Неизвестный номер: Скоро твой день рождения

Неизвестный номер: Как хочешь отпраздновать?

Неизвестный номер: Дома?

Неизвестный номер: Ау???

Неизвестный номер: Айви, милая, эти игры уже порядком подзатянулись

Неизвестный номер: Пожалуйста, ответь

Маттео всегда отличался скрытностью, привык выстраивать глухие стены вокруг сердца и разума, не подпуская никого на расстояние, с которого можно заглянуть в самые глубины души — пока не появилась я.

Ради меня он сровнял преграды с землей, и из-под обломков показался тот самый мальчишка, в которого я влюбилась еще маленькой девочкой.

Поэтому видеть, как он замыкается в себе, невыносимо.

Постороннему Маттео наверняка покажется все тем же привычным молчуном. Но я-то знаю, насколько глубоко он погружен в мысли, как забился в глухой окоп из самокопания и ненависти ко всей ситуации.

Какие бы слова ни подбирала, что бы ни делала — тщетно: вытащить его из трясины чувства вины не удается.

А собственная вина возросла десятикратно.

Я прекрасно понимаю: необходимость утаивать правду от Калеба убивает его, а невозможность как-то повлиять на ситуацию и вынужденное согласие с моим решением даются безумно тяжело. Маттео всегда меня защищал, всегда поступал так, как, по его мнению, будет лучше.

И пока Маттео разрывается между собственными эмоциями, моими чувствами и тяжким грузом вины за обман лучшего друга, упрямый как баран братец таит на него злобу лишь за то, что увидел поцелуй в лифте.

Ради справедливости стоит сказать: я понимаю причину его боли — Калеб чувствует себя преданным, уверен, будто крутили интрижку у него за спиной. Но, кажется, прошло достаточно времени, и давно пора все обсудить. Если бы брат действительно желал мне добра, он бы как минимум выслушал. Я ведь надеялась, что он хотя бы порадуется, потому что... это же Маттео.

Прошлым вечером, после игры, я попыталась позвонить, и — кто бы мог подумать! — он сбрасывал каждый вызов.

Именно поэтому торчу под дверью Ирвинга, бесцеремонно колотя кулаком.

Я не унимаюсь, пока створка наконец не распахивается настежь: на пороге стоит полуголый Ирвинг, обмотавший бедра полотенцем. Стоит опереться рукой о косяк, как в его щенячьих глазах вспыхивает радость.

— Мелкая Эллингтон! Какими судьбами?

— Привет, Ирвинг. Калеб здесь?

— Смотря для кого! Если для нее, то меня нет! — доносится окрик брата.

Ирвинг морщится, загораживая проход широкими плечами. Подняв на него невинный взгляд, я решаю давить на жалость и прижимаю руки к груди.

— Ирвинг, неужели оставишь меня совсем одну? Вряд ли в твоем стиле так жестоко ранить девичьи чувства.

Он мгновенно сникает.

— Ирвинг, черт тебя дери, не вздумай слушать! — снова доносится голос брата из глубины квартиры.

Однако Ирвинг не отводит взгляд: со светлых мокрых волос капает вода, и парень тает на глазах, пока я продолжаю отчаянно хлопать ресницами.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Нельзя позволять им и дальше мучить друг друга.

— Твою мать, мелкая Элли, умеешь же растопить мужское сердце, — Ирвинг отступает, шире распахивая дверь и поворачиваясь вглубь квартиры. — Сорян, брат, я не могу отказать. Она слишком хорошенькая.

В ответ раздается страдальческий стон брата, а я переступаю порог и, проходя мимо Ирвинга, похлопываю его по груди.

— Хороший мальчик.

Тот в шутку гавкает в ухо, вызывая смешок, но веселье тут же улетучивается, стоит наткнуться на испепеляющий взгляд Калеба.

Изогнув бровь, я скрещиваю руки на груди; брат отзеркаливает жест. Ирвинг встает между нами и, с мученическим видом взъерошив волосы, заявляет:

— Пойду-ка я... куда-нибудь подальше.

Он скрывается в коридоре, а я, не отрывая взгляда от брата, с нажимом интересуюсь:

— У тебя что, телефон сломался?

Он качает головой.

— Кнопка сброса работает идеально.

— Мудак.

— Сестричка-предательница.

— И в чем же предательство?

У него отвисает челюсть.

— Ты встречаешься с моим лучшим другом!

— И?

Резко захлопнув рот, брат потирает челюсть, скрежеща зубами так громко, что слышно даже на другом конце комнаты.

Мои плечи поникают, а из легких разом вышибает весь воздух.

Медленно приблизившись, я опускаюсь на журнальный столик напротив Калеба, мысленно молясь, чтобы не вляпаться ни в какую липкую гадость. Он отворачивается, избегая зрительного контакта и упорно сверля взглядом невидимую точку на кухне.

До одури хочется протянуть руку и коснуться его, но вместо этого я сцепляю пальцы на коленях, сдерживая порыв.

— Калеб, мы ничего не крутили у тебя за спиной, — шепчу я.

Он резко поворачивается.

— Я собственными глазами видел, как он вжимал тебя в стену лифта. Хватит врать.

Щеки обжигает румянцем.

— Это был наш первый поцелуй.

— На первый поцелуй совершенно не тянуло.

— И откуда тебе знать? — пытаюсь я перевести все в шутку.

