Василий Сергеевич Градский — кадровый офицер Красной Армии. Он окончил Харьковскую военно-хозяйственную академию и этим самым связал всю свою жизнь с интересами обороны нашей страны. До войны он работал в штабе Архангельского военного округа, а когда началась война, занял видную должность в интендантстве нашей армии. С ним мне пришлось пережить не одну трудную минуту плена. Это был суровый на вид человек, с крупными чертами лица, хмурыми бровями, из-под которых выглядывали умные серые глаза. Большой лоб и немного широковатый книзу нос как бы говорили о твердом его характере, об упрямстве, настойчивости. Мне пришлось пробыть с ним в плену больше года, и не раз я мог убедиться, что он остался честным русским человеком, горячо любящим свою страну, русский народ. Своим веселым, общительным нравом, который так не вязался с его суровым внешним видом, Градский скрасил жизнь не одному человеку, попавшему в немецкий концлагерь.　

…Лежа рядом с ним на телеге, я невольно вспоминал все события, которые мне пришлось пережить вместе с Василием Сергеевичем. А события были поистине тяжелые.

С Градским мы впервые встретились каких-нибудь две недели тому назад. И вот теперь, лежа рядом, мысленно возвращаюсь к тому, как это случилось…　

Наша дивизия в конце июля 1941 года попала в окружение в районе Рославль — Починок — Раковка. До этого мы наступали, и, надо сказать, наступали довольно успешно. Немцы отходили, несмотря на их численное превосходство в танках, самолетах, да и в личном составе. И вдруг нас окружили танковые части противника… Начался отход. Кем-то был дан приказ выходить из окружения небольшими группами. И началось…　

К 3 августа мы с Градским оказались в небольшой группе командира нашей дивизии. Шли только ночью — днем идти нельзя, везде уже были немцы. Наша группа пробивалась к Десне. За рекой, как нам казалось, да так оно и было в действительности тогда, стояли наши. Туда, за Десну, стремились все.　

Однажды ночью мы подошли к большому лесу. На его опушке расположилась немецкая часть. Нам надо было войти в этот лес во что бы то ни стало. Но немцы нас заметили: засветились ракеты, затрещали пулеметы, автоматы. Мы устремились в глубь леса. Прорвав небольшую цепь врага, углубились в лес километров на семь-восемь. Не было никаких сил идти дальше: решили сделать передышку.　

Усталость, волнения и ночной бой основательно дали себя знать. Хоть не сразу, но мы заснули. Ночь была беспокойной. Кругом трещали автоматные очереди, пулеметы. Ночью, да еще в лесу, казалось, что стреляют совсем рядом, хотя стреляли сравнительно далеко. Несколько раз мы просыпались, переговаривались и опять засыпали.　

Проснулся я окончательно часов в десять утра. Вся наша группа была здесь, все лежали молча, хотя и не спали, да и говорить-то было не о чем. У всех была одна мысль: «Скорее выйти к своим». О голоде, который уже основательно давал о себе знать, старались не думать.　

Командир нашей дивизии — генерал-майор — решил послать разведку. Нам хотелось найти проводника. Местный человек все же лучше сможет ориентироваться.

Я лежал недалеко от генерал-майора. Меня он знал хорошо еще до войны. В армию я был призван в 1939 году и находился на партийной работе. Посмотрев на меня, генерал-майор улыбнулся и спросил:　

— Ну, как себя чувствуешь?　

— Хорошо, товарищ генерал, — ответил я.　

— Вот что, — сказал он, подходя ко мне и присаживаясь на шинель, — я сейчас посылаю разведку. Нам очень нужен местный проводник. Пойди с ними. Помоги найти нам человека. Тебя я хорошо знаю, и ты это сделаешь. Но часам к трем-четырем возвращайся, будем ждать.　

— Хорошо, — сказал я.　

Оставив свою шинель товарищу, с которым я лежал ночью, я взял трофейный немецкий автомат, поднялся и пошел. Идя по лесу, я делал заметки, оставляя ориентиры для обратного пути. Пошел я с легким сердцем. Ничто не говорило мне о том, что больше я не увижу своих товарищей, с которыми готовился воевать, начинал воевать и испытал первые трудности войны. Я был уверен: все будет хорошо, я скоро вернусь и снова пойду со своими друзьями тяжелой дорогой войны.　

