Маттео: Я сегодня выезжаю с Айви, но завтра после тренировки засяду за код

Эшфорд: До смерти хочу увидеть прогресс

Маттео: Уже почти готово, обещаю

Эшфорд: Ты абсолютная легенда

Маттео: И это говоришь мне ты, это все твоя заслуга, Эшфорд. я лишь воплощаю это в жизнь

Эшфорд: Мы оба прекрасно знаем, что ты создал нечто, способное изменить жизни. позволь себе гордиться этим, потому что я точно горжусь

Я почти не сомкнул глаз. То и дело проваливался в короткую дремоту, а потом резко вскакивал в панике, что Айви ушла, но обнаруживал ее прижавшейся ко мне: копна светлых волн рассыпалась по моей руке, а голова покоилась у меня на груди. Полагаю, когда рыдаешь навзрыд несколько часов кряду, это вырубает не хуже снотворного.

Мой же мозг, напротив, отказывался отключаться. Я по крупицам просеивал в памяти прошедшие месяцы — да что там, годы, — пытаясь вычислить тот самый момент, когда все изменилось. И, кажется, нашел.

По крайней мере, я так думаю.

День благодарения в прошлом году. Это был последний раз, когда мы виделись все вместе.

После этого Айви начала отдаляться. Отговорки в групповых чатах, пропущенное Рождество, когда ее дерьмовый бывший кинул ее и укатил в отпуск один, игнорирование звонков.

Я не видел ее до того самого дня, пока не заехал на парковку и не застал ее с битой в руках, разносящей машину Картера.

Я был там, на Дне благодарения. Мы с родителями не отмечали праздники вместе с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Эллингтоны никогда не говорили этого вслух, но как-то само собой подразумевалось, что я буду с ними. Во всех смыслах, определяющих семью, они были моей семьей.

Мои биологические родители даже не заметили, что я перестал выходить на связь, пока семь месяцев спустя не позвонили с просьбой постоять рядом с ними, пока они будут получать какую-то награду за самоотверженный труд в сфере медицины. Если бы они вложили хоть каплю этой самоотверженности в ребенка, которого так явно не хотели, возможно, я бы и принял приглашение.

Но, оглядываясь на те выходные в День благодарения, я не припоминаю ничего из ряда вон выходящего. Маркус и Серена распевали песни на кухне, готовя ужин; мы с Айви и Калебом накрывали на стол, привычно подкалывая друг друга, особенно когда в ход пошел алкоголь.

Картер должен был приехать на те выходные, чтобы познакомиться с Сереной и Маркусом, но — какой сюрприз! — рейс «героя дня» (это сарказм, если вы вдруг не уловили очевидного) отменили.

Вот только когда я позже пробил его рейс, оказалось, что он не был отменен. Он просто на него не сел. Я никогда не рассказывал об этом Айви. Зачем мне делать ей еще больнее?

Она была так разочарована. Пыталась это скрыть, но, по крайней мере для меня, все было как на ладони. Я всю жизнь изучал ее микромимику и знал: если она прочищает горло и натягивает самую широкую улыбку, на какую только способна, значит, внутри она умирает.

Нам с Калебом потребовалось вывалить на нее тонну подколов и шуток, чтобы вытащить ее из панциря. Но, несмотря на эту заминку, ничего не произошло.

Не было ни ссор, ни повисшего напряжения, ни пассивно-агрессивных шпилек, ни игры в молчанку. Это был самый обычный День благодарения у Эллингтонов, наполненный смехом, теплом, радостью и улыбками.

Отсюда напрашивается вопрос: что такого произошло после того Дня благодарения, что перевернуло с ног на голову динамику в семье, которая больше двадцати лет казалась нерушимой?

Мои мысли прерываются, когда Айви приподнимается в моих объятиях, запрокидывает голову и хлопает густыми черными ресницами, глядя на меня.

— Утро, Птичка, — шепчу я хриплым от недосыпа голосом.

Следы вчерашних слез все еще заметны по ее красным, опухшим глазам, но она по-прежнему остается самой красивой девушкой на свете. Когда наши взгляды встречаются, внутри что-то щелкает, словно между нашими душами прокладывается невидимый тоннель.

— Я похожа на енота?

Уголок моих губ дергается в попытке сдержать улыбку.

Оглядев темные круги у нее под глазами, я бормочу:

— На очень очаровательного енота.

Со стоном она утыкается лбом мне в изгиб шеи и приглушенно бубнит:

— Лжец.

— Я серьезно. Положа руку на сердце, Айви, ты самый милый енот на свете.

Подняв голову, она прищуривается:

— Теперь я вообще боюсь смотреть в зеркало.

