В лагере творилось что-то трудноописуемое. К концу 1941 года здесь насчитывалось больше 100 тысяч пленных. Немногочисленные помещения лагеря не могли вместить такого количества людей. Все было сделано для того, чтобы погибло как можно больше пленных. Нельзя было достать даже простой охапки ржаной соломы, которую можно было бы использовать в качестве подстилки, да и укрыться при случае.　

Начались дожди, морозы, а десятки тысяч людей размещались на голой земле. В течение нескольких ночей деревянные постройки, находящиеся на территории лагеря, были разрушены, растащены и сожжены. Люди грелись около небольших костров. Жестокая расправа фашистской охраны с пленными, разрушающими сараи, мало помогала, Замерзших, голодных, доведенных до отчаяния людей не пугала уже сама смерть.　

Стрельба наружной охраны не прекращалась ни днем, ни ночью. То и дело раздавались выстрелы или по кострам, или просто охранники расстреливали людей, осмелившихся близко подойти к изгороди.　

На работу пленных из лагеря брать почти перестали. Большинство ничего не делало. Целые толпы людей осаждали двери корпусов госпиталя. Они старались попасть в помещение. Многие из них, действительно, были больными, но взять их было некуда. Все палаты были забиты ранеными и больными до отказа. Люди лежали под нарами, в проходах, прямо на цементном полу без всякой подстилки. Пленные врачи, как уже говорилось, решили разместить больных и на чердаке. И скоро люди лежали на чердаках, под крышей. Хотя чердаки и не утеплены, но все же там было лучше, чем на дворе. Там хотя от ветра и дождя укрыться можно.　

Большое здание рядом со вторым корпусом госпиталя, где когда-то помешался ружейный склад, наши врачи тоже теперь приспособили под палату для больных и раненых. Здесь разместили около 1800 человек. Люди ютились на всех трех ярусах складского помещения, стараясь хоть чем-либо закрыть большие щели в стенах между досками. И все же ветер свободно гулял по бараку, ежедневно унося десятки человеческих жизней.　

У дверей госпиталя немцы поставили полицейских с тяжелыми плетками в руках. Полицейские не стеснялись, их плетки и дубинки действовали без разбора. Среди полицейских шло соревнование в жестокости.　

Известно, что всех людей, ранее осужденных на небольшой срок, по их просьбе посылали на фронт. Многие из них потом честно искупили свою вину и даже отличились. Но нашлись и такие, которые, очутившись в плену, пошли на службу к немцам, главным образом в полицию, и в скором времени окончательно потеряли всякий человеческий облик.　

Прав наш народ, когда утверждает, что трус не может быть великодушным и справедливым. Подленькие людишки обычно бывают трусами. В своей трусости они способны на любую пакость. Жестокость и подлость — удел трусливых людей. Их даже и людьми-то назвать нельзя. И вот такие-то выродки, находившиеся в лагерной полиции, безнаказанно расправлялись с несчастными пленными.　

Говоря о лагерной полиции, нельзя не сказать о Петре Петровиче Макарове. Кто он, откуда — этого никто не знал. Макаров, к сожалению, русский. Но в семье не без урода. Таким-то вот уродом среди русского народа и оказался Макаров. Немцы привезли его из другого лагеря. Шли даже разговоры, что он вывезен из Германии. Все может быть. Низенький, толстый, с короткой бычачьей шеей, узким лбом, большим ртом и маленькими рысьими глазами, он с первого взгляда производил отталкивающее впечатление. А когда начинал говорить и показывал желтые лошадиные зубы да еще размахивал своими короткими руками, то ничего русского в нем заметно не было. Макаров носил хорошо подогнанное обмундирование офицера Красной Армии, правда без петлиц, только в пряжке парадного комсоставского ремня выпилил звезду.　

Под стать себе подбирал этот садист и подручных.　

В комендантской роте фашисты заспорили. Один из них утверждал, что с одного удара плеткой убьет человека. Другой оспаривал это изуверское утверждение. Макаров разнял у них руки, предложил решить этот спор на пленных и привел спорящих к кухне. Ни слова не говоря, фашист подошел к одному молодому парню, который стоял около дверей и смотрел на него, ничего не подозревая. Фашист взмахнул своей тяжелой ременной плеткой, на конце которой была зашита пуля, и с силой опустил ее на голову парня. Тот зашатался и упал. Изо рта, из ушей и носа у него пошла кровь, а через пятнадцать-двадцать минут пленный умер. Гитлеровцы, весело гогоча, отправились в комендатуру расплачиваться за свой спор. Макаров шел за ними с видом победителя.　