Выйдя на зимник (дорога в лесу, которой летом обычно не пользуются), я увидел наших разведчиков. Это были военинженер 3 ранга Градский и политрук Еремеев. Так состоялась тогда наша первая встреча с Градским.　

Я подошел к ним. Сели мы на травку. Достали карту, компас, сориентировались и решили идти на северо-восток.　

Пошли. Шли молча. Страшно хотелось есть. Уже несколько дней в нашей группе не было продовольствия. Если у кого и обнаруживался завалящий сухарь, его честно делили. По дороге рвали грибы и тут же съедали их сырыми. Если бы у меня сейчас спросили, что это за грибы и можно ли их есть, я не сумел бы ответить. Тогда было просто: сорвешь гриб, понюхаешь и начинаешь пробовать на вкус, если не тошнит, то все в порядке, значит, есть можно. Попадались и ягоды. Малина, брусника, ежевика — все шло в рот, все было для нас съедобно. Так мы дошли до опушки. Осторожно вышли на опушку и увидели примерно в восьмистах метрах от леса небольшую деревеньку. Но туда путь для нас был закрыт: там уже хозяйничали немцы. Мы прилегли в кустах, ожидая, пока кто-либо из местных жителей пойдет в лес и мы сможем выполнить задачу. Но ждали напрасно. Никто, кроме немцев, из домов не показывался. Я посмотрел на часы. Часы стояли. Как видно, утром я их не заводил, да, может быть, не заводил их уже несколько суток. Судя по солнцу, было около четырех часов пополудни.　

Решили возвращаться обратно. Приказ не выполнен. Ко второй деревне дойти не управимся, слишком далеко. Товарищи ждут. Дорогу находили по сделанным мною заметкам. Шли уверенно и особенно не маскировались. И вдруг чуть не наскочили прямо на немцев: на нашем зимнике расположилась новая немецкая часть. Как видно, эта часть вошла в лес за время нашего отсутствия и отрезала нам дорогу к группе командира дивизии. Пройдя по зимнику немного на север, мы обнаружили большое болото, а с юга — новую войсковую вражескую часть. Немцы в трусах загорали под вечерним солнцем, весело гоготали.　

Мы отбились от своих. Что делать?.. Все дороги буквально были обложены немцами.　

Решили ночь переждать в копне. Договорились крепко держаться друг друга и при любых условиях обязательно выйти к своим. Это — самое главное. Чтобы не так беспокоил голод, подтянули потуже ремни и решили закопаться в сено и спать, памятуя, что утро вечера мудренее.　

Так и сделали. Мои новые друзья были в шинелях, а я свою оставил. После утомительного путешествия и, вероятно, после сырых грибов мне нездоровилось. Или в воздухе было прохладно, или меня знобило, но, чтобы было теплее, товарищи положили меня в середину и накрыли своими шинелями, а сверху навалили сена: и тепло и вроде маскировка. Но и в такой постели спать не могли. Вспоминали последние бои, строили планы выхода из окружения, беспокоились об оставленных нами товарищах. Мы были уверены: еще встретимся с ними, еще отплатим врагам.　

Ночью в направлении, где осталась группа комдива, раздались две длинные автоматные очереди. Мы определили: советский автомат. Нам показалось, что это товарищи дают нам прощальный сигнал.　

Еле-еле дождались солнца. Решили вновь идти за проводником, но идти несколько северней вчерашней деревеньки.　

Шли без отдыха несколько часов подряд. На грибы уже смотреть не хотелось. Неожиданно услыхали звон колокольчиков. Пошли быстрее. Недалеко от опушки, на небольшой лужайке, паслось несколько коров и телят. Скот пасла женщина средних лет. Увидев нас, она растерялась, обрадовалась и испугалась в одно и то же время.　

— Здравствуй, гражданочка, скажи, какое это село? — обратился я к ней.　

— Кто там, немцы или Красноармейцы? — добавляет Градский.　

— Ох, милые вы мои. Да как же это вы не боитесь? Ведь кругом тут немцы, — начала скороговоркой женщина. — В деревню не ходите. Там утром еще были немцы, они и ночевали там. А называют эту деревню Большая Ермаковка.　

Все было ясно. Путь в деревню и на сей раз нам заказан. Послать женщину в деревню за хлебом или проводником мы не решились. Она надоила в кастрюлю молока и угостила нас.　

