Начиная со второй половины сентября, по Варшавскому шоссе через Рославль, к Десне, непрерывным потоком шли машины с новыми фашистскими войсками. День и ночь гудели тракторы, танки, автомашины. Шли артиллерия, пехота, мотоциклетчики. Усилилось движение поездов. Появилось много немецких частей и в городе. Кругом концлагеря они располагались на отдых, на дневку. Были они в центре города, о чем рассказывали уходившие на работу рабочие.　

Особенно наблюдательным оказался Скляров. Он даже подсчитывал, сколько танков и автомашин проходило по шоссе в час. Его сведения всегда бывали интересными и ценными в военном отношении. Павел отличался природными данными разведчика. Не владея хорошо немецким языком, он каким-то образом узнавал, что новые части шли из Дании, Польши, Чехословакии, а некоторые только что сформировались в Германии. Все войска направлялись в одном направлении — на восток. Не подлежало сомнению, что гитлеровцы готовят новый мощный удар на Десне.　

Нам очень хотелось, чтобы сведения о продвижении немцев стали известны там, на Большой земле, в нашей Красной Армии, нам страстно хотелось помешать предстоящему немецкому наступлению. Ноничего дельного для осуществления своего желания мы придумать не могли. Приходилось сидеть, терпеть и ждать. Однако новую листовку мы составили и все же выпустили. Теперь мы писали о Предстоящем наступлении немцев и призывали усилить диверсионную деятельность в тылу врага где и чем только можно. Призывали бежать из плена, искать партизан.　

Скляров и Шабаров несколько раз ходили на работу в город с целью разведки и желая навредить фашистам. Однако и там сделать что-либо существенного они не смогли. Немцы были осторожны, пленных в те времена они ставили на второстепенную работу,　

И вот в первых числах октября началось… Грохот орудий на Десне потряс весь наш лагерь. Все сосредоточенно смотрели на восток, нетерпеливо допрашивали каждого, кто возвращался с работы, с жадностью набрасывались даже на немецкие газеты, старались хотя бы между строк прочитать о том, что же происходит, и предугадать, как будут дальше развиваться события.　

Вскоре стало известно, что немцы прорвали фронт на Десне и пошли на Москву.　

Все фашистские газеты завопили о своей новой победе! К октябрю в Смоленске начали издавать большую фашистскую газету на русском языке. Подписывал ее некто Долгоненков, как видно, прохвост из прохвостов. В Рославле тоже стали издавать небольшую газетенку грязного содержания. Да еще где-то издавалась такая же газетенка — «Речь». «Речь» подписывали прохвосты, мало чем отличающиеся от Долгоненкова: сначала некто Октан, потом какой-то Бобров. Они стоили друг друга.　

Тон газет заискивающий, явно подхалимский в отношении своих хозяев — немцев. Весь гнев обрушивался на большевиков, на все советское.　

Комендант лагеря приказал фашистские газеты доставлять в лагерь, рассчитывая с их помощью вести идеологическую обработку пленных. В газетах писали об очень больших успехах фашистской армии, о неспособности Красной Армии к сопротивлению.　

Мы старались доказать окружающим лживость, несостоятельность утверждений фашистской печати. Особенно бросалось в глаза то обстоятельство в сводках немецкого командования, что победы фашистам достаются уж больно легко. Было одно понятно: немцы просто врут. Но на мало закаленного в политическом отношении человека такая печать все же могла подействовать. Нам надо было во что бы то ни стало дискредитировать немецкие сводки, подорвать к ним доверие. И мы долго не могли придумать, что и как нам надо сделать. Но все же додумались.　

Однажды в палате собралось много пленных. Пришли даже люди из общего лагеря. Вечерами обычно　собирались у нас в палате: или обменивались впечатлениями за еще один лагерный день, или слушали отдельные рассказы, а рассказчиков было много. Хорошим рассказчиком считался и Василий Сергеевич Градский. Его всегда слушали охотно. Приходили пленные и из других палат.　