— Почему бы тебе не пойти и не убедиться в моей правоте, пока я сварю нам кофе? — предлагаю я.

При слове «кофе» она прямо-таки расцветает.

— С рисунком?

— Я хоть раз делал без?

С той самой мрачной недели, когда она не вставала с постели, и единственным, что вытягивало из нее хоть каплю жизни, был мой кофе с маленьким сердечком из пенки, я делаю ей его каждое утро.

— Ни разу, — выдыхает она, поднимаясь с кровати и направляясь к двери. Айви останавливается и с сомнением смотрит на меня через плечо: — И откуда ты вообще знаешь столько вариантов латте-арта?

— Я их не знаю, — просто отвечаю я, наслаждаясь тем, как она хмурится. — Я смотрю туториалы.

— Каждый день?

— Каждый день, — подтверждаю я.

Голос Айви звучит тихо, но с таким благоговением, что мое сердце пропускает удар.

— Только ради меня?

— Нет ничего, чего бы я ради тебя не сделал.

У нее перехватывает дыхание. Серьезность моих слов зажигает в ее глазах былую искру, но этого все еще недостаточно.

Встав с кровати — мы оба так и спали во вчерашней одежде, — я нежно заправляю прядь светлых волос ей за ухо и бормочу:

— Давай приведем себя в порядок. Я займусь кофе, а ты собирай вещи.

— Вещи? — переспрашивает она; в ее голубых глазах плещется непонимание.

— Сапборды, забыла?

Ее плечи поникают.

— Ты уверен, что это все еще хорошая идея?

— Думаю, это лучшая идея. Тебе не помешает немного радости сегодня, — наклонившись, я оставляю невесомый поцелуй на ее лбу. — И в каждый последующий день.

Теперь, когда секрет моего латте-арта раскрыт, мне больше не нужно прятать беспроводной наушник в ухе, чтобы слушать инструкции. И все же я делаю звук потише.

Сегодняшнее видео пытается научить меня рисовать полярного медведя молочной пеной.

Похоже ли мое творение на белого медведя? Спорно.

Но, как и в случае с моей попыткой изобразить коалу, Айви абсолютно плевать, похоже это на животное или на бесформенную кляксу. Судя по тому, как загораются ее глаза, она обожает сам факт того, что я стараюсь.

Слышу легкое шлепанье ее босых ног по лестнице. Быстро спрятав телефон в карман и взяв кружку с кофе, я поворачиваюсь к ней.

Все следы вчерашней ночи стерты. Нет ни потекшей туши, ни красных глаз, ни распухшего носа. Если бы я сам не был свидетелем того ада, через который она прошла, я бы решил, что это было самое обычное утро.

Проскользнув на кухню, она прислоняется к островку, жадно протягивает руки и делает манящий жест пальцами.

— Ну-ка, показывай, — напевает она.

Я передаю ей чашку. Как я и предполагал — и чего с таким трепетом ждал каждое утро, — лицо Айви озаряется счастьем. Она крутит кружку и так, и эдак, морщась в попытках угадать, что же там нарисовано.

Вот ради чего я это делаю.

Чтобы снова увидеть этот свет в ее глазах.

Айви вдруг поднимает голову, широко распахнув глаза:

— Медведь?

Я смотрю на рисунок, поджав губы.

— И как ты, черт возьми, догадалась? Вообще-то, это белый медведь.

Она заливисто хохочет:

— У меня в последнее время просто дар ясновидения, — она указывает на пенку кончиком ногтя: — Я узнала по шее.

— По шее?

— По шее, Валенти. Дело всегда в шее.

Я понятия не имею, говорим ли мы все еще о полярных медведях, но киваю с таким видом, будто прекрасно ее понимаю. Потому что, честно говоря, я ненавижу, когда она замолкает.

Заглянув ей за плечо, замечаю на полу сумку.

— Все собрала? Готова?

— Ага, мы же не в горы идем, так что на этот раз много не нужно.

Я подхватываю сумку, протягиваю Айви крышку-непроливайку для кружки и распахиваю перед ней входную дверь.

— После вас, красавица.

Ее щеки вспыхивают, зрачки расширяются.

— Кажется, кто-то больше не сдерживает себя, — бормочет она, проходя мимо.

Дверь за моей спиной захлопывается, и я подтверждаю:

— Тебе пришлось бы надеть на меня смирительную рубашку, чтобы удержать на расстоянии, Птичка, — я делаю паузу и ставлю сумки на пол. — Хотя, если подумать, я все-таки сдерживаюсь.

Услышав это, Айви поворачивается ко мне и склоняет голову набок:

— И в чем же ты сдерживае...

