Маттео: Твой лучший друг псих

Эллингтон: Айви???

Эллингтон: Почему пишешь с телефона Маттео?

Маттео: Свой я вышвырнула в окно

Эллингтон: Я еду домой

Маттео: Только попробуй, и я куплю его исключительно ради того, чтобы запустить тебе в лицо

Маттео: И не вздумай брать меня на слабо, Маттео я уже пригрозила тем же самым

Маттео: Кстати о нем: скажи ЗОЖнику, пусть сворачивает лавочку и везет меня домой!

Эллингтон: Без шансов, сестренка

Эллингтон: Ты совсем одичала в четырех стенах, словно подвальная крыса, тебе необходимо солнце

Маттео: Жестоко

Маттео: Предпочитаю называть это периодом зимней спячки

Веду ли я себя как редкостная стерва?

Безусловно.

Наскребла ли хоть каплю желания взять себя в руки и перестать ею быть?

Вот уж нет.

С самого начала похода я не сказала Маттео ни единого слова. Поведение не просто раздражающее — оно уверенно скатывается в истерику капризного трехлетки. Но в глубине души я прекрасно понимаю, что вылазка пойдет на пользу, и именно от этого бешусь сильнее.

Я не готова.

Не готова вылезать из норы, в которую забилась, не готова взглянуть в лицо собственным чувствам, и уж тем более не готова отстраивать жизнь заново. Не изменился один лишь брат; все остальное рухнуло, и мне до чертиков страшно.

Поэтому и срываюсь на Маттео. Впрочем, не знай я его так хорошо, могла бы поклясться, что он совершенно не против. Разве что раздражается каждый раз, когда в него летит очередная ветка. Именно так я реагирую на любые его попытки заговорить.

Как, например, сейчас.

— Тебе случайно не...

Очередная мелкая ветка отскакивает от его головы.

Маттео как вкопанный замирает, резко разворачиваясь всем корпусом и упирая руки в бока. Футболку он стянул еще минут десять назад, так что поза лишь сильнее приковывает взгляд к рельефным кубикам на его животе, пока парень сквозь зубы чеканит:

— Хватит. Кидать. В меня. Ветки.

Несмотря на его резкий тон, я при всем желании не могу заставить себя поднять глаза. И даже разозлиться на собственную слабость не получается. Маттео настолько красив, что отвести взгляд было бы не под силу даже монахине.

Подозреваю, раздеваясь по пояс, он отлично осознавал, какой эффект это произведет.

Вот же говнюк. Чертовски привлекательный мерзавец.

Я надменно вздергиваю нос.

— Нет.

— Что ты творишь?

— Спорю.

— Это я заметил. Не пойму только одного: к чему все это, — бессильно опускает руки Маттео, и на лице проступает выражение абсолютного смирения. — Неужели тебе настолько невыносимо? Мы же раньше постоянно ходили в походы.

Острый укол вины пронзает насквозь, заставляя упрямо вздернутый подбородок медленно опуститься. Никогда прежде я не видела Маттео настолько откровенным, никогда его чувства не читались так легко, и разница лишь в одном: он позволяет мне их увидеть. С тяжелым вздохом я потираю переносицу.

— Нет, конечно же, нет. Просто...

Маттео терпеливо ждет, позволяя хоть немного распутать клубок мыслей.

С шумным выдохом я замечаю неподалеку поваленное дерево. Опускаюсь на ствол, достаю из рюкзака воду и официально объявляю привал.

Я стягиваю резинку и заново собираю волосы в хвост — лишь бы хоть чем-то занять руки. Кожей чувствую его выжидающий взгляд и прекрасно понимаю: он не отстанет. Сколько бы времени ни понадобилось, Маттео дождется. Во всем, что касается меня, у него поистине ангельское терпение.

— Наверное, звучит жалко, — с очередным тяжелым вздохом наконец признаюсь я.

— Я никогда не стану тебя осуждать, Птичка. Сама знаешь.