И вот Василий Сергеевич начал:　

— Слушайте. Я расскажу интересное событие из наших дней. Последние новости.　

Все насторожились. Многие придвинулись к нему поближе. В палате стало тихо.　

— Вы должны знать, что Гитлер, когда начинал войну против Советского Союза, обратился с призывом к солдатам не жалеть своей жизни для достижения победы над русскими. Так вот. Услужливая немецкая церковь объявила: кто будет убит на полях России, тот сразу же попадет в рай и без всяких проволочек станет довольствоваться всеми благами райской жизни без карточек и всяких там других ограничений.　

В один погожий августовский день после большого и жаркого сражения под Ельней по небу шли немцы.　

(Он нарочно взял Ельню. В палате лежало много раненых под Ельней, и все знали о больших потерях немцев в июле и августе там, хотя немцы эти потери преуменьшали во много раз).　

— Так вот, после такого боя по небу шагает отряд немцев в составе около 900 человек. Шли долго, тяжело, но без ропота. Они знали, куда идут. Им предстоял вечный отдых в раю. Отряд, отчеканивая шаг, подходит к дверям рая и останавливается. Майор, ведущий колонну, подходит к апостолу Петру, стоящему у дверей, и докладывает:　

— Ваше апостольское величие, по приказанию фюрера отряд немецких воинов после сражения 28 июля под Ельней явился для вечного отдыха в раю.　

Апостол Петр окинул скептическим взглядом большую группу немцев, подумал, почесал себе лысину и, обращаясь к архангелу Гавриилу, сказал:　

— Гаврюша, ну-ка, слетай в небесную канцелярию и принеси сюда гитлеровскую газетку со сводкой за 28 июля.　

Архангел Гавриил, громко стуча крыльями, полетел и вскоре принес требуемую газету. Апостол Петр надел очки, развернул лист и стал отыскивать нужное место.　

— Гмм… гм… Так сражение, говоришь, произошло 28-го? Стой, стой. Вот оно. Сводка Верховного командования германской армии… Так… так… Ну что же… Стройтесь… подравняйтесь… Сейчас впускать буду, — сказал Петр. Свернув газету, засунул ее за пояс и открыл большим ключом двери рая.　

Майор скомандовал. Немцы подтянулись, подравнялись. Апостол Петр подошел, отсчитал 15 человек и впустил в рай. Потом молча запер ворота, снова повесил ключ от дверей себе на пояс и, посмотрев на стоящих немцев, сказал:　

— А вы что стоите?.. Остальные пусть в ад идут. Вот смотрите, в сводке ваш фюрер пишет, что 28 июля под Ельней убито только 15 человек. Их я и впустил… Остальным тут места нет. — И показал газету со сводкой. Немцы стали протестовать, шуметь… Но ничего не помогло. Сводка есть сводка.　

В палате было немало людей, которые сами не раз убеждались в больших потерях гитлеровцев, да и в боях за Ельню многие участвовали сами. Поэтому анекдот Василия Сергеевича сыграл свою роль: он еще и еще раз заставил пленных сомневаться в правдивости немецких сообщений. Такие шуточные рассказы находили доступ к их сердцам быстрее, чем самые наисерьезнейшие разговоры на эту тему.　

…Началось новое большое наступление немцев. Наша оборона на Десне оказалась взломанной мощным танковым ударом. Враг рвался к столице нашей Родины — Москве. Немецкая печать закричала о большом окружении в районе Вязьмы.　

В лагере начались приготовления к приему новой партии пленных. Его срочно расширили и укрепили. Пришло и новое фашистское начальство. Комендантом лагеря назначили немецкого офицера, доктора юридических наук Кунца. Это был человек среднего роста, суховатый, лет 35, с землистым цветом лица, в пенсне, невзрачный и, как мы убедились очень скоро, злой. На пленных новый комендант не смотрел. В лагере его почти никогда не видели, а если он иногда и показывался среди пленных, то всегда с многочисленной охраной.　

Всех, кто чуть-чуть нарушал режим лагеря, «ученый» комендант отправлял незамедлительно на кладбище, не вдаваясь в подробности.　

