В лагере были введены новые жесткие правила, фактически ставящие пленных вне закона и отдающие их под полную власть любого немца или полицейского. Что хотел немец или полицейский, то он мог сделать с любым пленным. Всюду вывесили таблички с лаконичными надписями: «Не ломать нары — расстрел», «Не подходить к изгороди на 40 метров — расстрел», «За неотдание чести немцу — расстрел», «За непослушание — расстрел» и т. п. За все — расстрел. Одно было понятно: пленный вне закона, его жизнь ничего не стоит, за смерть его никто не будет отвечать.　

Однажды в яркий мартовский день солнце растопило снег, и в лагере образовались лужицы. Пленные вообще не умывались, не брились, я уже не говорю о том, что они не могли стирать свое белье. Вода в лагере была недоступной роскошью для заключенных. Вот почему к появившейся лужице в середине лагеря подошли двое пленных и присели на корточки, чтобы помыть руки. Мы стояли с Поповым около окна госпиталя и смотрели во двор. Вдруг раздался выстрел. Мы не поняли сначала, что произошло. Потом посмотрели на пленных у лужицы и увидели, что один из них упал. Второй вскочил и недоуменно оглянулся по сторонам. Раздался второй выстрел. Тогда пленный понял, что стреляют в него, и бросился бежать. Однако пуля настигла и его, и он тоже был убит. Так ни за что погибли два русских человека. Они не нарушили правил, никого не обидели, ничего не сломали. Просто охранке захотелось развлечься! Случаи, подобные этому, происходили каждый день.　

Усилило свою деятельность и гестапо. Фашисты стремились фильтровать пленных, выдергивать из их среды наиболее сознательную часть и уничтожать ее. К этому времени гестапо имело в лагере своих осведомителей. Достаточно было любому пленному выразить неудовольствие немецкими порядками или лагерным режимом, как человек исчезал бесследно.　

Но иногда недовольных наказывали на глазах всего лагеря.　

Нельзя забыть яркий майский день 1942 года. Мы собрались около дверей второго корпуса и завистливыми глазами смотрели туда, за проволоку, на ярко-зеленые луга и деревья в замечательном весеннем уборе.　

Вдруг раздались громкие крики, шум. С характерным треском и лязгом двигалось штук пять «огненных колесниц», окруженных толпой. Обоз двигался от комендатуры к внутренним воротам, находившимся около второго корпуса, от которых было ближе к Вознесенскому кладбищу.　

Следом за «огненными колесницами» шло человек 25 пленных, обреченных на расстрел. Такие дела происходили не первый раз. Сопровождающий конвой состоял из 15–17 немецких автоматчиков да нескольких полицейских. Руководил экспедицией гестаповец Курт Миллер, который любил упражнять свою руку в расстрелах.　

Среди обреченных некоторые шли с гордо поднятой головой, уверенно, твердо шагая из последних сил. Руки у всех закручены телефонной проволокой, да и сами они связаны друг с другом и крепко прикручены к последней повозке. Некоторые что-то выкрикивали, вероятно посылали последнее «прости» остающимся. Слова их заглушались громким плачем других. Ведь разные люди были и по-разному они переживали. В солнечный майский день особенно тяжело умирать.　

Миллер время от времени громко кричал: «Политруков и жидов на расстрел ведем». И из смерти-то честных людей фашистский негодяй делал спектакль. Было больно смотреть на мрачную процессию. Мы как стояли, так и продолжали оставаться на своих местах, не двигаясь с места. Да и каждый, кто только встречался с такой колонной, невольно останавливался на месте и, не двигаясь, низко нагнув голову, смотрел мрачными глазами, в которых светился огонь злобы к фашистским палачам и их приспешникам.　

У меня задрожали ноги. К горлу подкатился горячий комок. Чтобы не упасть, я схватил за руку Юнина. тот крепко стиснул мою ладонь и, подавшись вперед, всматривался в мрачную процессию.　

