Вопрос был шутливый, это понятно. Но не шуточный. И Нора ответила без шуток.

— Никого у меня нет. И не было. Знаешь, я в какой-то момент сказала себе: это не драма и не повод для угрызений. Многие обходятся без этого. Как сказал философ, несчастными человека делают не печальные обстоятельства, а печальные думы по их поводу. Как только я перестала тратить думы на это обстоятельство, сразу обрела душевную гармонию.

А кроме того, мысленно прибавила Нора, просто секс — это физиологический паллиатив настоящей любви. Нам или всё, или ничего.

Вспомнила, как раньше, встречаясь с Лолкой после каждых каникул, а позднее после каждого отпуска, начинали друг у дружки ревниво выведывать: было у тебя с кем-нибудь или нет. Две дуры. Потом обе оказались в схожей ситуации, но повели себя в ней по-разному. Вскоре после Нора прочитала у Ницше про печальные мысли по поводу печальных обстоятельств и приняла свое решение.

В конце концов у млекопитающих, к числу которых относится хомо сапиенс, далеко не все особи женского пола участвуют в брачных отношениях — только те, которые годны для эволюции вида, для естественного отбора. А мы, слава богу, годны для другого. И лучше поучаствуем в интеллектуальной эволюции.

Здесь Жанку спросили через стол, как называются узбекские сладости, и она стала объяснять: это шакер-чурек, это джезерье. Разговор прервался. Однако растормошенные вопросом печальные мысли (от которых на самом деле никуда не денешься) свернули в обычную колею.

Влюбиться в мужчину намного старше — конечно, классика для девицы, выросшей без отца. Тривиальный daddy issue. А классическая карма академического синего чулка — сохнуть по собственному научному руководителю. Страдания эти абсолютно безнадежны, поскольку умный, талантливый мужчина в таком возрасте, разумеется, умно и талантливо женат. Что, naturallement, делает его еще недоступней. И еще желанней.

Как известно, человечьи самки делятся на категории в зависимости от того, на какие сигналы реагируют их либидозные рецепторы в гипоталамусе. Одна возбуждается на красоту, другая на мачизм, третья на ауру богатства или власти. У самки с высшим гуманитарным образованием эстрогены активизирует интеллектуальная потенция объекта.

Когда Тормасов выступает на конференции или симпозиуме, у него так мощно и свободно парит мысль, так магически напрягается голос, так вдохновенно, по-пушкински взлетает правая рука, что у тебя внутри то замирает, то сладко ёкает. Причем не в области головного мозга, а существенно ниже…

Много раз говорила себе: только бы Тормасов ни о чем не догадался. Если насторожится или брезгливо отстранится, это еще полбеды, но если его профессиональная и человеческая симпатия перерастет в нечто иное — беда. Слушайте песню «Саратовские страдания»: «С любовью справлюсь я одна, а вместе нам не справиться».

Но прошлой осенью, на конференции по Жуковскому в Тарту, эта линия обороны рухнула. Как пишут в старинных романах, чуть не случилось непоправимое.

Тормасов совершенно потрясающе выступил. Вечером они сидели в университетском кафе, пили вино. Тормасов рассказывал ей про периферию доклада — про то, что не уместилось в выступление. У Норы от звуков его голоса всё урчало и мурлычило. Вдруг он умолк, как-то по-особенному на нее посмотрел. Взял за руку. Сжал пальцы.

Достаточно было просто ответить на пожатие. Дальше всё произошло бы само. Молча встали бы, поднялись в номер — к нему или к ней.

Однако Нора стиснула зубы. Представила лицо его жены, Екатерины Игнатьевны, специалистки по прозе Серебряного Века. Осторожно высвободила кисть. Спросила про пушкинского друга Эраста Петровича Перцова. И момент прошел.

За завтраком Тормасов сам заговорил о случившемся. То есть о неслучившемся. Он интеллигент, но не мямля. Попросил прощения за вчерашний «эксцесс», выпил-де лишнего, никогда больше не повторится. Очень надеется, что Гульнора Шавкатовна (всех сотрудников и сотрудниц сектора называл по имени-отчеству) его простит и у них сохранятся прежние отношения. Спасибо, что проявили благоразумие и твердость. От «спасибо» кольнуло, поэтому Нора ответила с нарочитой небрежностью: да не за что. Еще и повторила с нажимом «не-за-что». Но главное — всё встало на свои места. Тема раз и навсегда закрылась.