— Вот хлеба у меня нет. Вы подождите, я схожу домой и принесу, — предлагает она.　

Но от хлеба мы отказались, отошли несколько, залегли на опушке и стали осматриваться.　

В бинокль внимательно осмотрели Большую Ермaковку. Деревенька небольшая, дворов тридцать. От леса она расположена в одном или полутора километрах. Ничего подозрительного мы не заметили. Не было там ни машин, ни лошадей, да и люди не ходили. Деревенька казалась совершенно опустевшей. А нам очень хотелось разведать ее и попытаться найти проводника, хлеб.　

Политрук Еремеев предложил такой план: он разденется, снимет шинель, ремень, отдаст нам документы, пистолет, а сам пойдет в деревню. Там попытается узнать обстановку. Если там немцы, то скажет, что идет из Рославльской тюрьмы, где сидел за хулиганство, идет домой в Спас-Деменский район.　

После некоторого обсуждения план Еремеева был принят. Уж больно заманчивыми казались и проводник, и хлеб. А главное — проводник.　

Политрук ушел. Мы проследили, как он вошел в первый дом, но выйти оттуда он так и не вышел. Наблюдение за деревней вели по очереди. Мне по-прежнему нездоровилось. Градский взял у меня бинокль и стал наблюдать. Я отошел метров на пятьдесят-шестьдесят вглубь и прилег, прислонившись к стволу старой сосны. Мучительно медленно тянулось время. Подсел ко мне Градский, немного поговорили, он вновь отошел, а я задремал.　

На опушке раздался шум. Открыв глаза, я вижу: Градский бежит мимо меня и машет рукой — прячься, дескать, сам приседает за пень. На опушку по зимнику въезжает кавалерийский разъезд из тринадцати-пятнадцати немцев. Они едут медленно, переговариваясь между собой. На дорогу и по сторонам не обращают внимания. Но мне показалось, что они ищут нас. Мы в напряжении. Вот уже казалось, что группа проедет мимо и не заметит нас. Но неожиданно один всадник отделяется от отряда и направляется прямо на Градского. Фашист хорошо видит его, присевшего за пнем, и громко кричит об этом своим, пытаясь снять из-за плеча свой автомат. Меня он не видит. Дорога каждая минута. Тогда я поднял свой автомат, прицелился в грудь всадника и дал очередь. Гитлеровец упал, лошадь шарахнулась в сторону. Я перенес автомат на группу, едущую в 30–35 метрах от меня, и разрядил обойму. Из группы упали или соскочили два всадника и упала одна лошадь. Остальные подняли громкий крик и открыли бесперебойную стрельбу. Я стал перезаряжать автомат. Ко мне подскочил Градский, схватил меня за руку и потащил за собой. Мы побежали. Но бежали не назад, а вперед по опушке леса, откуда приехал фашистский разъезд. Гитлеровцы, думая, вероятно, что мы убежали обратно по дороге, поскакали прямо, страшно крича и непрерывно при этом стреляя из автоматов и винтовок. Уж в кого они там стреляли, сказать трудно. Во всяком случае, людей они не видели, а женщина со своим стадом была в стороне от них.　

Отбежав от деревни километра три, мы залегли в кустах. Там решили ждать ночи. Стало очевидно, что　Еремеева мы потеряли. Документы Еремеева — партбилет, удостоверение, бумажник, пистолет «ТТ» без патронов и деньги Градский закопал под пнем. Мне же в наследство досталась новенькая серая офицерская шинель артиллерийского образца. На ней не было петлиц, знаков различия и не было нарукавных знаков. Шинель я надел на себя еще когда Еремеев уходил в деревню, да так и не снимал ее. Если бы она лежала на земле, то вряд ли я догадался схватить ее во время нашей стычки и поспешного бегства.　

Стемнело. Все затихло. Определившись по компасу и карте, мы вновь пошли на восток. Путь свой направили к Десне, в район Богдановских хуторов. Лесом ночью идти нельзя, поэтому вышли в поле. Часа через полтора удачно пересекли шоссейную дорогу, где непрерывным потоком шли вражеские машины. Заманчивую мысль разрядить автомат в одну-две автомашины пришлось отбросить, надо было торопиться. Мы попытались определить, сколько машин проходит за час на восток. Но и без подсчета было ясно, что немцы стягивают свои силы на восток. Машин шло много и все больше крытых. А мы уже знали, что в крытых грузовиках немцы перевозили пехоту. Машины шли в два ряда с методической точностью, с соблюдением небольших интервалов.　

