по симпатии или под настроение. «Уклейки» все как на подбор веселые, нарядные, ничего из себя не корчат. Нормальные короче телки.

Сереге время от времени тоже обламывались их ласки. И всякий раз — или почти всякий — случалось одно и то же. Вроде давно забыл Лиду, не думал о ней никогда, не вспоминал, а в самый неподходящий момент, когда рядом, совсем близко, раскрасневшееся женское лицо с зажмуренными глазами и прикушенной губой, вдруг мелькнет перед глазами та улыбка — и всё отравлено. Или, не закончив дела, отбой, или потом хочется этой дать по рукам, чтоб не лезла с нежностями.

Просто заклятие какое-то.

Пора раз и навсегда от него избавиться, решил Серега. Режиссер сказал, она замужем за тем гладким фраером, как его, Дружининым. Наверно стала такой же. И Серега теперь уже не тот лопух.

По дороге заехал в Елисеевский, взял самые красивые и дорогие бутылки, кубинского рома. А больше там ничего и не было, всё к вечеру раскупили. Ром не берут, потому что дорог и глотку дерет. Плевать, нам его не пить.

Кинотеатр «Молодежный» был всё такой же, только пооблупился.

Серега пришел, поручкался с Генкой, Катьке и Норе кивнул. Сел, закурил, стал смотреть. Лиды пока не было, а те, кто был, ничем не удивили. Не шибко изменились.

А потом вошла Лида — и пришибло. Она была с Дружининым, но на него Серега даже не взглянул.

Один раз в Якутии пробивали кимберлитовую шахту, уходили всё ниже, ниже. Когда смотришь с глубины наверх, в «трубу», виден только голубой кружок неба. Однажды Серега поднял башку — а в пробой как раз заглянуло солнце. Стенки шахты засверкали волшебными искрами, посередине ослепительно засияло — пришлось зажмуриться.

Что-то похожее с ним произошло и сейчас, только он не зажмурился.

Плохо, оказывается, он запомнил Лидино лицо. Или же оно сделалось еще краше.

Вот когда нахлынула настоящая, смертная тоска.

Серега то кинет взгляд на Лиду, то снова опустит голову, а в ней стучит: та, другая жизнь не только в музыке, она есть, вот она, просто она не для тебя. Гляди и прощайся. Больше никогда не увидишь.

Всколыхнулось: может, хрен с ним, с Шарымовым? Забирают не по призыву, а по найму. Соглашение о сверхсрочке подписывать завтра. Не явиться, и всё. Полгодика покалымить на Северах, мастера-подрывника везде оторвут с руками. А потом вернуться сюда. Может, еще когда-нибудь ее увидишь.

Но понятно было, что мысль дурацкая.

Перед сценой танцевали, и лучше всех понятно кто. Серега на нее любовался, запоминал. Эх, сфотографировать бы на память.

И случилось чудо.

— Эй, марсиане и космонавты! — заорал Макс. — Хорош плясать. У меня вот что! — Достал из сумки фотоаппарат. — Кто у нас умничка? Макс Брыкин у нас умничка. Делаем снимок «Виконт де Брыкилон, или Десять лет спустя»! Отпечатки разошлю всем, кто будет себя хорошо вести!

Принялся командовать:

— Девочки садятся на стулья, парни — в бельэтаж.

Всех рассадил, поставил. Серега тоже встал. Сам думал: а в Афган почта доходит? Должна. Пишут же в «ограниченный контингент» родственники. Лиду надо будет с карточки вырезать, наклеить на картонку.

— Ставлю автоспуск. Десять секунд. На старт, внимание, марш!

Брыкин опрометью кинулся на свое место, считая: девять, восемь, семь…

Сверкнуло, щелкнуло. На снимке жизнь остановилась, уже не изменится. Но это на снимке.

Дружинин громко сказал:

— Сядем-ка все, выпьем! За то, чтобы снова встретиться в том же составе! Только давайте не ждать десять лет. Ну-ка, собирайтесь в кучу. За такое надо пить хороший коньяк. Разолью, что осталось.

Все кроме Сереги собрались вокруг Славки. Побулькало. Стали рассаживаться.

— А ты чего, Клычов?

Ладно. Подошел, подставил стакан.

Свободное место за столом осталось только одно, рядом с Лолой, дочкой режиссера.

Сел. Все выпили за следующую встречу — поднес к губам, пить не стал.

— Ну и лицо у тебя, Клычов, — сказала Лола. — Как у покойника. Знаешь, на похоронах в крематории говорят: «Подходим к гробу, прощаемся». Ты за десять лет так и не научился улыбаться?

Едко спросила, с подковыром. Она тоже, как Серега, весь вечер сидела смурная. Не то что остальные.

Он повернулся. Черт знает, что на него нашло.

— Я и есть без пяти минут покойник. Пришел попрощаться.

У Лолы под очками округлились глаза.

— Ты… тоже?!