Институт не монастырь, там работают живые люди, и, естественно, случаются разные амуры, в том числе адюльтерные. На той же тартусской конференции Зина и Литовцев из сектора компаративистики, оба семейные, кажется, закинули чепец за мельницу — сплетница Рачковская на хвосте принесла. Ну и ладно. Всякий человек сам определяет, что для него приемлемо, а что нет.

Кроме Ницше есть Эпиктет, который еще две тысячи лет назад велел не страдать из-за того, что жизнь не дала, а радоваться тому, чем она тебя наделила. И это самая лучшая из всех философий.

А радоваться, слава богу, есть чему. Единственное, чего ужасно хотелось бы, но, увы, невозможно — завести собаку. У мамы аллергия. Ничего, через год подойдет очередь на кооператив, разъедемся, и заведу себе ушастого-хвостастого сожителя. Нора заранее решила, что покупать не станет, а лучше заберет к себе с улицы бездомного дворянина. Хоть кого-то в жизни сделает счастливым.

Обернулась Жанна.

— Ты-то, Джамшидова, узбекские нямнямы лучше моего знаешь. Ездишь в Ташкент к родителю? Я только-только оттуда. Специальное местечко. На любителя.

— Ты сейчас была в Ташкенте?! — поразилась Нора. — Надо же, и я три дня как оттуда! Папу навещала. Третий год болеет. Раньше он сюда ездил, теперь я туда, один раз весной и один раз осенью. Чаще не получается, по деньгам. Еще немножко его жене отдаю, а то у них всё уходит на врачей. Там медицина фактически платная.

— Не клевещи на социалистический строй, — погрозила пальцем Жанна. — В СССР медицина не платная, а блáтная. Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Эх, кабы знать, что ты тоже в Ташкенте! Смешно, если мы жили в одной гостинице. Я была в «Узбекистане», а ты?

— Что ты, какая гостиница? Кто меня без командировочного предписания, без всего заселит? Я всегда снимаю в частном секторе. В папиной квартире мало места, ну и Зульфия, его жена, не особенно приглашает.

— Поедешь в следующий раз — дай знать. Звякну кому надо. Поселят, — пообещала Жанна.

— Эй, народ! Кончай кучковаться! Давайте вспомним, что мы театр, хоть и погорелый.

Это ко всем громко воззвал Савчук.

— Из нас одна Лида стала актрисой. Пусть расскажет, чего мы с вами лишились. Встречаем аплодисментами!

И первым захлопал.

Самотина одарила улыбкой сначала его, потом по очереди всех. Все-таки Лидка невероятно красивая, подумала Нора без зависти, но и не без грусти. Вот кто создан для любви. Не то что некоторые.

— Про актерскую профессию можно рассказывать долго, — начала Лида. Очень мило засмущалась, сбилась, но ненадолго. — Изнутри всё не такое, как кажется снаружи… Вот, например, — из того что меня удивило. Оказалось, что злодеек играть интереснее, чем героинь. У нас в театре, например, ставили «Короля Лира». И я попросила не роль Корделии, которая вроде бы и главная женская, и вообще подходит мне по типажу. Нет, говорю режиссеру, поставьте меня лучше на Гонерилью.

— Кто это Гонерилья? — спросила Жанна.

— Самая ужасная из дочерей Лира. Олицетворение Зла.

— Зло — понятие относительное, — заметил Макс. — Зло — сила, которая разрушает. Однако есть вещи, которые и надо разрушать. В этом и заключается борьба Добра со Злом. Всё зависит от того, что именно разрушаешь.

— Не согласна, — возразила Нора. Она много думала на эту вечную тему. — Всё зависит от того, какими методами ты действуешь.

Самотина растерянно посмотрела на Макса, на Нору, потом на Савчука. Тот уверенно, даже снисходительно заявил:

— Нет никакой борьбы между добром и злом. Это выдумка для лопухов. Есть борьба между плохим и худшим. Между жуткой жутью и нежуткой жутью. Вся история и вся политика про это. Про методы — вообще типичное интеллигентское чистоплюйство. Если дерешься по правилам, а противник тебе то хрясь коленкой по яйцам, то шмяк кастетом по зубам, железно проиграешь. Жить — это не по трассе ехать. Правил дорожного движения жизнь не соблюдает.