Лагерь узнал потом одного из споривших. Звали его Пауль Раух. В Баварии, откуда он родом, Раух имел свой пивоваренный заводик. Маленький ростом, рыжий плюгавый фашист, оказывается, сводил свои счеты с советским народом. Как стало потом известно, у него　на Восточном фронте погиб сын. Пауль дал клятву убить за своего сына тысячу русских. Но Пауль от природы трус. От фронта отделался: ведь там его и убить могли. Вот почему свою клятву он выполнял, убивая беззащитных пленных. Говорят, он даже вел счет и хвастался среди полицейских, что убил уже около шестисот человек. Для такой цели он специально ходил в гестапо, ездил на кладбище, где расстреливал людей. Своим счетом палача отвратительный мерзавец страшно гордился.　

Однажды Пауль пришел в лагерь с винтовкой. Было обеденное время, и пленные толпились около кухни. Фашист снял с плеча винтовку и стал собирать около себя людей. Немец выстроил людей, отошел в сторону, посмотрел — не понравилось. Не все, видите ли, одинакового роста. Фашист вывел из строя одного, а на его место поставил другого. Потом встал позади пленных, прицелился и… выстрелил. Четыре человека упали. Пуля пробила четыре головы. Остальные двое, услышав выстрел, обернулись, поняли, в чем дело, и бросились бежать в толпу. А фашист самодовольно загоготал. Потом вынул свою записную книжечку и записал на свой счет еще четыре жертвы. Оказывается, он «пробовал» силу винтовки.　

Если Пауль Раух сопровождал водовозов, то обязательно одного или двух убивал дорогой. Если стоял во внешней охране, непременно стрелял в лагерь. Так он долгое время терроризировал пленных.　

Наша группа решила убрать его.　

Он иногда приходил к нам в госпиталь. В аптеке откуда-то появилось много порошков люминала. А люминал — наркотическое средство. Раух хорошо знал его свойство и приходил за ним, как наркоман. Мы договорились с фельдшером Николаем Быстровым, который ведал аптекой, чтобы он задержал Рауха до четырех-пяти часов вечера.　

И вот как-то Раух «засиделся» в аптеке. Когда он выходил, Быстров объяснил ему мимикой и некоторыми словами, что, дескать, штабсартц, то есть немецкий врач, зовет его в дезкамеру, под которую была оборудована комната здесь же, в здании. Раух поверил, но как только он открыл дверь, я, Антон Крицкий и Аркадий Ешкалов набросились на него. Не успел он вскрикнуть, как винтовка очутилась в руках Антона, а я и Аркадий, схватив немецкого палача руками за горло, задушили его. Борьба оказалась короткой. Через несколько минут все было кончено. Поздно вечером мы оттащили труп и выбросили его в выгребную яму, где раньше стояли уборные. Там было очень глубоко, подходить близко было опасно. Осенью, во время сбора пленных, в этих ямах утонул не один человек.　

Фашисты долго искали Рауха. Гестаповец Курт Миллер приходил в лагерь и расспрашивал, кто и когда видел гитлеровца последний раз, но ничего путного для себя установить он так и не смог. Все как один заявляли: «Не видели, не знаем». Да и никто, кроме нас, действительно не знал, что с ним стало.　

Порядки после этого в лагере, конечно, не изменились, но настроение у нашей группы значительно повысилось. 　

Вместе с немецким врачом в госпиталь часто заходил молодой унтер-офицер лет 24, с маленькой лисьей мордочкой, Ганс Людвиг. На груди у него красовался значок за особые заслуги перед фашистами. Советских воинов Ганс не считал за людей.　

Однажды Людвиг шел из первого корпуса во второй. Навстречу ему попался раненый пленный, возвращающийся из общего лагеря. Занятый своими мыслями, раненый не обратил внимания на немецкого унтера и прошел, не отдав ему установленного приветствия. А немцы любили почет и особенно требовали, чтобы их приветствовали. Ганс возвращает его и приказывает идти за ним. Тот, ничего не подозревая, пошел. Подходят к моргу, большой землянке без окон и дверей. Ганс вынимает пистолет и расстреливает ни в чем не повинного человека.　