Страшная процессия миновала ворота, вошла на кладбище и остановилась около Могильных холмиков. Через несколько минут там стали раздаваться одиночные выстрелы и короткие очереди автоматов: Миллер приступил к выполнению обязанности палача. Мы же долго не могли сойти с места и с тяжелым сердцем вынуждены были смотреть на смерть товарищей, вина которых состояла в том, что они были простые русские люди.　

Кого расстреляли фашисты втот майский солнечный день? О некоторых из них нам удалось узнать кое-какие подробности.　

Леонид Богданов был рядовым бойцом. На грех, у него оказались хорошие сапоги, которые он не захотел добровольно отдать полицейскому. Тот обвинил его в принадлежности к славной семье политработников, и Леонид смело принял смерть.　

Михаил Шестаков, Василий Петраченко, Сергей Федосеенко и Алексей Цыганков доставлены из Мглинского района, где они жили в примаках и не успели убежать в лес. Когда началась проверка населения, они были доставлены местной полицией в лагерь. В сопроводительном письме указано коротко: пленные коммунисты. Их посадили в яму. Два дня держали там без воды и хлеба, и теперь Миллер отправил их на кладбище. О себе они ничего не говорили. Были ли они коммунистами или нет, установить так и не удалось. Но умерли они честно, не преклонив головы перед выродками рода человеческого.　

Алексей Бондарцев и Иван Семенов привезены из рабочей команды. Вся вина их заключалась в том, что Алексей поднял советскую листовку, прочитал сам и дал ее прочитать Ивану. Конвойный заметил крамолу и донес гестапо о таком «возмутительном» факте. Когда же рабочие возвратились в лагерь, Миллер обоих их посадил в яму. Несколько дней сидели Алексей и Иван, не получая ни пищи, ни воды, а теперь их вывели вместе со страшным обозом.　

У Алексея Минаева были темные волосы и карие глаза, на его несчастье, и нос у него был немного великоват. Офицер-расовед, осматривая выходящих на работу, обратил на него внимание и расстрелял как еврея.　

Следует сказать, что у немцев находились на службе специальные врачи-расоведы. В их задачу входило оберегать «чистоту арийской крови». Они вылавливали людей семитского происхождения и уничтожали их. Часто заходили такие врачи и в госпиталь. Их пристально-внимательный взгляд не предвещал ничего хорошего. Подтверждения они не требовали. Сами устанавливали принадлежность того или иного человека к той или иной национальности, и горе тому, кто попадался на глаза расоведу.　

Так истребляли пленных в лагере, одним из руководителей которого являлся заклятый враг советских людей, изверг и палач Курт Миллер, родом из Франкфурта-на-Майне.　

Мне очень хотелось записать все ужасы плена, а потом, если представится возможным, показать нашему потомству на примере Рославльского концлагеря истинное лицо немецкого фашизма. Показать на фактах, какими путями фашисты стремились к уничтожению советских людей.　

Мне хотелось завести дневник, куда можно было бы записывать некоторые факты, мысли, имена. Скоро к осуществлению своей мечты я и приступил. Павлов, выезжая за водой в город, достал мне общую тетрадь, а после еще одного рейса снабдил меня чернилами и ручкой с пером. Не прошло и месяца, как вся тетрадь заполнилась мрачными подробностями. Скоро ребята достали мне и другую тетрадь, она так же быстро была исписана.　

Некоторые товарищи знали о моих записях, да я и сам из такого факта не делал особого секрета перед своими друзьями. Я только старался не давать событиям своих оценок, не делать выводов, надеясь, что если даже мои записки и попадут в руки фашистов, то, не увидя слов «большевик», «фашист», они не заинтересуются ими.　

В марте 1942 года начальник полиции обнаружил, что один рабочий на кухне ведет какие-то записи. Он отобрал у рабочего эту тетрадь и передал ее Миллеру, в гестапо. Тот прочитал запись рабочего и возмутился. Миллер с Макаровым отправились на кухню. Расправа была короткой.　

Выстроили всю кухонную рабочую команду. Сразу же, с дневником в руке, в сопровождении полицейских, Миллер появился перед строем и спросил, потрясая тетрадкой:　

— Кто писал? Чья это тетрадь?　

— Я писал. Моя тетрадь, — отвечает один из рабочих и выходит из строя, ничего не подозревая.　

