Ишь ты, какие у людей метаморфозы, подивился Макс на Валеркино заступничество. Был хмырь хмырем, а превратился во что-то человекообразное.

Савчук поднял стакан, мотнул головой на два пустых стула: выпьем, поболтаем?

Почему нет?

Макс захватил бутылку «Московской», которую сам же и принес. Он признавал только водку, другим изобретениям советского винпрома не доверял. Сели.

Спросил Савчука:

— Ты где и что?

Тот приложил руку ко лбу, к груди, поклонился на манер Хоттабыча.

— С девяти утра до шести вечера раб лампы, с шести вечера до девяти утра вольный джинн.

— Что за лампа?

Состроил гримасу.

— Скукота. Ну ее на фиг. А ты где трудишься?

— У меня работенка лучше не бывает. Хожу туда на один час в неделю.

— Фигасе. Такое бывает?

— СССР — страна чудес. В ней всё бывает, если умеючи. За чудеса!

Чокнулись пластмассой. У Валерки в стакане тоже была белая. Выпили. Закусили колбаской.

— Супер, — сказал Макс, когда Савчук протянул пачку «Мальборо». Закурили. Помолчали, чтоб водяра плавно стекла по пищеводу.

Работа у Макса в самом деле была чудесная.

Учебу он выбирал, исходя из трех параметров. Первый: чтоб поменьше комтуфты, так что вся гуманитарка исключалась. Второй: чтоб институт не слишком отвлекал от настоящей жизни. Третий, обязательный: чтоб была военная кафедра. Служить в рядах защитников социалистического отечества — это дудки.

Потому и пошел в МОПИ «не-вопи». На физмат. Учить деточек алгебре-геометрии — дело чистое. Но родитель приискал распределение получше. В Центральной научно-технической библиотеке. Там всё по-честному: они делают вид, что платят зарплату, ты делаешь вид, что работаешь. Девяносто тугриков в месяц, зато свобода.

В библиотеке затеяли грандиозную реформу — переделать все каталоги, мильон карточек с рукописных на машинописные. А мест рассадить дятлов вроде младшего библиографа Брыкина нету. Долбите, дятлы, у себя дома.

В понедельник приходишь, забираешь норму, два ящика. Через неделю сдаешь, берешь следующую. А больше на службе появляться незачем. Только за зарплатой. Еще один огромный плюс — казенная электрическая «Оптима», кормилица и отрада.

— Да-а, — завистливо протянул Валерка. — Час в неделю это зашибись. А чем в остальное время занимаешься?

Макс пожал плечами.

— Живу. Кто из великих сказал: настоящий раздолбай всегда при деле? Кажется, Боб Марли.

Два часа в день он тратил на карточки. Для нормы хватало. Еще два часа на подработку: печатал на продажу в пяти копиях сборники Цветаевой, Ахматовой, Гумилева и прочих кумиров совинтеллигенции. Тратишь два рубля на переплет, потом скидываешь за пятнашку. Или даришь культурной девушке, и она к тебе за это всей душой, а если повезет, то и телом. Было у «Оптимы» и третье употребление, но Савчуку про это знать не полагалось. Макс объяснил только про два первых.

В свою очередь поинтересовался:

— А чем ты развлекаешься в качестве вольного джинна?

— Музыкой. Книгами.

Ого! Ответ здорового человека. Макс посмотрел на бывшего марсианского диктатора с новым интересом.

— Какими книгами?

— Хорошими.

И опять ответ был правильный. Хорошие книги в разговоре с посторонними называть не рекомендуется.

Третья польза от пишмашинки состояла в том, что еще два часа в день Макс тратил казенную ленту на перепечатку «самиздата». Не для денег, а для «четвергов». Одна из двух причин, по которым его там привечали и ценили.

— А какую музыку уважаешь?

Савчук опять удивил:

— Рок. Отечественный. Только не магнитофонный, а живьем. Хожу всюду, куда удается. На «подпольники», на «квартирники». Мой главный витамин в жизни.

У Макса поиски себя, в творческом смысле, когда-то тоже начались с музыки, так что про витамин ему объяснять было не нужно. Если ты родился в стране, которая вся заплесневела от скуки, где все обо всем врут, где ни о чем не говорят человеческим языком, где нет вообще ничего живого — и вдруг попадаешь в место, где живые лица, живые звуки, живые слова — с первого раза просто охреневаешь, а потом тянет уйти с головой в мир, в котором всё иначе. Не так, как у кащеев.

