К весне 1942 года в лагере оставалось не более десяти тысяч человек из 100 тысяч, согнанных в лагерь осенью 1941 года.　

Трудно сказать, сколько пленных прошло через лагерь в тяжелую первую зиму. Лагерь был одним из крупных у немцев. Через него пересылали пленных из Смоленска, Брянска, Орла и многих других городов. Ясно только одно: через лагерь прошло несколько сот тысяч наших советских людей. Но не все они были угнаны на Запад. После освобождения Рославля Государственная комиссия установила, что около двухсот тридцати тысяч советских людей, замученных и расстрелянных фашистами, похоронено на рославльской земле.　

Наша деятельность осложнялась тем, что мы знали только свои открытых врагов — фашистов, полицейских, но не знали тех, кто по каким-либо причинам скрывал свое вражеское　нутро. Не знали мы и всех своих друзей. Значительная группа людей в лагере держала себя замкнуто.　

Вместе с немецким врачом в госпиталь ходил переводчик Вильгельм Теодорович Бифель. Некоторые пленные звали его по-своему — Василием Федоровичем. По происхождению он фольксдойч, из немцев Поволжья. Сравнительно молодой, лет 26–27, с честным открытым лицом и с подкупающим взглядом светло-серых глаз. Бифель никогда никого от себя не отталкивал, а внимательно выслушивал жалобу каждого больного и даже записывал ее, если надо, потом обязательно давал ответ. Жил он в городе, но носил форму воина Советской Армии, тщательно подогнанную по своей фигуре.　

^{Вильгельм Теодорович Бифельд, расстрелянный фашистами в июне 1942 года.}

Если бы мы знали, что Бифель наш, что он с нами, сколько хороших дел можно было бы сделать! Так часто думали мы, но каждый раз нас останавливало то, что Бифель — немец. А этим уже сказано очень многое, если не все, особенно для того времени, когда фашистская армия имела успех и наступала.　

Бифель часто приходил к советским врачам, фельдшерам, разговаривал он и со мной. В беседе подчеркивал, что и он пленный.　

Долго мы с друзьями наблюдали за его поведением и решили присмотреться к нему, проверить и установить с ним связь, но слишком поздно взялись за это. В те времена трудно было доверять немцам, хотя мы знали, что среди них были и коммунисты в прошлом, и прогрессивно настроенные люди.　

Случалось, что какой-либо гитлеровский солдат в чем-то помогал тому или иному пленному. Но таких немцев было немного. Потом, под пристальным наблюдением фашистов, при той слежке друг за другом, которая была установлена между фашистами, даже «хорошие» немцы, как их называли, ничего не могли изменить в системе обращения с пленными. В то время советские люди вполне резонно не доверяли любому немцу. И они, советские люди, в своем недоверии были правы.　

Конечно, помочь Бифель мог бы. В подчинении переводчика находился весь штат госпиталя. Жизни всех врачей, фельдшеров, рабочих, каждого пленного и больного в той или иной мере оказывались в его руках. С переводчиком считался комендант лагеря гестаповец Миллер. Мы знали, что Бифель оказывал кое-какую помощь пленным, до нас это доходило.　

От Бифеля зависело назначение старшего врача. Он мог оставить того или иного врача в лагере или отправить его на запад, отпустить на работы среди населения в оккупированные районы. Все знали о влиянии Бифеля, и некоторые даже заискивали перед ним.　

Повторяю, мы слишком поздно рассмотрели Бифеля.　

В начале июня 1942 года в госпиталь доставили С. Капралова, больного из пленных, но находящегося на службе у немцев. Раз больной из пленных и не немец, то и направили его в госпиталь для пленных. При приеме его еще в комендатуре сделали подробную опись имущества Капралова. Чем он болен — никто не знал. Принесли его во время дежурства А. К. Головинского. А тот рассудил так: раз работаешь на фашистов, значит надо скорее отправить к праотцам — там твое место. Сразу же положили Капралова в палату для сыпнотифозных. В скором времени ему помогли умереть. Казалось бы, все прошло хорошо. Мы были довольны. Никто не проверил, почему он умер, никто им не интересовался, почти все о нем забыли. Кого может интересовать смерть прохвоста?　

Однако о нем вспомнил гестаповец Курт Миллер. Вероятно, роясь в бумагах комендатуры, он напал на опись имущества Капралова. В описи значились пара часов, кольцо, сапоги. В госпитале никто о такой описи и не предполагал. Поэтому с вещами немецкого прохвоста поступили так, как делали обычно. Часы взял себе старший врач Солодовников, вторые — начальник кухни Бредихин, кольцо осталось санитару Матвеенко, сапоги достались фельдшеру Черноляхову.　

Однажды к вечеру, в конце июня, является в корпус госпиталя Миллер и, узнав о смерти своего холуя, проходит прямо в палату.　

— Где вещи Семена Капралова? — спрашивает он у фельдшера Черноляхова и подает ему опись.　

Тот пробормотал что-то себе под нос. Миллер посылает санитара Матвеенко за врачом Солодовниковым. Матвеенко вскоре возвращается и докладывает, что не нашел того.　

Фашист, ни слова не говоря, сам спускается вниз, в комнату, где жили врачи, и видит: Солодовников и Бредихин крепко спят.　