Вставил слово и Дружинин. Солидно, веско:

— Я бы не стал смешивать законы жизни с законами драматургии. Лида говорит про театр. На сцене злодей и злодейка, конечно, интересней. Они двигают сюжет: создают конфликтные ситуации, строят всякие козни.

Этот физически не может не председательствовать, мысленно усмехнулась Нора.

Брыкин рассмеялся:

— У Вуди Аллена сказано: «Хорошие люди лучше спят по ночам, зато плохие люди веселее живут».

— У кого сказано? — переспросила Катя.

— Это американский деятель культуры, — тихо объяснила соседке Нора.

Десять лет назад у нас такого спора возникнуть не могло, подумалось ей. В том и состоит эволюция — выход на более высокий дискурсивный уровень. Между прочим это свежий взгляд на прогресс, надо будет как-нибудь обронить в разговоре с Тормасовым.

Сразу же одернула себя. Зачем? Чтобы распустить перед ним перья?

Вскочила Жанна, состроила потешную гримасу. Все стали смотреть на нее, заранее улыбаясь.

— Что вы знаете про козни, о скучные жители средней полосы России? Вот я сейчас в Ташкенте наслушалась восточных сплетен — вашему Шекспиру такое не снилось. Помните, как недавно Брежнев ездил в Узбекистан вручать орден к 50-летию республики? А потом быстро вернулся и куда-то исчез?

— Жанн, кончай. Есть вещи, которые… — шевельнулся Слава, но Макс на него шикнул:

— Заткнись, Дружинин. Все и так в курсе, страна у нас маленькая. Там на заводе во время высочайшего визита что-то обвалилось, и «дорохоха» Леонида Ильича маненько придавило.

— Была версия, что это покушение, — кивнул Савчук. — Не подтвердилась. Обычная наша кривожопость. Не укрепили опоры, набилось слишком много народу, вот платформа и рухнула.

Слава еще раз, уже нервно:

— Говорю же: не надо сплетничать про Леонида Ильича. Валер, ну уж ты-то!

— Я не про Леонида Ильича, — успокоила его Жанна. — Я про Узбекистан. Случилось ЧП союзного масштаба. Кто-то из местных перепугался, а некоторые наоборот возбудились. Почуяли, что наверху могут освободиться места. И начали этому способствовать. Закачался товарищ Худайбердыев, заметался товарищ Усманходжаев…

Она стала очень смешно, в лицах изображать разных узбекских бонз, однако Нора уже не слушала. Во-первых, было неприятно, что Жанка утрирует акцент и стебается над комичными для русского уха фамилиями. Во-вторых, из-за спора о Зле вдруг, сам собой, пришел ответ на вопрос, над которым уже третий месяц ломала голову: почему так не лежит душа к теме, которую предложил Тормасов. Ведь идея со всех сторон отличная. Опять же это выход из тупиковой ситуации.

Академическая карьера у Норы складывалась не то чтобы катастрофично, но ухабисто. Что не удалось остаться в факультетской аспирантуре — еще ладно. Ничья не дочка и диплом не красный, по идеологическим дисциплинам четверки. От всяких научных коммунизмов, историй КПСС и прочих истматов на Нору находил ступор, она органически не умела запоминать скучное. Зато взяли в ИМЛИ, в самый интересный отдел — русской литературы XIX века. Сначала полагалось отработать так называемую «барщину». Молодых специалистов держат на подхвате, прислугой-за-всё, самостоятельной темы не дают. Три с половиной года оттрубила редактором чужих рукописей, вычитчицей версток, исполнительницей мелких архивных поручений. Но времени попусту не теряла. Готовилась к будущей диссертации, самостоятельно выучила необходимый для нее французский. Потом завсектором стал Тормасов, пригляделся, перевел в мэнээсы и одобрил тему. Согласился стать научным руководителем. Это было счастье.

В январе подала заявку. Не дожидаясь решения ученого совета, начала писать. Это тоже было наслаждением.

Объект исследования выбрала еще на пятом курсе, фантастически интересный: литературное наследие Софьи Петровны Свечиной. В России оно очень мало известно и практически не изучено, а во Франции эпистолярий Madame de Swetchine и в особенности ее афоризмы переиздавались бессчетное количество раз.