В другой раз тот же Ганс приказал вынести в морг живого больного только потому, что тот цветом своих волос напоминал еврея. Раздетого больного вынесли на мороз. Больной был настолько слаб, что даже не мог кричать. Потом, когда фашист ушел, он сделал попытку вылезти из морга, а сил-то и не хватало. В вырытом в земле проходе он и замерз.　

Месяца через два после убийства Рауха наша группа приняла решение ликвидировать и Ганса.　

Приговор привели в исполнение Антон Крицкий и　Василий Фоменко. Они долго охотились за ним. И вот однажды Ганс в сумерки пришел в госпиталь, один. Крицкий решил не упускать случая. Когда Ганс проходил наверх к старшему врачу, площадка лестницы была пуста. Фоменко стал за дверью с топором в руках наготове. Антон, как дневальный, сопровождал гитлеровца. Как только Ганс вышел на площадку, топор Василия с силой обрушился ему на голову. Ганс захрипел и упал. В любую минуту кто-либо мог выйти на площадку. Надо было торопиться. Сразу же Сергей Васильев, Николай Константинов подскочили с ведром и убрали следы, а труп Ганса вынесли в душевую, обмотав голову его же шинелью. Ганса раздели. Обмундирование его сожгли, а тело последовало за Раухом в выгребную яму.　

Все прошло хорошо и на этот раз. Если кое-кто из врачей и подозревал правду, то толком никто ничего не знал.　

Нам в наследство от гитлеровца достался парабеллум с двумя обоймами патронов, который мы прятали до поры до времени на чердаке. Мы очень жалели, что выбросили в свое время винтовку Рауха.　

Если плюгавенького фашиста искали долго, то про Ганса почему-то не вспоминали. Вероятно, предполагали, что он пропал в городе, что нередко случалось с фашистами.　

Немецкий врач Лейпельт во время очередного обхода сокрушался, что помощник пропал в городе. «Партизаны утащили», — говорил он. Нас же это радовало.　

Это последнее обстоятельство еще больше укрепляло нас в мысли, что там, на воле, тоже действуют группы патриотов, подобные нашей.　

Приговорили мы к смертной казни и немецкого врача Лейпельта, но приговор в исполнение привести не смогли: не удавалось его захватить в госпитале одного. Всегда он являлся со свитой и только днем. Вечером Лейпельт вообще в лагерь не заходил.　

Казнь фашистов подняла дух наших людей. Особенно радовался Василий Фоменко.　

— Душить их, гадов, как можно больше надо душить, — говорил он в кругу своих.　

Василий Фоменко — русский богатырь. Ростом около двух метров, он обладал большой физической силой. Вместе с Василием у нас в лагере были его земляки, которые рассказывали о нем много интересного.　

Родом он из Курской области, колхозник. Мешок ржи он не только переносил с места на место, обхватив руками, но и свободно перебрасывал его через голову. Открытая русская натура, Василий любил не только работать, но был хорошим плясуном, обладал красивым голосом. В долгие зимние темные вечера мы любили слушать песни Василия, особенно раздольную русскую песню о Степане Разине.　

В армию он пришел в первые дни войны. Попал на фронт под Ельню и здесь впервые принял боевое крещение. Василий был первым номером пулемета «максим». Пулемет в его руках наводил ужас на немцев.　

Однажды батальону, в котором служил Василий понадобилось переменить позицию. Немцы наступали.　

Взводу Фоменко было приказано задержать немцев и дать возможность батальону отойти на новое место и занять оборону Взвод укрепился на окраине деревни. Василий устроился на чердаке каменного дома и из своего «Максима» хладнокровно расстреливал немецкие цепи.　