Я прикусываю нижнюю губу. Представляете, каково изливать душу о летящей под откос дерьмовой жизни человеку, у которого все получается идеально? Настоящая пытка.

— Я устала, — с губ срывается невеселый смешок. — Чертовски устала, причем постоянно. Почистить зубы? Сходить в ванную? Приготовить поесть? А от одних лишь мыслей о новом резюме и поиске работы начинает тошнить. Устала, устала, устала, устала. Даже мамин голос вызывает такую тоску, что ломит кости, — развожу я руками и честно признаюсь. — Я настолько вымотана, что просто устала быть вымотанной.

Маттео опускается передо мной на корточки, расслабленно положив руки на колени.

— У тебя депрессия, Птичка?

Вопрос звучит настолько бережно, что от неожиданности начинает щипать в глазах, а горло сжимает спазмом — верные предвестники скорых слез.

Одна слезинка все-таки вырывается на волю и скользит по щеке, но я тут же торопливо ее смахиваю. Даже когда кажется, что я выплакала все до последней капли, организм непостижимым образом продолжает вырабатывать новые слезы.

— Не знаю. Может быть? Я никогда не сталкивалась с депрессией, так что понятия не имею, каково это.

Маттео склоняет голову набок, и голос звучит еще мягче, чем прежде.

— Думаю, ощущается ровно так, как ты описала.

Я досадливо фыркаю, шумно выдувая воздух сквозь губы.

— Что ж... хреново.

Маттео медленно кивает, не сводя с меня пристального взгляда.

— Дело ведь не только в расставании, да?

Сердце ухает вниз. Целое цунами эмоций поднимается со дна души, и, прежде чем успеваю взять себя в руки, внутреннюю плотину прорывает, и правда выплескивается наружу.

— Да.

По лицу Маттео скользит тень боли.

— Хочешь об этом поговорить?

— Не могу, — судорожно выдыхаю я, роняя слезы уже не скрываясь. — И, кажется, это меня и разрушает.

— Почему не можешь?

— Потому что правда изменит все, — признаюсь я, с трудом сглатывая подступивший к горлу ком и не отрывая заплаканного взгляда от его потрясенных зеленых глаз.

— В каком смысле?

В животе ожидаемо все сжимается — так происходит каждый раз, стоит лишь о ней вспомнить.

— Жизнь каждого из нас перевернется с ног на голову, — печально улыбнувшись, продолжаю я. — И вряд ли смогу жить с мыслью, что все разрушила именно я.

По его лицу видно, как отчаянно крутятся шестеренки в голове, но, как бы усердно Маттео ни пытался сложить пазл, докопаться до истины ему не удастся.

Как чертовски немыслимо ужасен мой секрет, что ни один человек в мире ни за что о нем не догадается.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять подступившую тошноту.

— Так что нет, поход ни при чем. Я просто...

— Не справляешься.

— Да, — на выдохе отзываюсь я, и в единственном слове сквозит беспросветная усталость.

— Когда меня накрыла депрессия, спорт здорово помогал.

Мои брови изумленно ползут вверх.

— У тебя была депрессия?

— По-моему, невозможно вырасти в моей семье и ни разу не провалиться в депрессию, — Маттео пытается выдавить улыбку, но выходит скорее кривая гримаса. — Именно так я и пришел в хоккей. Любовь к спорту спасла.

Я хмурюсь.

— Со мной, боюсь, так не сработает.

— При всем уважении, мы идем всего час, Птичка. Нужно дать организму время, чтобы он смог расправить крылья.

Я фыркаю, но смешок выходит искренним.

— Чтобы залечить подбитые?

— Именно.

Со стоном откинув голову назад, я устремляю взгляд в солнечное безоблачное небо.

— Ла-а-адно, — сдаюсь я с тяжким вздохом. — Наверное, я и правда была слегка... ворчливой.

— Да неужели? — с абсолютно невозмутимым видом парирует Маттео.

Я возвращаю голову в нормальное положение и хлопаю его по плечу.

— У меня вообще-то депрессия. Имей совесть.