Свечина, бывшая фрейлина императрицы, в 1816 году уехала в Париж и стала там хозяйкой влиятельного литературного салона. Остро мыслила, остро писала — личность во всех отношениях потрясающая. И потом, не так много русских, кто добился на Западе настоящей славы.

Ученый совет собирается раз в месяц, и Норина очередь подошла только в апреле. Наконец, две недели назад рассмотрели. И небо почернело. Не утвердили. Завернули.

Тормасов объяснил, что в свете нынешней политической ситуации тема эмигрантки, покинувшей родину и сменившей православие на католицизм сочтена несвоевременной. «Господи, православие-то им почему жалко?» — беспомощно пролепетала убитая Нора. Отечественная религия, хмуро объяснил Тормасов. И предложил другую тему, из своего «золотого запаса». Сказал, что как раз берег ее для серьезного молодого исследователя вроде Гульноры Шавкатовны. Интереснейший предмет и прелюбопытнейшая фигура — князь Петр Долгоруков. Про него, правда, многое уже написано, но дискуссия о том, являлся ли он автором пасквиля, приведшего к пушкинской дуэли, всё тянется и тянется, так что тема не утрачивает актуальности. А кроме того очень пригодятся Норины французские наработки — ведь Долгоруков тоже, как Свечина, эмигрировал во Францию и основные свои труды написал там. К 150-летию гибели поэта готовится сборник под его, тормасовской редакцией. Нора как раз защитится, место для ее статьи будет зарезервировано. Это прямая дорога в высшую лигу литературоведения. А еще (Тормасов хитро улыбнулся), может быть, удастся под юбилейные торжества выбить для вас командировку в парижские архивы.

В общем, бросил ей спасательный круг. Нора была очень тронута. И даже больше чем тронута.

Углубилась в чтение, с энтузиазмом.

Долгоруков действительно был личностью яркой. Охальник, интриган, по характеристике Герцена «дерзкий, отвратительный забавник, барин и шут вместе». За злобную книгу «Правда о России» Долгорукова лишили княжеского титула. Его «Родословная книга», его скандальные «Записки», до сих пор не опубликованные на родине, являются бесценным источником сведений о российской аристократии. Натан Яковлевич Эйдельман, считающийся основным специалистом по долгоруковской теме, очень многое уже сделал, но осталась масса недоисследованных или вовсе не затронутых направлений. Например, жизнь Долгорукова в Вятской ссылке. Обычно поминают только один эпизод, очень уж колоритный. Как, получив разрешение вернуться в столицу, князь устроил для местного чиновничества прощальный банкет, где угостил всех вкуснейшим мясным пирогом. А потом объявил, что начинкой стала его издохшая собака и предъявил ее шкуру. Многих гостей вывернуло наизнанку.

Чем больше Нора читала про сиятельного Петра Владимировича, тем меньше ей хотелось им заниматься. Когда Слава Дружинин сказал, что злодеи интересны только на сцене, в голове щелкнуло. Именно! В жизни злодеи не интересны, а омерзительны. Потратить пять лет, копаясь в биографии человека, который только и делал, что всем пакостил? Противно и скучно. Надо поблагодарить Тормасова и отказаться.

Уф. Будто камень свалился.

Мысль однако двинулась дальше. Если Зло фабульно интересней, чем Добро, означает ли это, что Добро обязательно скучное? С одной стороны, это неплохо говорит о человечестве. Скучна ведь обыденность, норма. Значит для людей нормально быть хорошими, а Зло — это девиация?

Нора взглянула на сидевшую рядом Катю Морозенкову, которая слушала Жанкины разглагольствования с мягкой, спокойной улыбкой.

Вот беспримесное олицетворение Добра. Натура сразу считывается по ясному, милому лицу. Очень скучному.

А вдруг нет? Может быть, Добро просто некрикливо, не тянет на себя одеяло? Светит тепло и неярко, чтобы не слепить?

— …И Сайфуддин Фатхуллахович вместо должности генерального прокурора республики заработал инсульт, — под всеобщий хохот закончила свою шахерезаду Мышкина, наследница князя Долгорукова.

Нора наклонилась к Кате.