При комендатуре создали отделение гестапо, целью которого было выявить среди пленных политработников и евреев. Начальником гестапо назначили капитана Дидмана. Видной фигурой в комендатуре стал немецкий фельдфебель Курт Миллер, фашист, хорошо владевший русским языком. Курт Миллер официально являлся помощником начальника гестапо, а по существу — безраздельным хозяином всего лагеря. Это был настоящий зверь. Он сам расстреливал пленных, не докладывая Дидману, который редко появлялся в лагере. Если же и появлялся, то в пьяном виде, а в этом виде он был еще страшнее Миллера.　

Начальником лазарета военнопленных назначили немецкого врача, тоже нациста — Франца Лейпельта. Это был высокий, сухой старик на длинных ногах, с большим животом, вечно слезящимися глазами и мокрым носом.　

На первый взгляд он казался безразличным к своим обязанностям и к судьбе советских раненых и больных. Но это только на первый взгляд. На самом деле этот старик был заинтересован в том, чтобы истребить как можно больше советских людей. И этому делу он служил хорошо. Ведь если и была большая смертность среди раненых, больных пленных, если и отсутствовали медикаменты, то заслуга здесь перед фашистами в первую очередь Лейпельта.　

Он ежедневно посещал госпиталь. В сопровождении переводчика Вильгельма Теодоровича Бифеля — немца с Поволжья— и двух немецких санитаров Лейпельт медленным, старческим шагом проходил по палатам корпусов, выслушивал доклады и просьбы русских врачей, неизменно повторял — «гут», «гут» и так же медленно уходил обратно, предоставляя времени делать свое страшное дело.　

Расплата ожидала русского врача, осмелившегося пожаловаться на отсутствие медикаментов, на плохое питание в лагере. Такого врача немедленно убирали из госпиталя и из лагеря вообще. Бесследно исчезали из лагеря и те военнопленные, которые решались открыто высказать свое недовольство лагерными порядками. Таких людей оккупанты считали коммунистами. А коммунистам из лагеря была только одна дорога — на Вознесенское кладбище.　

«Ученый» комендант Кунц, гестаповец Дидман, его зверский помощник Курт Миллер и так называемый врач Франц Лейпельт — вот фашистские мерзавцы, уничтожившие сотни тысяч советских людей, попавших в концлагерь города Рославля.　

Новое большое наступление немцев немедленно отразилось на положении пленных. До сих пор пленные считали себя одной группой, не опасались друг друга и в своих высказываниях, рассуждениях держались общей линии. Открыто ругали фашистов, грозили им. Оккупантов пленные рассматривали не только как врагов нашей страны, нашего народа, но и как личных своих врагов. Отсюда мы и определили свое отношение к немцам, свои действия в отношении их.　

Теперь дело изменилось. Успехи немцев, да и фашистская пропаганда оказали какое-то влияние на некоторую часть пленных. Нашлись люди, которые стали верить немцам. Правда, большинство пленных сломлено так и не было. Но, к нашему несчастью, нашлись и такие, которые стали приспосабливаться к фашистским властям, а некоторые и откровенно перешли на сторону врага, решив, что теперь гитлеровцы окончательно завоюют нашу страну и, значит, надо устраиваться.　

Старшим врачом первого корпуса госпиталя гитлеровские власти назначили Ибрагима Абдуловича Бекешева — татарина из Казани. Сравнительно молодой, лет 29–30, плотного телосложения, с мягкими чертами лица и ясными подвижными карими глазами, небольшими черными усиками, Бекешев напоминал откормленного породистого кота. Как говорил сам о себе Бекешев, он происходил из старинного дворянского рода. Отец и мать его Советской властью были высланы на север еще в 20-х годах, а он все время жил и воспитывался у дяди, сумел получить образование в советском вузе. Замкнутый и неразговорчивый, Бекешев　вместе с женой, тоже врачом, добровольно перешел к немцам.　