Маттео запрокидывает голову, заливаясь глубоким раскатистым смехом, и этот звук... Вот бы собрать его во флакон и хранить вечно. Он всегда казался мне самым любимым на свете — и, наверное, таким и останется. Услышать его доводится редко, но, Боже, как же исцеляет что-то в самой глубине души.

Поднявшись на ноги, парень протягивает мне руку.

— Давай, Птичка, дай свежему воздуху шанс. Кто знает, глядишь, к концу маршрута полегчает.

Кокетливо улыбнувшись, я вкладываю ладонь в его, старательно игнорируя разряд тока, прошивший руку от прикосновения. Я стряхиваю налипшую на ноги землю и взмахом кисти велю продолжать путь.

— Тогда веди, Валенти.

Спустя два с половиной часа впереди наконец показывается озеро. Разлившееся по венам чувство триумфа опьяняет, а ноющие от боли стопы и колени определенно стоили неповторимого, захватывающего дух пейзажа.

— Охренеть, — с благоговейным придыханием шепчу я.

— Охренеть не то слово.

Хотя на дворе только начало июня, верхушки окружающих гор до сих пор припорошены снегом. Зрелище завораживает; пронзительно-синяя гладь озера настолько неподвижна, что умиротворяет какую-то часть души.

Мне и правда стало легче: несмотря на изнурительный подъем, энергии удивительным образом прибавилось. Правда, до вылазки я и не подозревала, насколько запустила физическую форму. Маттео взлетел на гору играючи, словно скользил по воздуху, тогда как я всю дорогу находилась на волосок от того, чтобы замертво рухнуть прямо на тропу.

Пожалуй, стоит заняться бегом.

— Твоя взяла, — неохотно признаю я, не в силах оторвать взгляд от ледниковой воды.

— Бальзам на душу.

Пропустив мимо ушей его самодовольный тон, я продолжаю:

— С какой стати именно мне нужно безвылазно валяться в кровати? Почему ломаться должна я, а не те, кто причинил столько зла?

— Интересный взгляд.

— Но ведь это чистая правда: я будто пью яд в надежде, что умрут враги. Чахну день за днем, и ради чего? От того, что мне паршиво, у него не проснется совесть и не станет корить себя за то, что натворил.

— Не думаю, что Картеру вообще знакомо чувство эмпатии. Он ни на секунду не раскается в содеянном.

Вот только я говорила вовсе не о Картере. И даже не о Фелисити, если уж на то пошло.

Но Маттео знать об этом совершенно ни к чему.

Маттео опускается на землю и устраивается поудобнее; взгляд по-прежнему прикован к водной глади. Я усаживаюсь рядом, подкладываю за спину рюкзак, чтобы было на что опереться, и позволяю мыслям вновь соскользнуть на самое дно кроличьей норы.

Сколько бы слез я ни пролила и как бы сильно ни злилась на ситуацию, до него это не долетит. Не принесет правосудия, которого я так отчаянно заслуживаю. А когда буду в очередной раз с криком вскакивать по ночам от воспоминаний о том, как его лицо нависает в темноте — никакая, даже самая жгучая ненависть не сможет его убить.

Я каждый день фантазирую о звонке с известием, что он стал жертвой какого-нибудь жуткого несчастного случая. Звучит дико и у кого-нибудь высоконравственного наверняка вызовет болезненный укол совести, но исход колоссально бы все упростил. Избавил бы меня от необходимости принимать решение, и не пришлось бы смотреть в лицо реальности, которая вынимает из меня душу.

Увы, сколько ни загадывай желания, толку ноль. Они лишь медленно убивают изнутри.

Он и так отнял слишком много. Не заслужил права лишить меня еще и рассудка.

— Даже не знаю, с чего начать, — честно признаюсь я, пока мысли в голове несутся со скоростью света. — Нужно искать работу, новое жилье. Да и вообще сомневаюсь, что хочу дальше крутиться в сфере финансов.

— Она тебе никогда не подходила.

Я согласно мычу.

— Ни капельки, верно?

Маттео морщится — до чего же очаровательное зрелище.