Миллер взбесился. Молча, с каким-то приглушенным рычанием, он схватил табуретку и начал ею бить по чем попало то Солодовникова, то Бредихина. Табуретка рассыпалась. В крови, почти без сознания Бредихин и Солодовников были вытащены фашистом во двор. Здесь минут 25–30 Миллер продолжал избивать их. Собралось много народу, выскочили раненые, больные из палат, пришли люди и из общего лагеря. Все стояли в стороне, не решаясь заступиться за избиваемых. Шум услышали в комендатуре. Оттуда пришел комендант с начальником полиции. Те, не вдаваясь, как всегда, в подробности, стали помогать гестаповцу. Били с остервенением палками. Нам казалось, что Бредихин и Солодовников убиты. Они лежали на земле, залитые кровью, и не подавали признаков жизни.　

Солодовников и Бредихин, конечно, виноваты в присвоении себе вещей немецкого сатрапа. Но и вещи они эти взяли себе не потому, что так уж нужны они им были, а потому что, начни они их сдавать, полицейские могли бы заинтересоваться, как и почему умер Капралов.　

Бредихин и Солодовников, считаясь один начальником кухни, второй начальником здания госпиталя, присваивали продукты немцев, сами питались за счет присвоенного, пленных поддерживали питанием. Вот почему многие и оправдывали их. Ведь присвоение-то шло не за счет пленных. И Бредихин, и Солодовников обманывали немцев, приписывая лишних людей и оставляя себе продовольствие, выписанное и на умерших. Невозможно их за это обвинить. И мы не хотели их обвинять.　

Наблюдать жуткую сцену избиения двух пленных фашистами было страшно. Солодовников, Бредихин, Черноляхов и Матвеенко посажены в яму около комендатуры. Комендант послал за переводчиком Бифелем, а когда тот пришел, его тоже арестовали и посадили в комендатуру.　

На другой день состоялся немецкий военно-полевой суд над Бифелем. Суд вынес приговор — расстрелять. Через час приговор был приведен в исполнение. Вместе с Бифелем немцы расстреляли Черноляхова и Матвеенко. Курту Миллеру показалось, что они виноваты, а этого было вполне достаточно. Солодовникова и Бредихина отправили на запад.　

Подробности казни нам передавали «капутчики», которых нарядили зарывать их трупы. Да и из окна госпиталя хорошо можно видеть Вознесенское кладбище, где фашисты чинили свою расправу над беззащитными жертвами. Бифель и Черноляхов держали себя мужественно. Спокойно разделись, сложили обмундирование, смерть приняли с открытым взором. Матвеенко плакал, раздеваться отказывался и был пристрелен в яме.　

После казни в госпиталь пришел гестаповец Миллер и объявил приговор военно-полевого суда в отношении Бифеля и приказ коменданта о расстреле Черноляхова и Матвеенко.　

Бифелю Курт Миллер посвятил речь на целых сорок минут.　

— Кого мы расстреляли? Большевика. Мы давно следили за Бифелем. Некоторые думают, что он немец. Да, к сожалению, немец с Поволжья. Он с самого детства был заражен духом большевизма. Скрыл от нас свою принадлежность к комсомолу, а потом к партии. Зачем это ему понадобилось? Он хотел нас обмануть. Но ничего у него не вышло. Немцы его приняли в свою семью, ему надо было по-честному нам служить. А он отказался даже надеть почетную немецкую форму. Ему оказалась дороже советская форма, и он не захотел с ней расстаться.　

Нам стало известно, что Бифель был политруком в Красной Армии. Мы и это ему бы простили. Так зачем он все скрывал от нас?.. А потом, как он себя вел здесь, уже когда к нам перешел?.. Тоже нечестно. Он вздумал помогать большевикам. Ведь это он освободил из лагеря Василия Беленького. А ведь Беленький ушел в партизанский отряд.　

На суде Бифель выступил тоже против нашего фюрера. Все, что делает фюрер, так и должно быть. А Бифелю это не понравилось. Правильно сделали, что его расстреляли.　

Речь фашиста, уснащенная забористым русским матом, оставила тяжелое впечатление. Правда, из того, что говорил Миллер, многое было непонятно. Ясно было лишь одно: Бифель мог нам помогать. Если бы он был немного решительней и уверенней, стал искать себе поддержку, то, конечно, он не оказался бы одиноким. Виноваты и мы, что поздно стали отделять немцев от фашистов.　

После казни Бифеля нашлось много людей, которые стали вспоминать поведение его, высказывания и с других позиций оценивать их. А Емельяненко утверждал. что ему Бифель говорил о создании особой демократической Германии, без нацистов. Нам было очень　обидно, что мы потеряли хорошего товарища. И мы радовались, что он умер достойно, даже перед дулом автомата сумел сказать последнее слово. «Капутчики» передавали эти слова. Бифель прокричал перед дулом автомата: «Будь проклят Гитлер. Да и вся его банда ответит перед русским народом». Что-то кричал и Черноляхов. Миллер не дал им больше говорить и приказал стрелять и сам первый скосил их из автомата.　

Только потом, длительное время спустя, удалось установить, что Вильгельм Теодорович Бифельд (а не Бифель, как мы произносили) — офицер Советской Армии. Попав в окружение под Минском, он был взят в плен. Но и в плену Бифельд не сразу пошел на работу к немцам. Свой партбилет он спрятал в крыше дома, где случайно ему пришлось ночевать. Зная в совершенстве немецкий язык, он оказывал помощь своим людям, попавшим в тяжелую беду. За это его сразу взяли на подозрение в гестапо.　

Мы долго жалели, что не смогли найти общий язык с этим хорошим и честным немцем.