Проходя через созревшие поля, неожиданно встретили немецкую подводу. Отошли в нескошенную рожь. Вероятно, на светлом фоне наши темные фигуры особенно выделялись. Подвода остановилась, и один фашист бросился в нашу сторону с возгласом «хальт». Расстреляли его короткой очередью из автомата, а второй соскочил с телеги и ударился бежать. После долго ругали себя за такое безразличие. В телеге, наверное, и хлеб мог быть.　

Снова на пути оказался лесок. Углубившись в чащу, мы легли отдыхать, так как уже рассветало и дальше идти было опасно. Но долго спать не могли. К голоду присоединилась жажда. Но воды нигде не было. Роса на листьях не утоляла жажды. В лесу, по дороге, сохранились колеи от колес. Два дня назад проходил дождичек. Там, в некоторых колеях, сохранилась жидковатая грязь. Ею мы и пытались напиться.　

Так мы и шли. Наконец добрались до большого леса и затаились в нем на день.　

Снова потянулись тоскливые, длинные часы. Есть уже не хотелось. О пище просто как-то даже не думалось. А вот жажда не давала покоя. Невольно вспоминались реки, дожди, болота, колодцы… Вода, вода и только вода. Опять стали делать различные эксперименты с грязью, но толку снова не добились.　

Наступил долгожданный вечер. С вечерней прохладой у нас поднялось и настроение. Опять вышли на дорогу и опять пошли дальше — на восток. Везде тихо. Мы одни. Ночь стояла темная и теплая. Даже не верилось, что мы в Смоленской области в середине августа. На дороге почти никого не встречали. Правда, иногда попадались отдельные машины, подводы, но мы от них прятались, приседая в нескошенных хлебах.　

Вот и кончается лес. Там, за ним, должна быть Десна. Подходя к опушке, мы увидели, что здесь расположилась немецкая воинская часть. Слышен был шум, разговоры, местами горели костры. Заметно чувствовалось уже и дыхание фронта. Если до сих пор была слышна только артиллерийская канонада и какое-то общее гудение, то теперь мы явственно различали винтовочные и автоматные выстрелы. Не оставалось сомнений: мы подходим кфронту. По нашим предположениям, фронт стоит на Десне, а до Десны теперь рукой подать. Обойдя расположенную часть километра за три, мы вошли в лес и углубились в его чащу. Страшно устали. Решили отдохнуть. Снова легли. Проспали часов до шести утра.　

Когда мы проснулись, то поняли, что попали в неприятельский лагерь. Кругом нас, оказывается, немцы. Как они не заметили нас — трудно сказать. Мы встали, осмотрелись и решили отойти в лес подальше. И — о счастье: отходя вглубь, заметили небольшой колодец. На дне его стояла вода. Это после стольких-то дней жажды! Правда, воды мало, трудно даже флягу набрать, да и ржавая она какая-то. Но все же это вода. Мы напились. Грязноватая вода с привкусом соли показалась нам лучше всяких иных напитков. В мою флягу набрали еще воды про запас.　

Когда мы отходили дальше, у нас из-под ног, тяжело взмахивая крыльями, вылетел большой глухарь. Невольно я вскинул автомат, но вовремя удержался. Стрелять нельзя. Кругом немцы. А замечательное мясо улетело. Глухарь улетал, а я во рту чувствовал вкус его мяса.　

Обойдя немцев, мы вышли на опушку. На поляне стоят отдельные домики. Снова определились по карте. Оказывается, подошли к Богдановским хуторам. А там, вон за той небольшой опушкой, должна быть Десна, а за ней и наши… От мысли, что скоро будем в кругу своих, скоро увидим красноармейцев, товарищей, становилось радостно, поднималось настроение. Теперь осталось немного. Теперь требуется осторожность и еще раз осторожность. Ведь кругом нас, в лесу, да и у реки — враги.　