Она не успевает договорить: я шагаю в ее личное пространство, бережно беру ее лицо в ладони и целую так, словно она — мой единственный источник кислорода.

От неожиданности Айви тихо стонет; этот звук пускает разряд тока по моему позвоночнику, заставляя содрогнуться. Отстранившись, я смотрю на нее — на ее растрепанный светлый хвост, облегающие черные шорты и спортивный топ в тон, — и мои губы дрогают в ухмылке.

— Вот теперь я точно больше не сдерживаюсь, — хрипло тяну я.

— Отличный выбор с Эвергрином, — говорит Айви, сидя на носу моего сапборда.

Оглядывая почти безлюдное озеро, я чувствую, как сердце наполняется умиротворением и покоем.

— Подумал, что в будний день здесь будет лучше всего.

Пока я гребу, Айви расслабленно сидит, обхватив колени руками; ее золотистые локоны рассыпались по спине, голова запрокинута к небу, а глаза закрыты, пока солнце ласкает ее загорелую кожу.

Мы сделали один круг на собственных досках, а потом я переманил ее на свою, оставив ее сап на берегу. И с тех пор мы за ним так и не возвращались.

В детстве я всегда искал любой повод, чтобы затащить ее на одну доску со мной. Я жаждал хотя бы случайного прикосновения — кисти, руки, бедра.

Но теперь, когда я тянусь вперед и пропускаю ее золотистые пряди сквозь пальцы, мне больше не нужны отговорки.

И это так опьяняет.

Ее глаза распахиваются; она обнаруживает, что я смотрю не на воду, а на нее. От медленной улыбки, которой она меня одаривает, желудок делает сальто.

Повернувшись, она медленно поднимается на ноги, не сводя с меня глаз. Выражение ее лица остается прежним, но я знаю ее. И когда она делает шаг навстречу, скользя ладонями по моему животу и выше, на грудь — я должен был быть к этому готов. Но я не готов.

И вряд ли когда-нибудь буду.

От ее прикосновений по коже разбегаются мурашки. Я склоняю голову навстречу девушке, которой принадлежит мое сердце, преодолевая половину расстояния между нами.

И все же, повторюсь: я хорошо ее знаю.

Но по крайней мере, ее губы успевают скользнуть по моим, прежде чем она толкает меня в грудь.

С ухмылкой на губах я спиной падаю в воду; холод мгновенно остужает жар раскаленной кожи. Заливистый смех Айви звучит для меня как лучшая музыка. Вынырнув, я резко мотаю головой, стряхивая воду с волос.

— Это тебе месть за все те разы, когда ты скидывал меня с доски! — выдавливает она сквозь смех.

Медленно подплывая к ней, я тяну:

— Хочешь знать, почему я всегда тебя скидывал?

Смахивая слезинки с уголков глаз, она приоткрывает губы и смотрит на меня с недоверием:

— И почему же?

— Придется показать, чтобы объяснить.

Айви непонимающе склоняет голову как раз в тот момент, когда я хватаюсь за край доски и резко тяну ее на себя.

Словно в замедленной съемке я вижу, как ее глаза расширяются, ноги подкашиваются, и с пронзительным визгом она летит в воду. Оттолкнув сапборд в сторону, я плыву к ней, пока она выныривает, отплевываясь и жадно глотая воздух.

Ее возмущенный взгляд впивается в меня. Я обхватываю руками ее талию и шепчу прямо в ухо:

— Я всегда скидывал тебя, чтобы был повод прикасаться к тебе вот так.

Прежде чем Айви успевает ответить, я подаюсь вперед и накрываю ее губы своими, слизывая с них холодные капли озерной воды. Чуть склонив голову, я углубляю поцелуй, прося впустить меня.

Айви стонет мне прямо в рот, ее ноги обвивают мою талию, и из моей груди вырывается хриплый рык, когда она сдается и приоткрывает губы. Обнимая ее за талию одной рукой, упиваясь тем, как плотно ее тело прижимается к моему, я целую ее все глубже, чувствуя, как ее грудь вжимается в мою.

Она сплетает руки у меня на шее, зарываясь пальцами в мои волосы. Ее ногти скребут по коже головы так одуряюще приятно, что я содрогаюсь и снова глухо стону.

То, что произошло в лифте, было взрывом. А это — настоящее исследование.

Каждое мгновение мы заново узнаем друг друга; наши языки сплетаются, компенсируя годы подавленного желания и жажды. Поцелуй медленный и тягучий, но его интенсивность нарастает с каждой секундой. Мы дышим одним воздухом, срываясь на стоны, и когда бедра Айви начинают тереться о мои, я пугаюсь, что просто не смогу себя сдержать.