Гестаповец бросается на рабочего, как разъяренный тигр, и кричит:　

— Документы против нас собираешь! Я тебе покажу, писатель, — и тут же начинает его избивать плеткой. Рабочий упал. Фашист начинает бить его своим тяжелым кованым сапогом. А потом бросает плетку, вынимает пистолет, приставляет к затылку рабочего и стреляет. Несколько конвульсивных движений, и человек затихает. Строй рабочих не шевелится. Кругом, в отдалении, собралось много народу. А Миллер бегает около строя и плеткой, услужливо поданной ему полицейским, не разбирая, избивает рабочих, исступленно выкрикивая угрозы по адресу «агентов Коминтерна и большевиков».　

Ко мне прибегает взволнованный Павлов. Он ходил на кухню и случайно оказался свидетелем этой дикой расправы.　

— Где твои записки? Немедленно сожги их, — не может он успокоиться. — Только жечь.　

И когда он рассказал в чем дело, я понял. Мои записки могли явиться серьезным документальным материалом против всей фашистской системы.　

Весь фашистский режим, сами лагерные порядки, истребление десятков тысяч людей только за то, что они не хотят признавать фашизма, — все это обвиняло гитлеризм в жесточайшем преступлении против человечества. Ведь если бы люди всего мира знали о порядках в лагере, о зверском уничтожении людей, они никогда не простили бы этого немцам! Оказывается, среди фашистов встречались люди предусмотрительные. Они боялись обличительных документов, не хотели оставлять следов в истории, показывающих гитлеровцев без маски, без прикрас.　

Мне было жаль уничтожить свои записки. И я решил их спрятать. Успокоив Павлова, я завернул свои тетрадки в плотный машинный брезент, в погребе первого здания вырыл глубокую яму и с помощью Николая Флигинского зарыл их глубоко в землю, рассчитывая достать их когда-нибудь, если останусь жив.　

Зима 1941/42 года для гитлеровской армии была тяжелой. Под Москвой ее разгромили, а на других фронтах немцам так и не удалось перейти в наступление. Рабочие, возвращающиеся со станции, говорили об отправке на запад многочисленных эшелонов с ранеными и обмороженными немецкими солдатами.　

На Вяземском направлении немцы понесли большой урон во время рейда по их тылам конного корпуса Генерал-лейтенанта Белова. О действиях советской конницы в лагерь проникали замечательные рассказы. Многие лелеяли мечту, что Белов неожиданным ударом может захватить Рославль, а вместе с ним и наш лагерь. Мы понимали нереальность таких предположений, но где-то далеко-далеко в подсознании упорно росла и развивалась такая мысль и у меня, и у моих товарищей.　

О! Какое это было бы счастье!　

Рассказывали и о героических делах армии Генерал-лейтенанта Ефремова, действовавшей также в тылу у фашистов под Вязьмой и наносившей противнику удар за ударом.　

В головах наших людей возникали предприимчивые планы, один смелее другого: о массовом побеге, об освобождении лагеря, о захвате немецкой охраны. Но планы оставались только планами. У нас отсутствовала связь с городом, а самое главное, не было оружия. Приходилось ждать.　

Фашистская печать старалась успокоить своих людей. Газеты писали о предстоящем лете, во время которого гитлеровцы обязательно перейдут в последнее наступление, и тогда-то уж неминуем разгром Советов и тогда-то падет Москва. В связи с приближением весны в немецких газетах появились неумные карикатуры на советское командование, на Красную Армию. Рисунки из центральных газет перепечатывали многие местные газетенки. Отпечатали их смоленская, рославльская и другие газеты, издаваемые на русском языке и засылаемые в большом количестве в лагерь. Рисунки эти были выполнены неумело, слишком наивно, и карикатуры не вызывали смеха.　

Однако и по тону газет, и по поведению немецкой охраны чувствовалось приближение особенно важных событий.　