— Слишком душная и снобская среда для твоего характера.

Озеро, кажется, вытягивает все тайны. По крайней мере, именно этим я оправдываюсь перед собой, пожимая плечами и признаваясь:

— Математика всегда давалась мне легко, но отсутствие трудностей не означает, что она зажигала искру. По правде говоря, работу я ненавидела. Чувствовала себя хомяком в колесе, которому указывают, когда забираться внутрь, когда вылезать и с какой скоростью бежать.

— Что ж, ради твоего же блага, думаю, стоит остаться жить у нас с Калебом. В твоей жизни и так полно потрясений, лишний стресс с очередным переездом ни к чему.

— Твоя правда. Снова съезжаться с соседями совершенно не хочется, а снять квартиру одной без работы не выйдет, — я позволяю созерцанию водной глади усмирить подступающую тревогу, пока в голове множится нескончаемый список требующих решения проблем. — Вот только я понятия не имею, в каком направлении хочу строить карьеру.

Откинувшись назад и опираясь на локти, Маттео предлагает:

— Давай разложим по полочкам. Ты хочешь работать ради денег или ради идеи?

Я поворачиваю голову, и озеро моментально исчезает из виду, стоит лишь провалиться в лесную чащу его глаз.

— Отличный вопрос и неплохая отправная точка.

Уголок его губ ползет вверх, складываясь в кривоватую ухмылку.

— Разве ты не слышала? Я кладезь мудрости.

Заметив промелькнувшее в его взгляде выражение, я торопливо отвлекаюсь от разливающегося внизу живота тепла: срываю подвернувшийся под руку лист и принимаюсь рвать его на мелкие клочки.

— Пожалуй, ради идеи. Четыре с лишним года я горбатилась исключительно ради зарплаты, и никакого удовлетворения это не приносило. Хочется чувствовать, что труд имеет значение. Хочется помогать людям, — с разочарованным вздохом я пускаю по ветру обрывки зелени. — Черт, похоже, в колледже я выбрала не ту специальность.

— Полно профессий, где диплом о высшем образовании не требуется.

— Например?

Маттео слегка поджимает губы. Сменив позу, он расслабленно свешивает руки на колени, а солнце играет на роскошной бронзовой коже.

— Можно получить сертификат и стать социальным работником.

— Прекрасный вариант. Подкидывай еще идеи, мудрый старец.

От такого обращения Маттео хмурится.

— Я старше всего на два года.

— Все равно старик, — напевно дразню я.

— Наставник для трудных подростков?

— Тоже достойный кандидат, — закусив нижнюю губу, я бросаю взгляд на Маттео и обнаруживаю, что он смотрит на меня — а точнее, на зажатую между зубами губу. — Но хочется помогать как можно большему числу людей. Не ограничиваться какой-то одной группой или категорией, — резко выпрямившись, я щелкаю пальцами, расплываясь в широкой улыбке. — Диспетчер службы спасения!

Брови Маттео удивленно ползут вверх.

— Уж там-то точно доведется помогать всем.

— Я отлично действую в критических ситуациях, — я поднимаю палец, заметив выражение его лица. — Если, конечно, кризис не собственный. Мои нынешние проблемы не в счет.

То, через что я прохожу сейчас, — совсем другое. Воспоминания заставили смириться с совершенно иной реальностью. Я не виню мозг за то, что он решил ненадолго отключиться.

— Птичка, ты правда думаешь, что потянешь работу с таким уровнем стресса?

Я выгибаю бровь.

— Грубовато, но да. Ситуация, конечно, иная, но и на прошлой работе давление было неслабым. Я управляла чужими деньгами, причем отнюдь не мелкими суммами. Один неверный шаг — и миллионы вылетели бы в трубу, — чем больше я об этом думаю, тем крепче становится решимость. — Я бы с радостью помогала людям. Старалась бы хоть немного упорядочить хаос, стать мягким и спокойным голосом для человека, переживающего худший день в своей жизни.

Маттео смотрит на меня, и в глазах вспыхивает искра.