— Черт, Айви, — я отстраняюсь, тяжело дыша, и прижимаюсь лбом к ее лбу. — Стой, нам нужно притормозить, — иначе я как прыщавый подросток кончу прямо в свои чертовы шорты.

Ее грудь вздымается так же загнанно, как и моя. Не отрывая взгляда от моих губ, она кивает:

— Хорошо.

Но, несмотря на собственные слова, я не могу удержаться и снова впиваюсь в ее губы.

Айви тихо поскуливает мне в рот, и мне вновь приходится физически отдирать себя от нее. Отпустить ее не должно быть настолько, мать твою, сложно, но вот он я — с головой погружаюсь в ледяную воду, чтобы окончательно не потерять контроль.

Дав себе пару секунд, чтобы усмирить бешено колотящееся сердце, я выныриваю. Она уже успела доплыть до сапборда и держится за его край.

Румянец на ее щеках заставляет мои губы дрогнуть в полуулыбке; моему сердцу приятно знать, что оно не одиноко в своем восторге от этого поцелуя. Да даже то, как она на меня смотрит... Мы могли бы зайти дальше, но я хочу не торопиться, хочу посмаковать каждый момент вместе с ней.

Я придерживаю доску, пока она забирается наверх, усаживаясь на краю и болтая ногами в воде. Я кладу руки на борт, лениво вычерчивая пальцами узоры на ее бедре.

Мы молчим, переводя дыхание; единственный звук — плеск воды о берег, пока я медленно и осторожно толкаю нас к суше.

Голос Айви звучит нерешительно, неуверенно, когда она, заикаясь, спрашивает:

— Ты... ты хочешь меня... в этом смысле?

На секунду я лишаюсь дара речи от шока. Она опустила глаза; ее руки лежат на коленях, пальцы нервно теребят заусенцы.

Она это серьезно.

Положив руку поперек ее бедра, я пытаюсь поймать ее взгляд, но она упорно смотрит в сторону.

— Айви, я не хочу ничего сильнее, чем прикасаться к тебе всеми возможными способами. Если бы мы продолжили, я бы через секунду просто опозорился, потому что слишком сильно этого хотел. Поверь мне, когда я говорю, что хочу пережить все это именно с тобой.

Ее щеки вспыхивают пунцовым — настолько ярким, что он резко контрастирует со светлыми волосами. И все же, несмотря на мои слова, она с трудом сглатывает и продолжает нервно перебирать пальцы.

— Я просто хочу не торопиться, — мягко добавляю я. — Нам незачем спешить.

Она кивает, словно соглашаясь с логикой, но я чувствую, что в моей любимой голове сейчас бушует ураган мыслей.

— Птичка? — осторожно зову я. — Есть что-то еще, о чем ты умалчиваешь?

Шокированные голубые глаза поднимаются на меня.

— Почему ты так решил? По мне видно?

— Что видно?

Пожав плечами, Айви возвращается к истязанию кожи вокруг ногтей.

— Видно ли по мне, что я... другая?

— Другая? — теперь я окончательно сбит с толку. — Что значит «другая»?

Айви закусывает нижнюю губу с такой силой, что я вижу, как зубы прокусывают тонкую кожу, и тут же выступает капелька крови.

Мои ноги наконец-то касаются песчаного дна. Резко выпрямившись — вода ручьями стекает по моей груди, — я подношу руку к ее лицу и стираю кровь с губы.

— Птичка, что происходит?

Почему она так нервничает? Что она скрывает?

— Я ни к чему тебя не принуждаю, мы не обязаны вообще что-либо делать. Обещаю, мы будем двигаться в том темпе, в котором тебе комфортно. Мне важна только ты. Мои слова должны были успокоить ее, смягчить ту боль, что плещется в ее глазах. Но вместо этого они наполняются слезами.

— Эй, — нежно шепчу я, подцепляя ее подбородок пальцем. Заставляю ее посмотреть мне в глаза, отчаянно ища ответы. — Что за мысли бродят в этой твоей прекрасной головке?

— Уродливые мысли, — признается она.

— Почему бы тебе не поделиться ими?

Я отчетливо слышу, как она сглатывает.

— Я не знаю... с тобой все иначе.

— Иначе в хорошем смысле или в плохом?

Ее губы дрогают, расплываясь в едва заметной, крошечной улыбке, и в мои легкие наконец-то возвращается воздух.

— В хорошем, — шепчет она.

— Значит, мысли не могут быть такими уж уродливыми, верно?