Наша группа усиливала свою работу. Все ту же мысль, что и в плену можно бороться, что работа на немцев есть помощь врагу, помощь фашистам против нашей Родины, мы старались через листовки довести до сознания как можно большего количества людей. Говорить открыто было нельзя. Среди пленных, как уже писалось, имелись тайные осведомители гестапо. Поэтому все свое внимание мы уделяли листовкам, или прокламациям, как мы их тогда называли.　

Наши листовки били в цель. Гестаповец Курт Миллер на одном из субботних подсчетов объявил приказ коменданта: «Кто будет читать большевистские листовки — подлежит расстрелу». В речи, комментирующей этот приказ, Миллер метал громы и молнии против большевиков, проникших в лагерь. Обещал вознаграждение хлебом и консервами тем, кто поможет разоблачить этих большевиков или их агентов.　

Народ всячески запугивали. Многие боялись подходить к листовкам, заманчиво белеющим на стене. Полиции было вменено в обязанность по нескольку раз　в день обходить лагерь и собирать или срывать такие прокламации.　

Тогда мы стали бумагу, на которой писались прокламации, рвать на узкие полоски, из которых легко можно было бы свернуть папироску, писали на ней с обеих сторон и такие бумажки разбрасывали по всему лагерю. Идет человек, видит, лежит бумажка на закруточку, поднимет ее обязательно, так как с бумагой дело обстояло плохо. Бумага для курения нужна почти всем, а часто ее-то и не оказывалось. Подняв маленький листок, пленный видел, что на одной стороне написано: «Кто работает на фашистов — воюет против Красной Армии», а с другой стороны: «Вредительство на немецкой работе есть помощь советскому народу» или: «Чем ты помог своим родным и близким, находясь в плену? Подумай: что можешь сделать против немцев, сделай».　

Подняв такой листок, каждый невольно прочтет и задумается. Многие, прежде чем искурить его, передавали товарищам и обменивались друг с другом мыслями, замечаниями. Нам больше ничего и не было нужно. Нам хотелось пока одного, чтобы пленные поняли: они не одиноки, есть и в лагере люди, которые не мирятся с немецкими порядками. Листовки поднимали дух даже самого отчаявшегося человека. Часто в своих прокламациях мы призывали к побегу: «Пленный, беги с работы в лес, там ты будешь полезен!», «Партизан не бойся, они делают большое и нужное дело для нашей страны. Место твое там, в лесу», — писали на других бумажках и тоже внушали людям, потерявшим веру в свои силы, мысль о побеге, о еще возможной для них борьбе.　

Несмотря на немецкий террор, пленные все же читали листовки. Не один раз Миллер на подсчетах предупреждал пленных не обращать внимания на крамольные листовки и грозил карой тем, у кого обнаружит такой листок.　

Однажды, тоже во время обычного субботнего подсчета, полицейские привели молодого парня лет 26, просидевшего в яме три дня. У него была обнаружена крамольная листовка. Человек испуганно поглядывал на свой конвой. К нему подошел Миллер.　

— Вот он, большевик, — заявил Миллер и плеткой　ударил его по лицу. Брызнула кровь. Парень схватился за лицо руками, но кровь опьянила фашистского мерзавца. Удары посыпались со страшной силой. Пленный упал. Тогда Миллер начал пинать его сапогами. Подбежал Макаров и стал помогать ему. А весь лагерь стоял в строю молча, глядя на истязание русского человека.　

Избиение продолжалось минут пятнадцать. Пленный лежал, казалось, без сознания. Как видно, Миллер и Макаров устали и отошли.　

Немного погодя Миллер закричал:　

— Это политрук. Он замаскировался под рядового, а сам распространял большевистские листовки. Недавно он разоблачен, у него найден листок. Так будет со всеми, кто будет верить большевикам.　

После таких слов Миллер подошел к истязуемому и начал расстегивать кобуру. Достав пистолет, он несколько раз выстрелил в свою жертву. Услужливые полицейские подхватили труп и оттащили его. Как потом мы установили, убитый никогда не был политруком. Это был Петр Васьковский, рядовой солдат, родом из Смоленской области. Листовку он поднял в лагере, не уничтожил ее, а берег, перечитывая несколько раз своим друзьям, думая, вероятно, сблизиться с теми, кто ее писал.