Залегли. Решили понаблюдать за домиками в бинокль. Казалось, что они не жилые, даже окна выбиты и чернеют пустотой. Подойти к домикам не составляло особого труда. Нужно только спуститься по лощинке вниз, дойти до крайнего домика, а потом подняться кустарником иосмотреться. Так мы и решили. Пошли. По дороге попался телефонный кабель, но трогать его не стали, хотя очень хотелось перерезать. Подошли к домику и увидели малинник. Я до сих пор не понимаю, что с нами случилось. Мы шли осторожно, остерегались. А как дошли до малинника, так про все забыли. Через час, примерно, когда уже не хотелось смотреть на малину, мы вспомнили, куда и зачем шли. Встали и осторожно осмотрели все помещения. В домиках, как и предполагали, никого. Зашли в крайний — пусто. Окна и двери выбиты. В остальных домах то же самое. Мы тщательно все обыскали, думали, хоть хлеба найдем, но поиски наши были бесполезны. Ни одного, даже самого маленького, кусочка хлеба мы так и не нашли.　

Залезли на чердак. Отсюда решили наметить наш ночной путь. Осмотрелись. Прямо перед нами лесок, а за ним Десна. В стороне видно, как воды ее блестят на солнце. Влево от нас деревенька, но в ней, как видно, тоже нет никого из населения, да и войск нет. На фронте относительно спокойно. Редкие артиллерийские разрывы да прокатывающаяся стрельба из автоматического оружия то затихали, то усиливались временами. Нам казалось, что мы близки к цели. Ведь каких-либо 700–800 метров отделяют нас от своих. Обнявшись и пожелав друг другу удачи, слезли с чердака и пошли к опушке леса, назад, где решили отдохнуть перед ночной дорогой.　

Наша радость понизила бдительность, и мы чуть-чуть не попали в руки врага. Недалеко от опушки леса заметили часового, стоящего, к счастью, к нам спиной. Мы присели. Оказалось, что и тут расположена целая немецкая часть. Сюда нам нельзя. Рожью поползли в другом направлении. Рожь густая, уже пора убирать, а она стоит, склоняя свои тучные колосья, не умещающиеся на ладони, и роняя зерна. Урожай огромный, но убирать рожь некому.　

Выползли на опушку. Отошли немного вглубь и легли в кустах. Чувствовалось, что кругом немцы. Всюду слышны их голоса; приподнявшись немного, можно было даже видеть, как они разгуливают по опушке, куда-то наряжают подводу. Мы терпеливо ждали. Начало темнеть. Наконец время подошло к десяти часам вечера.　

— Пора, — нетерпеливо говорит Градский, — пойдем.　

— Подожди, — сдерживаю я его.　

Стали готовиться к походу. На мне походное снаряжение, полевая сумка и немецкий автомат в руках. Одет я в летнюю форму, еще хорошие хромовые сапоги. На голове у меня донышко от стальной каски. Еще когда мы попали первый раз в лес, каска оказалась неудобной, ветки ударяли по ней и производили шум, слышный далеко. Тогда один товарищ выломал донышко из каски и надел его на голову, а каску выбросил. Его примеру последовали многие, в том числе и я: все что-то есть на голове. Сверху я надел шинель Еремеева. Так и решил идти.　

Здесь мы допустили и вторую ошибку, ставшую для нас роковой До реки метров 700–800 нам предстояло пройти рожью. Надо было ползти. Ночь не совсем темная. На нескошенных хлебах хорошо видны черные фигуры, чего мы не могли учесть, находясь в лесу. Градский меня уговорил: «Пойдем быстрее». Быстрее хотелось и мне. Мысли мои витали уже там, на той стороне Десны. Мне уже чудилось, что мы плывем через реку. Мягкая теплая вода струится по моим ногам, и я с удовольствием ее пью и никак не могу напиться, а там, на　берегу, нас встречают красноармейцы и накладывают в котелок макароны на коровьем масле. Такие мысли увели меня далеко от действительности. И я проявил торопливость, недостойную воина Советской Армии. Эта торопливость и явилась пагубной и для меня и для моего спутника. Мне не надо было соглашаться с Градским. Но сделанного не воротишь.　

Пошли. Шли по нескошенной ржи. Когда до берега оставалось пятнадцать-двадцать метров, неожиданно раздались выстрелы. Сразу затрещали автоматы и пулеметы, и я внезапно перестал чувствовать свою ногу. Я не мог дальше идти, опустился на землю. Градский сел рядом со мной.　

— Что?.. Ранен? — спросил он.　

— Не знаю, кажется, ранен, — ответил я.　