Старшим врачом второго корпуса назначили Михаила Григорьевича Солодовникова, русского, заносчивого и грубого человека. Среди многих врачей-пленных упорно шли разговоры, что Солодовников даже не врач, а только фельдшер. Но трудно сказать, где правда, а где ложь, да истина в то время никого и не интересовала. Солодовников всегда ходил с плеткой, которой он часто пользовался как лекарством, по его собственному выражению.　

Таковы были первые немецкие слуги из пленных, с которыми пришлось столкнуться в тяжелых условиях лагеря. В госпитале было много пленных врачей, фельдшеров, и они неприязненно восприняли появление первых фашистских подручных и старались сторониться их.　

Но как мы ни сторонились этих явных перебежчиков, с ними приходилось сталкиваться. Настроение у всех стало еще более подавленным. Все ждали чего-то особенного, необычного. Часто, бывало, соберемся вечером вместе, все затихнет кругом, и мы сидим молча, не хочется ни о чем говорить. Точных сведений о событиях на фронте у нас не было. Верить немецкой пропаганде не хотелось. Даже вспоминать их сводки было неприятно. Разговор не вязался.　

В фашистской неволе слишком тяжело приходилось переживать успехи немецкого командования. Слыша кругом, что немцы под Москвой и Ленинградом, что вот-вот падут наши столичные города и не имея полной информации, мы невольно падали духом. Каждый честный русский человек мучительно переживал военные успехи немцев. Правда, мы и в эти тяжелые минуты не верили, что русский народ можно поставить на колени, не верили в разгром Красной Армии, но тяжесть на сердце была невыносимой, порой и свет казался не милым.　

Ночи я почти не спал. Часто и ночью мы с друзьями сидели на нарах, все ждали чего-то, что могло бы определить наше место в происходящих событиях. Даже в листовках мы не знали, что писать.　

Однажды, выйдя на двор, я столкнулся лицом к лицу с высоким худощавым человеком лет 25–26. Продолговатое лицо, большой с горбинкой нос и черные глаза навыкате показались мне очень знакомыми. Однако кто он, откуда — припомнить никак не мог. Мне казалось, что он знает меня как политработника и может выдать… Пристальный взгляд, брошенный нм на меня, убеждал в таком предположении. Я решил выяснить наши отношения. И как-то, снова встретившись с ним, я спросил:　

— Слушайте, вы мне кажетесь знакомым.　

— Да и я как будто вас знаю, — слышу ответ.　

— Откуда вы родом?　

— Из Воронежской области, — отвечает.　

— А где вы комплектовались при мобилизации?　

— В городе Острогожске Воронежской области.　

При таком ответе мое сердце застучало сильней. «Знает, — думаю, — меня как политработника. Ведь это наша дивизия».　

— А как ваша фамилия? — снова задаю ему вопрос.　

— Павлов Георгий Константинович, — слышу в ответ.　

— Позвольте, Павлов Константин Константинович ваш брат? Вы очень похожи на него.　

После утвердительного ответа у меня несколько отлегло от сердца. Константина Константиновича Павлова я знал еще в годы коллективизации, когда вместе с ним мы работали в Хворостянском районе Центральночерноземной области. Он был тогда старшим агрономом райземотдела. Еше перед войной мы встречались в Воронеже. И вот в лагере я встретился с его братом, удивительно похожим на Константина, только несколько моложе. Его брат был честный человек, и Георгий не мог быть другим.　

Разговорились. Оказывается, Георгий Павлов работал начальником финансовой части медсанбата нашей дивизии. В армию он пришел по мобилизации. Но хорошо меня знать не мог, хотя и утверждал, что видел меня не один раз в штабе дивизии. Впоследствии мы быстро сошлись с Павловым.　