— Кажется, ты нашла свое призвание, Птичка, — он понижает голос, а взгляд становится серьезным. — И, к слову, я ничуть не сомневаюсь, что ты справишься. Из тебя выйдет превосходный диспетчер.

— Спасибо, Валенти, — обвожу я рукой пространство вокруг нас. — За все.

— Можно запишу это на диктофон?

Я бью его по плечу.

— Еще чего! Больше ты такого не услышишь.

— Упрямица.

— Самодовольный индюк.

— Как тут не быть самодовольным, если с самого начала оказался прав?

Поджав губы, я закатываю глаза и перевожу тему.

— Кстати, а почему ты не тренируешься? Разве не нужно поддерживать форму в межсезонье?

— А я тренируюсь.

Я моментально хмурюсь.

— Что-то я не видела, чтобы ты выходил из квартиры.

— Ты дрыхнешь до полудня, а потом выползаешь только ради кофе. Я тренируюсь и утром, и днем.

— Ох, — непонятно, почему от его слов становится так паршиво. Я настолько погрязла в собственных страданиях, что даже не замечала, как Маттео часами пропадает вне дома.

Черт, и правда превратилась в подвальную крысу.

— Завтра у команды еженедельное семейное барбекю. Калеб, понятное дело, не пойдет...

Я морщусь.

— Наверняка в Греции трахает все, что движется.

— Сама сказала, — посмеивается он над моей гримасой. — Но стоит пойти. Девочки у нас отличные. Думаю, вы поладите.

— Синди все еще встречается с Ашером?

— Ага.

— Охренеть, круто! — ликую я. — Обожаю ее. Она просто ураган.

— Значит, это «да»?

— Выпивка будет?

— Грейсон в завязке, так что из солидарности парни на ужинах не пьют, но Синди всегда протаскивает вино для девчонок.

Тихо присвистнув, я бормочу:

— Ого. Не знала, что он бросил.

Маттео расплывается в широкой, искренней улыбке, от которой внутри все переворачивается.

— Уже почти два года. Безумно им горжусь.

— Это огромное достижение, — с саркастичным вздохом я машу рукой. — Ладно, с алкоголем или без, я приду.

Маттео выпрямляется, потягивая поясницу.

— Синди будет рада. Вам о многом нужно поболтать.

— Уверена, она с упоением вывалит все, что произошло за время моего отсутствия.

— До мельчайших подробностей, — он склоняет голову набок, и тон снова становится серьезным. — Кстати об этом... Я уже говорил, но хочу, чтобы ты знала наверняка: можешь рассказать абсолютно все. Что бы тебя ни терзало, поделись — я никому не выдам.

— С трудом верится, что ты не расскажешь Калебу.

Особенно о таком.

Сомневаюсь, что вообще хоть кто-то способен спокойно сидеть сложа руки, узнав то, что я скрываю.

Хотя, как выяснилось, если ты дерьмовый бывший парень или бывшая лучшая подруга, бездействовать проще простого. И это должно было стать главным тревожным звонком среди всех их поступков. Окажись я на их месте, сожгла бы весь мир дотла в поисках отмщения.

И разве не грустно, что готова сделать это ради кого угодно, но только не ради себя?

То, как пристально Маттео вглядывается мне в глаза, ощущается так, будто дает клятву самой душе, когда тихо произносит.

— Если попросишь молчать — буду. Я никогда не нарушу данное тебе слово.

Не знаю, в какой момент это произошло, но невидимая нить между нами натянулась, притянув друг к другу: нас разделяют считанные сантиметры, когда я шепчу:

— Хорошо, что не придется это проверять.

— Да что это за тайна такая, что ты заперла ее на замок и выбросила ключ?

— Никто не сможет с ней справиться. Я и сама не вывожу.

Маттео качает головой. Разочарование прорывается наружу, но направлено оно не на меня.

— Я справлюсь, Птичка. Почему ты сомневаешься?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я решаю приоткрыть крошечную часть правды.

— Потому что, если расскажу, ты в итоге пойдешь на убийство.