В лагерь начали доставлять людей из так называемого «вяземского окружения». Трудно было нам судить о размерах и о характере нового окружения.　

Говорили на этот счет по-разному.　

Газетные сообщения фашистов были просто фантастическими и вызывали только улыбку. Судя по утверждению фашистов, Красной Армии давно уже не существовало и никакого сопротивления гитлеровской армии Советы якобы не оказывали. Приходилось только удивляться, почему же тогда фашисты все еще не в Москве?　

Однако бои под Вязьмой были, как видно, большие, и пленные, взятые под Вязьмой, именовались пленными «вяземского окружения».　

Многие из них понимали, что такое плен, и угрюмо, сосредоточенно молчали, не отвечая на задаваемые вопросы даже нам. Они переживали позор плена, не определили еще своего места в плену и, конечно, им было больно говорить, как и при каких обстоятельствах они попали в руки врага. Трогать их кровоточащую рану мы не хотели и старались сделать так, чтобы они сами рассказали и о себе, и о событиях на фронте. Поступали мы так еще и потому, что многие из новых пленных совершенно опустили руки, не видя возможности продолжать борьбу против оккупантов. Да и на нас они смотрели как на врагов. Находились и такие, которым казалось, что с их пленением гибнет и Советская власть и Красная Армия. К счастью, таких людей было немного.　

Но рассказы и этих немногих людей действовали, конечно, на пленных отрицательно. Гнетущее состояние в лагере усиливалось. Фашистские газетенки надрывались изо всех сил, стараясь раздуть успехи немцев. Нам же страшно хотелось знать, что на самом деле происходит на фронтах. Но сведений получить было неоткуда.　

Общее тяжелое настроение действовало и на нашу группу. И группа начала постепенно таять. В такой обстановке Павел Скляров решил бежать один: «Куда угодно, лишь бы бить сволочей фашистов. Не могу сидеть без дела». Может, говорил он это и не совсем обдуманно, но задерживать его мы не стали. Договорились, что он попытается бежать в Белоруссию, разыщет какой-нибудь партизанский отряд, сделает все возможное, чтобы связаться оттуда с нами.　

В один из ближайших после этого дней он вышел на работу в город и обратно в лагерь не вернулся. Нам было ясно — бежал. На этом, к сожалению, оборвалась наша связь с одним из стойких и решительных товарищей: с Павлом встретиться нам больше так и не удалось.　

Как-то отделился Василий Юнин: в одиночку переживал успехи немцев.　

Не находил себе места и врач Федоров. И когда отправляли очередную группу офицерского состава из пленных, он уехал с этой группой дальше на запад, думая найти выход по дороге. Мы его тоже не отговаривали.　

И. К. Емельяненко, П. В. Быченков, С. В. Веселовский, В. М. Кичигин, Ф. И. Косумов и многие другие приходили ко мне, тяжело вздыхали и требовали ответа: что будет дальше? Что нам делать и как себя вести? Но я не мог дать им ответа.　

В это время фашистская печать много кричала и о том, что окружен город Ленинград, что гитлеровские войска подошли вплотную к Москве, и она якобы вот-вот должна пасть. Усилили свою деятельность профашистские элементы внутри лагеря. Стали распространяться слухи, что скоро окончится война, и немцы будут отпускать пленных по домам, а для этого надо доказать свою преданность новым властям. Выйти же из лагеря каждому хотелось. Все понимали, что рано или поздно, а при существующем положении дорога из лагеря только одна — на Вознесенское кладбище. Среди пленных все больше и больше стали появляться немецкие пропагандисты, агитаторы, которые распространяли всякую клевету на советские порядки. Возражать таким агитаторам строго воспрещалось. Возражающие брались на заметку, а потом «незаметно» исчезали.　

Нужны были какие-то решительные действия, чтобы ободрить наших товарищей, поднять у них моральный дух. Нужно было срочно что-то придумать. А мы не находили, за что и как надо взяться в первую очередь.　

Как-то днем я зашел в казарму, в которой жил Павлов. Несколько дней тому назад в лагерь доставили еще одну большую партию пленных. В связи с этим появилось много всевозможных разговоров, слухов. Хотелось поговорить, хоть в разговоре с товарищами душу отвести. В комнате сидел человек среднего роста с светлым чистым лицом, правильными чертами и серыми умными глазами. На вид ему было не более 35 лет.　

— Вот, познакомься. Волков Алексей Захарович — командир транспортной роты нашего медсанбата, мой старый сослуживец, — рекомендует его Георгий.　

Я крепко пожал Волкову руку. Чем-то знакомым и близким пахнуло на меня. Он был в нашей дивизии. Знает моих товарищей.

^{Алексей Захарович Волков.}

Разговорились. Он подробно рассказал о том, как генерал-майор, командир нашей дивизии, с своей группой вышел из августовского окружения. Дивизия снова участвовала в боях, а сейчас она действует на Вяземском направлении. Воевала дивизия уверенно, била врага решительно и смело. А вот он, Волков, случайно потерял ориентировку при транспортировке раненых и выехал прямо на немцев. Успел поджечь машину, но, отстреливаясь, был ранен в руку, дальше защищаться не мог и, таким образом, попал в плен. В лагере он находился уже несколько дней. Случайно, около кухни, его встретил Павлов и привел сюда. В течение нескольких дней пребывания в общем концлагере Волков ничего не ел. Он сделал несколько попыток получить горячую пищу, но это оказалось не таким-то простым делом.　