— Меня окружают вечно озабоченные хоккеисты, так что насмотрелся на зажимания.

Туше.

— Клянусь, Калеб, мы тогда поцеловались впервые. Просто... к этому слишком долго шло.

— Вот именно, — с нажимом произносит он. — А я даже не подозревал.

— А с чего бы подозревать? Я не хотела, чтобы ты знал. Вообще никого не хотела посвящать. Даже не надеялась, что между нами что-то может быть, так зачем лишний раз выставлять себя на посмешище? Какой смысл признаваться в чувствах к человеку, если уверена в их безответности?

— Во-первых, любой зрячий в курсе, что ты нравилась Маттео. Даже я это знал, просто не предполагал, что отвечаешь взаимностью, и уж тем более не думал, что способна настолько виртуозно хранить от меня секреты.

Его слова обжигают горло, словно концентрированная кислота.

Калеб даже не представляет, насколько он близок к истине, вот только злится совершенно не на тот секрет.

Но не успеваю я вставить и слова, как он продолжает:

— Во-вторых, в этом нет ничего постыдного, Айви. Как собственные чувства вообще могут кого-то позорить? — брат выглядит по-настоящему раздавленным. — Я думал, мы гораздо ближе. Надеялся, что делимся всем на свете, а ты утаиваешь нечто настолько важное.

Меня накрывает удушливой волной вины, и теперь уже я отвожу взгляд.

Его голос надламывается.

— Неужели мы не так уж и близки?

Боль, сквозящая в каждом слове, вонзается прямо в сердце. Если он когда-нибудь узнает, что я доверилась Маттео, а не ему, это окончательно добьет.

— Близки, — отзываюсь я, но звучит совсем неубедительно.

Калеб видит мою вину насквозь.

— Ну да, — сухо бросает он.

Подняв взгляд и заглянув в его глаза — точное зеркало собственных, я взмоляюсь:

— Мы можем попытаться все исправить?

Выдержав паузу, Калеб откашливается.

— Мне нужно время. И тебе, судя по всему, тоже. Я же вижу, что до сих пор не до конца честна.

— Не понимаю, о чем ты, — произношу я, и ложь оставляет на языке чертовски омерзительный привкус.

— Прекрасно понимаешь, — с нажимом парирует он. — Я знаю, что не только влюбленность в Маттео заставила тебя целый год сторониться семьи, и дело не только в мудацком поведении Картера. Я не идиот, Айви. Но больно оттого, что ты считаешь, будто мне нельзя доверять.

— Я знаю, что могу тебе доверять.

— Разве? — он изгибает бровь. — Тогда почему не расскажешь?

Прикусив щеку изнутри, чтобы сдержать подступающие слезы, я беспомощно пожимаю плечами. А что еще остается? Что могу ответить? Калеб прав — я действительно его избегала. Не хочется дальше врать, но и открыть правду я не могу.

Она все разрушит.

Калеб вздрагивает, словно от пощечины. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько чужой собственному брату.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Но Калеб лишь качает головой.

— Как мы можем наладить отношения, если я знаю, что ты все еще утаиваешь правду? Нутром это чую, Айви, и просто схожу с ума, — глухо выдавливает он. — Я надеялся, мы гораздо ближе.

— Так и есть, Калеб, клянусь..

— Не ври! — рявкает он, и от резкого окрика я невольно вздрагиваю. Стоит мне поспешно вскочить на ноги, как брат тяжело выдыхает. — Черт, Айви, прости. Просто нервы на пределе, и...

Тук-тук.

Стук в дверь спасает от взгляда брата, в котором ясно читается: я вдребезги разбила нечто драгоценное.

Возможно, так оно и есть.

— Я дам тебе время, — шепчу я, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком. — Только, пожалуйста, перестань отыгрываться на Маттео.

Я шагаю прочь, и Калеб прав: я храню секреты, вношу разлад между нами, и чувство вины сжирает заживо.

На глаза наворачиваются слезы, как бы я ни старалась держать себя в руках, но стоит распахнуть дверь, как сталкиваюсь лицом к лицу с собственным персональным адом.

По ту сторону порога стоит мать, судорожно вцепившись в сумочку от «Шанель».

— Ох, Айви! — она учащенно моргает, сбрасывая оцепенение. — Как хорошо, я рада, что ты здесь. Хочу…

Внутри вскипает отвращение, а к горлу подкатывает тошнота, смешиваясь с бушующим цунами эмоций после тяжелого разговора с братом.

— Не смей произносить больше ни единого слова, — цежу я, проносясь мимо. В голосе столько яда, что сама поражаюсь. Гнев вспыхивает с новой силой, живой и осязаемый, стоит фразам, брошенным ею в последнюю встречу, эхом зазвучать в голове.

Это разбивает ему сердце.

А как же мое? А как же то, что он сотворил? Почему ей наплевать, что он ранил ее маленькую девочку?

Кровь гулом стучит в ушах, и я даже рада этому — шум заглушает все, что мать пытается сказать вслед.

Я остервенело жму на кнопку вызова лифта, пока створки не открываются. Стоит шагнуть в кабину, как тело начинает бить крупная дрожь.

Двери медленно съезжаются как раз в тот момент, когда в коридоре появляется Калеб. На лице отчетливо отпечатались тревога, смятение и страх, а по моей щеке скатывается первая слеза.

Шесть недель спустя