В госпитале он работал водовозом. Это тяжелое дело. В лагере своей воды не было. Водопровод в городе не действовал. А лагерь без воды жить не мог. И чтобы обеспечить лагерь и госпиталь водой, выход находили довольно простой. В обычную нашу красноармейскую двуколку впрягали человек 6–7 пленных, и в сопровождении немца-конвойного пленные несколько раз ездили на реку, в город, набирали там воду и привозили ее в госпиталь. Точно так же возили воду и для всего лагеря. Воды требовалось много, а ее все равно недоставало, и она ценилась на вес золота. Контроль за расходом воды был строгий: ее отпускали только для нужд кухни. Просто попить, умыться или побриться никто не имел возможности.　

И Павлов вместе с другими впрягался в повозку и ездил за водой, выполняя лошадиную, как он говорил, работу. Георгий оказался нужным и деятельным человеком для нашей группы. Вода от лагеря находилась далеко, километрах в полутора-двух. Один рейс продолжался часа два, потому что водовозы пользовались любой возможностью встретиться с людьми с воли, с местным населением. Кроме того, через водовозов население стремилось передать в лагерь хоть что-нибудь из продуктов и одежды. Павлов, в частности, привозил нам хлеб, одежду, книги, бумагу.　

Водовозы пользовались относительной свободой, их обычно не обыскивали при въезде. «Обоз» выезжал в запасные ворота, а не через главный выход, и так как с ними всегда бывал конвойный немец с винтовкой, внешняя охрана, на водовозов почти не обращала внимания.　

Через Георгия мы намеревались установить связь с местной подпольной группой в городе и дали ему соответствующее задание. Он часто беседовал с гражданскими, главным образом с женщинами, но установить настоящую связь с группой ему так и не удалось, хотя с некоторыми связными ему и приходилось не один раз встречаться. А когда он, наконец, нащупал связного, пленных неожиданно перестали посылать за водой.　

Павлов обладал чувством здорового юмора. Как бы тяжело ему ни приходилось, он своими занимательными историями, анекдотами, шутками и прибаутками поднимал дух окружающих, отвлекая их от мрачной действительности. Он едко высмеивал немцев, давал им довольно подходящие и меткие прозвища. Сопровождавший их немец был высокий, неуклюжий, с длинной шеей — и получил кличку ишака. Немец не знал русского языка и охотно отзывался на данное ему прозвище.　

После ликвидации водовозов в начале октября Павлов перешел в первый корпус хозяйственником. Он уговаривал меня тоже перейти в первый корпус. После некоторого раздумья я так и сделал. Сначала я числился в первом корпусе больным в палате, а потом перешел в рабочую команду и даже поселился в комнате фельдшеров, которые были здесь на положении простых рабочих.　

Обычно все врачи и фельдшера из общего лагеря направлялись в госпиталь. Иногда набиралось в госпитале до 70 врачей, а занятыми на работе оказывалось не больше 5–6 человек. Да им без медикаментов почти ничего и не приходилось делать. Много находилось не у дел и фельдшеров. Кроме того, в госпитале всегда жили люди, которым в нормальных условиях там и делать нечего. Так, в госпитале жили художник, профессор литературы, инженеры, преподаватели, один писатель и многие другие специалисты. Они не были ранеными. Но послать их в общий лагерь — значит обречь на верную смерть. Русские врачи не могли обречь этих людей на гибель и после выздоровления держали их при госпитале. Таким образом, в госпитале набиралось много, на первый взгляд, посторонних людей. Здесь хоть крыша над головой была. Ведь никто никакого штата для госпиталя не определял, никто не интересовался, кто и на каком основании проживает там.　

Так же произошло и со мной. Сперва я еще числился раненым в палате, а потом, когда рана поджила, попал в рабочую команду, то есть питание получал из бачка, приносимого для рабочих. Разницы здесь нет никакой, разве что баланду разливали разные люди. Вот и все различие. Все были пленными и всех кормили гнилой баландой.　

Круг тех, с кем я мог говорить открыто, значительно увеличился. В нашу группу уже входили люди обоих корпусов госпиталя и общего лагеря. Время от времени мы обсуждали план предстоящих действий. Не один раз намечали и план коллективного побега. Особое место в нашей группе занимал вопрос об усиленном развертывании патриотической деятельности в общем лагере среди здоровых пленных.