Антон Крицкий, который рассказывал об этом, не забывал добавить:　

— На нас он только покрикивал: «Ленты… Ленты не задерживайте, набивайте и давайте…» Мы старались. Нас осталось всего трое. Взвод отошел, а Василий все стреляет. Близко немцев к дому не подпускает. Уже не один раз закипала вода в кожухе, а он все стреляет. Три раны получил Василий. Одну в плечо, другую в ногу, а третья пуля прострелила ему ладонь левой руки. Он и тогда не отошел от своего друга — пулемета. Немцы так и не подошли к нам в тот раз… Тогда они выкатили пушку и прямой наводкой расстреляли дом. Здание рухнуло и засыпало Василия обломками. Только на второй день был услышан стон под обломками, и нам удалось откопать Василия.　

В лагерь Василий был доставлен в бессознательном состоянии. Наши русские врачи буквально не отходили от него. Он выжил.　

Плен Василий переживал мучительно. В своей злобе к фашистам доходил до безрассудства. Наблюдая чудовищные преступления немцев по отношению к русским людям в лагере, он требовал решительных действий. Несколько раз подходил ко мне и просил:　

— Сергей Александрович! Разреши, я его задушу.　

Задушить он хотел немецкого врача, главного виновника гибели раненых в лагере.　

Задушить он, конечно, мог бы, да подходящего случая не наступало. Долго Василий охотился за немецким извергом, но безрезультатно. Хотел он броситься на него открыто, при всей его свите, во время обхода палат, но мы не разрешали. Ничего путного из такого дела не вышло бы, а Василия и, может быть, других людей мы потеряли бы.　

Под стать ему был и его товарищ Антон Крицкий. Они земляки. Вместе воевали, вместе, ранеными, они и попали в плен. Антон несколько ниже ростом, чем Василий, но такой же плотный и сильный. Антон отличался от Василия большей рассудительностью, более уравновешенным характером, выдержкой. Крицкий положительно влиял на Фоменко, без Антона Василий давно пропал бы с своей горячностью, поспешностью.　

Антон по специальности столяр-краснодеревщик. После того как он оправился от ран, Крицкому принесли в лагерь некоторые столярные инструменты, и он в углу одной палаты открыл настоящую столярную мастерскую. Исправить стол, табуретку, сделать небольшой ящичек он мог довольно искусно и красиво даже без необходимых инструментов.　

Человек по натуре честный, Антон искренне удивлялся поведению полицейских. В его сознании никак не укладывалось, чтобы русский человек мог дойти до таких мерзостей и подлостей, какие можно было видеть чуть ли не на каждом шагу в лагере.　

— Дорогие товарищи! — говорил он на собрании нашей группы. — Да что же это такое?.. Как же терпеть таких, как Макаров, Яковлев и другие?.. Давайте возьмем по кирпичине и пусть каждый из нас убьет одного. Все польза будет…　

Таких, как Фоменко и Крицкий, в лагере было много.　

Холод — страшный бич людей. От холода в лагере многие умирали, так же как и от голода. Даже в помещении госпиталя печи никогда не топились. Дров не　было. Привозили только для кухни. Да и привозили-то не всегда. И сразу выставляли охрану.　

В поисках дров или маленькой дощечки по лагерю бродили положительно все. Рабочие, возвращаясь из города, обязательно приносили с собой несколько поленьев, чтобы ночью или утром погреться около костра и выпить кружку кипятку. Искали дрова и врачи госпиталя.　

Многие помнят такой случай: где-то раздобыл одно полено госпитальный врач Виталий Григорьевич Попов. Радостный, возвращался он со своим «богатством» в госпиталь и вдруг попал на глаза Макарову. Грозное начальство усмотрело величайшее преступление в действиях пленного врача. И хотя Макаров хорошо знал Попова, сам не один раз приходил к нему за советом и медицинской помощью, знал, что Виталий Григорьевич пользуется любовью и уважением раненых и больных, все же у мерзкого выродка поднялась рука на честнейшего человека. Попов был избит Макаровым плеткой. Уверения Попова, что полено ему дали добровольно, не помогли. Попов тоже знал Макарова и потому не пожаловался на него, не хотел с ним связываться вообще.　

Подлец Макаров пользовался этим и еще чаще стал собственноручно творить суд и расправу над несчастными пленными. В конце концов Макаров лично стал расстреливать подозреваемых в том, что они или политработники или евреи. Пример Макарова — лучшее доказательство того, что трус обычно бывает подлецом и жестоким.　

Был в лагере и еще один предатель, такой же подленький и трусливый. Это врач Дмитрий Иванович Яковлев.　