И тут я почувствовал, как по правой ноге потекла горячая кровь. Достали индивидуальные пакеты. А запасы пакетов мы берегли крепко. Широким бинтом затянули ногу. Боли не чувствовал, однако совсем не мог ступить на эту ногу. И дальше идти не мог. Немного полежали. А стрельба не прекращалась. Стреляли сразу из нескольких точек. Вспышки были хорошо видны. Стало ясно: дальше идти не смогу, а нести меня некому. Тогда я решился.　

— Умирать, так умирать с почетом, товарищ Градский, — сказал я. Лег поудобнее и на вспышки стал отвечать выстрелами из автомата. Так я расстрелял шесть обойм. Бой длился минут 20–25, не больше. Когда уже не осталось заряженных магазинов, я почувствовал страшную слабость. А немцы не прекращали стрельбу, их пули летели роем, взрывая землю вокруг нас. Стали стрелять и с опушки, нам в спину, и слева. Немцы стреляли трассирующими пулями, чертя из конца в конец ржаное поле, где мы лежали. Вероятно, вспышки нашего автомата им тоже были хорошо видны.　

— Ну что же, товарищ Градский! Давай попрощаемся. Продолжай путь один… Видишь, я дальше идти не могу… Обо мне передай нашим: шел до последнего… Попытаюсь доползти до деревни… А там видно будет… — сказал я.　

Так и решили. Я передал автомат Градскому, вместе с ним зарядили несколько магазинов. Обнялись… И он пополз. Движения его, вероятно, заметили немцы. Снова　усилилась стрельба, которая до этого немного утихла. Снова стали раздаваться резкие гортанные крики гитлеровцев.　

Я остался один лежать на земле. А мысли мои были далеко, в Воронежской области, в небольшом городке Острогожске, где оставалась жена с одиннадцатилетней дочерью и полуторагодовалым сынишкой. От них я не получил ни одного письма. Домой посылал, пока была возможность, иногда писал по два письма в день, но из дома не получил ни одной весточки. Теперь, когда смерть витала около меня, когда уже не было надежд на спасенье, мысли мои понеслись туда, к любимой жене и дорогим мне детям. Мне страшно хотелось знать только одно: где они и что с ними?　

Так я лежал один в нескошенной ржи.　

Очевидно, я потерял сознание, потому что мне вдруг почудилось, что сквозь непрерывный свист пуль ко мне подошла моя жена Тамара. Я хорошо видел ее черное платье, бледное лицо. Подошла, улыбнулась, положила мне на голову руку, теплоту ее руки я остро ощущал на лбу, и сказала: «Лежишь? Ну, ничего, не волнуйся. Я скоро приду за тобой». Я принял ее появление как должное. Меня удивило только одно: как она могла подойти ко мне, не боясь такой стрельбы? Я хотел спросить ее об этом, но не успел. Она уже пошла дальше. Потом подполз ко мне генерал-майор, командир нашей дивизии. «Так вот ты где?.. Что?.. Лежишь?.. Лежи… лежи. Мы сейчас придем за тобой», — сказал он немного грубовато и снова пополз дальше.　

Я отчетливо видел, как он пополз, как зашевелилась рожь, как передвигались его ноги.　

Но все это было галлюцинацией. Это следствие моего болезненного состояния и ранения. Я забылся. Нельзя сказать, что я потерял сознание. Нет, просто забылся. Несколько раз приходил в себя. У меня ничего не болело. Начинал ползти в сторону деревни, что впереди, слева. Пытался подняться, но не мог стоять, опять падал. Ничего мне не хотелось, ни о чем я не думал. Так протекала эта страшная и длинная ночь. Временами по полю неслись душераздирающие крики. Когда я приходил в себя и прислушивался, становилось ясно: кто-то кричал о помощи и кричал на русском языке. Наверно, тоже какой-то раненый. Значит, я не один. О Градском　не вспоминал. Я был уверен: он вышел. Он должен выйти, не мог не выйти…　

…Все это вновь мне пришлось пережить, лежа на немецкой подводе по дороге в фашистский штаб полка.　

В долгие бессонные ночи концлагеря, лежа рядом с Градским на нарах, мы еще и еще раз анализировали, когда и какой именно ошибочный шаг привел нас к печальному результату.　

Может быть потому, что ошибка была обоюдной, мы с Градским особенно держались друг за дружку, сблизились.