— Три дня тому назад, часов в двенадцать, — рассказал Волков, — полицейские закричали: «Становись! Сейчас на кухню пойдем». Мы все построились. Пошли…　

Около кухни, о чем я уже знал, были отгорожены длинные узенькие проходы, как на вокзале у билетной кассы, только длиннее. В таком коридорчике можно было идти лишь одному человеку. Таких коридорчиков было что-то около двадцати. В каждый коридорчик входил один пленный и под наблюдением полицейского двигался дальше. В конце стоял большой котел. Кухонный рабочий черпаком, сделанным из консервной банки, наливал пленному жидкой похлебки из гнилой муки граммов по 750 и выдавал кусок хлеба граммов в сто — и все. Задерживаться нельзя. Полицейский кричал: «Проходи!», а если пленный мешкал, то его подгоняли ударом плетки.　

— Я не знал, куда налить баланду, — продолжал Волков. — У меня не нашлось ни котелка, ни банки. Взяв хлеб, я остановился около котла в нерешительности. Вдруг сильный удар плеткой по голове и грубый окрик полицейского «чего стал?» заставили меня пробежать мимо котла, так я и не взял горячей пищи. Даже банку для баланды себе достать не смог. А сегодня я подставил пилотку вместо котелка, куда мне и налили баланды. Я поел баланду без ложки, а пилотку облизал и снова надел на голову.　

Пилотка лежала здесь же, на скамье, слипшаяся. Так оно и было, в пилотку получали баланду многие. Если не подставишь пилотку, то вообще ничего не получишь. Из двух зол приходилось выбирать меньшее.　

Начались морозы. Даже днем стало холодно. А пленные в пилотках, ботинках и легких шинелях, многие даже и без шинелей, в одних гимнастерках. Да еще мокрую пилотку приходится надевать на голову. Ночевать чуть ли не всем приходилось на открытом воздухе. Места в немногих закрытых бараках брались приступом. В такую критическую минуту Павлов заметил Волкова и привел его в госпиталь и этим самым спас его от верной смерти. Раненая рука у Алексея почернела. Давно не делалось перевязки, да и перевязывать оказалось нечем, так как у него не было ни бинтов. ни марли.　

Волкова сначала зачислили, как раненого, в одну из палат. А потом ему придумали должность дневального. Инженер-путеец по образованию, коммунист по убеждениям, Алексей Захарович сразу занял положение одного из руководителей нашей патриотической группы и при его поддержке мы почувствовали себя тверже.　

— Бороться надо, — сказал Алексей Захарович, когда мы собрались в узком своем кругу и рассказали ему о своем желании помогать фронту даже в условиях фашистской неволи и о том, что нами уже сделано. — Не следует падать духом, не надо отчаиваться. И в плену можно много полезного сделать. Давайте-ка, друзья, организуем нашу работу в более широком масштабе. Давайте больше вовлекать пленных в посильную для них борьбу против немцев. По вашим рассказам, многим пленным, вашим же товарищам по несчастью, вы не доверяете. А напрасно! Все мы — советские люди, только попали в страшную беду. Все пленные так же любят свой народ и желают ему самого хорошего. Об этом нам надо помнить Правда, осторожность нужна, но ее не надо смешивать с подозрительностью. Если мы хотим добра нашему русскому народу, — а как видно, все мы этого хотим, — так давайте действовать смелее, решительнее! На рожон идти не нужно, я против глупого риска, однако без риска в наших условиях ничего не получится. Нам терять нечего. А если мы будем сидеть сложа руки, то неизбежно пропадем. Лагерные условия к этому ведут Но уж если умирать, так с пользой для народа. Правда, вы не сидели сложа руки, но у вас маловато людей. Вы мало связаны с другими группами в лагере. А ведь такие группы, конечно, есть. Здесь, в госпитале, много коммунистов. Коммунист и сам должен оставаться всегда коммунистом и людей призывать к действию.　

Взволнованная речь Алексея Захаровича произвела на нас большое впечатление. Мы чувствовали правоту его слов. Как-то так получилось, что наша группа до сих пор тесной связи с другими группами не имела и действовала нерешительно. Мы стали подсчитывать свои силы. Оказалось, что среди нас семь членов партии, три кандидата и пять комсомольцев. Товарищи раньше не говорили о своей партийности, а теперь не стали молчать.　

Тут же договорились об установлении связей с другими группами и объединении общих усилий для борьбы. Волков взялся связаться с общим лагерем, Юнин — с инженерами. На мою долю досталась лагерная кухня.　

На кухне работало более семидесяти пленных. Они варили баланду на несколько десятков тысяч человек, кипятили воду, пекли и резали хлеб, раздавали пищу. Надзор за ними осуществлял немецкий фелдьфебель. Ему помогали полицейские. Установить связь с рабочими кухни, наладить там патриотическую работу — значило бы обеспечить значительную помощь всем заключенным. Патриотическую работу на кухне скоро возглавил Филипп Иванович Дрожжин.　

Собрание с участием Алексея Волкова как бы окончательно оформило создание патриотического центра в лагере. Правда, мы не выбирали руководителей, не произносили слово «центр», но как-то само собой получалось, что по всем вопросам товарищи стали обращаться к Алексею Захаровичу и ко мне. Мы же ничего не решали без совета с товарищами.　

Скоро к нам в госпиталь стали приходить люди из различных бараков, из кухни, из общего лагеря и из других палат. Товарищи шли с новостями, принесенными с работы, посоветоваться, показать найденную листовку, шли просто так — отвести в разговоре душу.　

И мы, ни на одну минуту не забывая об осторожности и конспирации, значительно расширили с этого времени свою работу.