На первом курсе Макс ходил пробоваться на вокал к «Единорогам», была такая неслабая групень, у них солиста замели в армию. Басист Шухов, кликуха Шухер, он у «Единорогов» был за лидера, минуты не послушал, махнул рукой: шантрапа. Кстати Макс только тогда узнал, откуда пошло это слово. Какой-то помещик решил набрать хор из крепостных, для отбора пригласил французского хормейстера. Тот слушал кандидата и, если не годится, выставлял за дверь, говоря chantra pas. Крестьяне решили, что это ругательное слово для никчемников.

Ударником пару раз пробовал — сказали, мало драйва.

Окей, понял, что в музыканты негож. Пытался писать абстрактные картины — для обычных ведь надо уметь рисовать. Получалась, честно говоря, хрень.

На время отошел от креатива. Не всякий же становится художником. Есть еще писатели и мыслители, но это надо сначала жизненного опыта набраться, мудрости.

Мудрости не мудрости, но опыта набирался. Как велел Кастанеда, искал баланс между ужасом и чудом жизни.

И только когда стал посещать «четверги», где все вокруг занимаются чем-нибудь творческим, нашел свой талант. Надоело проходить у писателей, поэтов, художников просто как «Макс-Самиздат», полезный человек.

Идею подсказала Йоко Оно. Тетка тоже ни черта толком не умеет. И певица никакая, и художница от слова «худо», но сделала великое открытие: художнику и необязательно быть мастером. Искусство не ремесло, а образ существования. Это во-первых. А во-вторых, единственное, в чем Йоко на уровне — это фотография. Потому что жать пальцем на затвор способна даже «шантрапа». Секрет в том, чтобы придумать концепт, а с думалкой у нас всё окей.

Понятно было, что на высокохудожественную фотографию замахиваться без мазы. С аппаратишкой ФЭД, с лабораторией в ванной шедевров не произведешь. Но Макс брал концептом. И количеством.

Концепт назывался «Хроники земного рая». Камера регистрирует абсурдность и кривизну советской недожизни. Серия «Страна очередей», серия «Веселие Руси» — про алкашей, серия «Совдизайн». Памятник эпохи. Потомки будут благодарны.

Рабочий метод: не жалеть пленки. Щелкаешь, как из пулемета. Потом по негативам делаешь «этикетки», маленькие фоточки и отбираешь удачные для нормальной печати. Из пятидесяти кадров как минимум один получается классным, проверено.

На одном из «четвергов» устроил показ. Всем понравилось. Был Макс-Самиздат, стал Макс-Фотограф. Совсем другое отношение.

Затеял он это из-за Дарьи. Чтоб перестала смотреть как на пустое место. Но вышла еще одна польза, неожиданная. На «четверги» иногда забредали иностранцы — приводил кто-нибудь из своих. Французская корреспондентка полистала альбом с очередями. Продайте, говорит, вот этот, этот и этот снимки.

Потом, через пару месяцев, привезла журнал, а в нем Максовы фотографии. Под псевдонимом, конечно. Он сам выбрал: «Max Brick». Пусть гэбуха думает, что снимал иностранец. И тут уж Макс в компании вышел в звезды первой величины. У них до этого был только один, кто за границей публикуется — поэт Эдуард Розенбаум. Но «Пари Матч» это вам не эмигрантские журнальчики. А Макс с тех пор еще дважды напечатался, у американцев и у японцев. У штатников гонорар за одну фотографию — как трехмесячная зарплата. Японцы же пообещали заплатить натурой. Из страны Восходящего Солнца едет «Cannon F1», ломовая машинка.

Савчук отвлек от приятных мыслей, опять что-то спросил, но Макс не расслышал — Жанка как раз врубила магнитолу.

Заорала:

— Хорош болтать, марсиане! Потанцуем?

Принялась отплясывать под «Аббу». Вроде ни фигуры, ни фактуры, а двигается стильно. К ней присоединился Генка, Нора вытащила Морозенкову. Но Генка медведь медведем, Катька деревянная, Нора неуклюжая. Жанка на их фоне выглядела Лайзой Минелли. А потом подпорхнула Лида, — и смотреть захотелось только на нее.

Макс с Валеркой оба залюбовались, как она ритмично качается, как вскидывает тонкие руки, как колышатся длинные волосы.

— Есть у тебя кто? — спросил Савчук. — Или ты вроде меня, шакалишь по пьянкам-гулянкам в надежде на то, что пьяная баба манде не хозяйка? Как говорит поручик Ржевский, «чаще всего получаю по морде-с, но иногда бывает, что и впендюриваю».

Хохотнул.

Макс похабщины не любил, но откровенность ему понравилась. Обычно ведь мужики на эту тему выеживаются друг перед другом, заливают.