Яковлеву было больше 50 лет. По профессии он врач-гигиенист. До войны работал в городе Саратове. В комнате врачей он любил поговорить о себе. Отец у него в прошлом купец, а он еще помнит «доброе старое время», когда у его отца имелся большой магазин. О прошлом Яковлев всегда говорил, захлебываясь от удовольствия. В Красной Армии Дмитрий Иванович Яковлев имел звание военврача второго ранга. Худощавый, высокий человек с большой лысиной на голове и длинными черными казацкими усами, он представлял собою довольно оригинальную фигуру. Особенно хочется остановиться на Яковлеве для характеристики тех, на которых хотели опереться немецкие фашисты в завоеванных ими областях. Их немного, но они, к сожалению, были, и были особенно видны в лагере.　

Часто Яковлев открыто хвалился в кругу врачей, как он перечеркивал бюллетени во время выборов в Советы. В советских условиях Яковлев, конечно, маскировался, не высказывал своих мыслей, боялся, незаметно противной мокрицей старался пролезть в жизнь. Такой тип людей отвратителен, они напоминают слизняков. Теперь же, в плену, ему никто не мешал высказывать свои мысли и взгляды. Фашисты оценили его и назначили старшим врачом во вновь открытый третий корпус.　

Одевался Яковлев в длинную шинель солдатского покроя. В петлицах носил два прямоугольника, сделанных из картона и обшитых красной материей. По примеру полицейских, он всегда ходил с плеткой. Раненые и больные видели его в своем бараке, но не знали, что он врач, так как врачебной практикой он вообще не занимался, да и вряд ли он мог ею заниматься, если учесть, что всю свою жизнь он следил только за вывозкой нечистот из городских уборных.　

Как-то раз один из тяжелобольных в забытьи, обращаясь к Яковлеву, произнес:　

— Товарищ батальонный комиссар!..　

Дальше продолжать свою речь больной не смог. Как разъяренный зверь, Яковлев одним прыжком вскочил на нары с криком:　

— Что?.. Батальонный комиссар?.. Это я-то комиссар?! Я тебе покажу комиссара… Ты у меня забудешь про комиссара… — и он топтал больного ногами, помогая себе плеткой. Минут 15–20 длилась безумная вспышка. Находившиеся рядом люди в страхе разбежались. Несчастного больного потом отправили в морг.　

Политические взгляды Яковлева явно монархические. Меня он знал как учителя. Мы несколько раз встречались с ним в комнате врачей, куда я иногда заходил, и даже разговаривали на различные темы. Однажды при мне один из врачей спросил Яковлева:　

— Дмитрий Иванович! А каким вам мыслится окончание войны?　

Не задумываясь, Яковлев ответил:　

— Конец войны? Вот моя программа: 75 процентов коммунистов повесить, 25 процентов расстрелять. В России должен быть монарх. Всех жидов выслать из России. Довольно попили они нашей кровушки…　

Мне страшно захотелось развернуться и дать ему по морде. Меня сдержало, вероятно, то, что в комнате находились незнакомые мне врачи.　

Не помню кто, кажется, сидевший здесь врач Сорокин, задал ему еще один вопрос:　

— Но ведь немцы не хотят дать самостоятельность русским. Неужели вы согласны идти под власть немцев?　

— Пусть кто угодно, только не коммунисты! — ответил он.　

Как видно, большие купеческие доходы пришлось потерять семье Яковлева, что до сих пор он не мог про это забыть.　

А я, как всякий советский гражданин, знал, что в нашей стране разбиты последние капиталистические классы и ликвидированы причины, порождающие классовые различия. Но я еще плохо учитывал, что осколки ликвидированных классов будут жить, крепко держаться за старое.　

Мне был дан наглядный предметный урок политической грамоты.　

Беспечность некоторых наших руководителей в мирное время привела к тому, что люди, подобные Яковлеву и Макарову, не только жили, но чем-то и занимались в предвоенные годы и, не подлежит сомнению, творили свои темные дела.　

Мне стало понятно и другое. Мало, очень мало в мирных условиях мы еще учим, воспитываем наших людей в духе большевистской бдительности. Иначе чем же объяснить, что Яковлев носил даже два прямоугольника в петлицах?