— Женщины, которыми имеет смысл интересоваться, у меня проходят по двум разрядам: «секси» и «брейни», — ответил он серьезно, чтобы не поощрять жеребятину. — Ну «секси» понятно, а «брейни»…

Валерка опять удивил. Перебил:

— Тоже понятно. У меня с английским ол райт.

— Да? Ты что закончил?

— Да хер с ним что я закончил, — нетерпеливо взмахнул рукой Савчук. — Начал про интересное — развивай тему.

Макс все-таки объяснил:

— «Секси» — это кого хочется трахнуть. «Брейни» — с кем можно разговаривать про интересное. Я всегда думал, что вместе то и другое не бывает. Ну вот… — Он поглядел вокруг. — Лидка понятно, что «секси». Норка и Лолка — «брейни». Катька ни то и ни другое, неодушевленная материя. Мышкина просто не в моем вкусе. Кому-то наверно она «секси», кому-то «брейни», но я пас.

— Совпадаем, — кивнул Валерка. — Гоу он. Ты встретил ту, которая и «секси», и «брейни», причем в твоем вкусе. Угадал? Предъяви фотку. Наверняка есть.

Макс ломаться не стал. Ему было в кайф показать Дарью.

На один из «четвергов» он пришел с камерой. Сказал, работает над новой серией «Всюду жизнь». Щелкал весь вечер, в основном Дарью, когда она не смотрела.

Одну карточку теперь носил с собой. Очень уж точно схвачено лицо. Видно весь характер.

Так же она взглянула, когда они знакомились и он назвал ее «Дашей». Глаза сверкнули. «Даша — кто дает и дакает. Я не Даша-Даваша, я Дарья. Я не даю, я одариваю. Если захочу».

По-мужски резких девиц в компании хватало, но все они были из категории «брейни». А эта, новая, была такая «суперсекси» — глаз не оторвешь.

Оказалось, Дарья не новая, ветераны «четвергов» все ее знают. Просто уезжала на Камчатку, в многомесячную командировку. Она — с ума сойти — специалистка по гейзерам.

Далее выяснилось, что с двумя «четверговыми», скульптором Стасом и мимом Зурабом она в свое время крутила роман. Обоих отставила, сама. И тот, и другой поглядывали на красавицу жалобно, по-телячьи. Она их игнорировала. На Макса после «Даши» тоже внимания не обращала.

А он наблюдал за ней неотрывно. Думал: надо, чтобы она мной заинтересовалась, но как этого добиться?

После успеха с первым показом лед тронулся. Дарья начала с ним разговаривать. Даже шутили, смеялись. Месяц назад, набравшись смелости, Макс спросил: хочешь посмотреть, как я работаю? Пригласил на «охоту». У него было запланировано для серии «Веселие Руси» поснимать, как после первомайской демонстрации пипл сваливает в кучу знамена-транспаранты и рассредотачивается по подворотням бухать.

Ужасно повезло: поймали улетную картину — около живописной помойки квасят трое ментов. Те заметили, пришлось драпать. Дарья на бегу хохотала. Когда оторвались, прятались в подъезде, хватали ртом воздух, вдруг впервые посмотрела так, словно примеривалась. Макс замер.

С тех пор она на «четвергах» не показывается. Может быть, неспроста?

— Классная, — признал Валерка, поизучав снимок. — На Джоан Баэз похожа. Где познакомились?

— Есть места.

Про «четверги» рассказывать посторонним не полагалось. Только тем, в ком уверен.

— Эх, побывать бы в таких местах, — завистливо вздохнул Валерка. — Ишь как ты устроился. Одним всё, другим ничего. Зато я знаю, где будет квартирник «Аквариума». Там конспирация, но я добыл «квиток» на два рыла. Надеялся какую-нибудь подругу соблазнить. Может, из наших. — Кивнул на танцующих. — Но ты прав. Лидка при муже, а прочий контингент не вдохновляет. Хочешь со мной?

— На «Аквариум»? Конечно хочу!

— Тогда забили. Это в субботу. Позвоню.

Макс сказал вслух то, о чем уже несколько раз подумал.

— Ты, чувак, конечно, охренеть как изменился. Был…

— Питекантропом, а стал кроманьонцем? — ухмыльнулся Савчук. — Это, Макс, называется «эволюция».

Понизил голос:

— Вот кто как был питекантропом, так и остался. Никакой эволюции.

Мотнул головой в сторону Клычова. Тот сидел, смотрел исподлобья. За все время, кажется, ни с кем словом не перемолвился. За каким хреном тогда, спрашивается, приперся?