— Наверное, нет, — сцепив руки на коленях до побеления костяшек, она словно с боем выдавливает из себя слова; эта задача кажется ей непосильной. — Просто... будь со мной нежен, ладно?

— Я буду обращаться с тобой как с самой большой драгоценностью в мире, потому что так оно и есть.

И снова: несмотря на все мои заверения, я вижу, как что-то сжирает ее изнутри. Я не знаю, стоит ли мне давить. Мне отчаянно этого хочется, но что, если это станет той самой последней каплей, которая заставит ее сбежать?

Надавить или отступить?

Надавить или отступить?

Надавить или отступить?

Вопрос на миллион долларов, когда дело касается Айви.

Спустя мгновение я произношу:

— Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять?

— Дело не в доверии. Поверь, мне и так невыносимо тяжело держать это в себе. Я хотела тебе рассказать. Правда хотела, — она поднимает глаза, переполненные такой всепоглощающей тоской и болью. — Но я не думаю, что смогу.

— Почему не сможешь?

Ее нижняя губа дрожит:

— Потому что я боюсь того, что ты сделаешь.

Я не успеваю сдержать реакцию — мое тело дергается так, словно меня ударили.

— Я бы никогда не причинил тебе боль.

Чувство предательства от того, что она могла такое обо мне подумать, звучит в моем голосе и, без сомнения, большими буквами написано на лице. Руки Айви резко взлетают, вцепляясь в мою талию, чтобы удержать меня на месте. Я даже не заметил, что начал отстраняться.

— Не мне, Маттео. Я знаю, что ты никогда в жизни не поднял бы на меня руку. Но я также знаю, что ради меня ты пойдешь на все.

— Ты говоришь загадками, — не выдерживаю я.

— Я знаю, и мне за это жаль. Просто... это слишком тяжело, — она утыкается лбом мне в грудь и шепчет: — Так чертовски тяжело.

Я запускаю руку в свои мокрые волосы, совершенно не представляя, как ей сейчас помочь. Но она сама отстраняется, натягивая на лицо вымученную улыбку:

— Просто выдались тяжелые сутки. Давай не будем портить настроение.

— Жизнь не может состоять из одного только счастья, Айви. Если что-то происходит, я хочу об этом знать. Я не думаю, что ты можешь вечно прятать свои чувства в долгий ящик.

— Но я так устала быть несчастной. Вчерашний день должен был стать волшебным, а закончился тем, что я рыдала навзрыд. Это ненормально, Маттео.

Я не могу сдержать грустной улыбки:

— Может, во мне говорит цинизм, но тебе безумно повезло вырасти в такой семье, Айви. Больше, чем просто повезло, — на этих словах в ее глазах мелькает что-то очень темное. — Но в реальности жизнь редко бывает счастливой каждый божий день. Моя вот не была. Может, я просто привык к повседневной боли, но было бы странно, если бы ты никогда не сталкивалась с препятствиями.

— Препятствиями, — шепчет она, и в ее глазах снова появляется тот отсутствующий взгляд. — Это нечто большее, чем препятствия.

— Что же тогда? — мягко допытываюсь я.

— Ад, — констатирует она безликим тоном.

— Тогда позволь мне гореть в нем вместе с тобой.

Ее взгляд мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая.

— Ты правда хочешь знать? — шепчет она.

— Отчаянно, — выдыхаю я, затаив дыхание.

Айви соскальзывает с сапборда и выходит из воды к нашим полотенцам. Она внимательно оглядывается по сторонам, убеждаясь, что мы абсолютно одни, прежде чем повернуться ко мне. В ее взгляде сквозит сила, тихая, пугающая решимость.

Когда она выпрямляет спину, мой желудок сворачивается в ледяной узел.

Потому что у меня стойкое предчувствие: ее следующие слова разрушат меня до основания.

Вытащив доску на берег, я делаю шаг к ней, но она выставляет руку вперед.

— Мне... мне нужно пространство, чтобы произнести это.

Я вкапываюсь в песок.

— Хорошо.

Цвет ее лица внезапно приобретает зеленоватый оттенок. Она прижимает руку к животу, избегая смотреть мне в глаза. Айви несколько раз облизывает губы и судорожно сглатывает, как будто изо всех сил пытается сдержать рвоту.

Вот теперь меня накрывает настоящий, животный страх.

Он бежит по венам, сердце разгоняет его по всему телу, а мозг лихорадочно рисует бесконечные сценарии того, что могло заставить ее выглядеть настолько физически больной от одной лишь необходимости высказать то, что съедало ее изнутри.

Но я даже в самых страшных кошмарах не мог представить того, что Айви прошептала следом.

— Когда я была маленькой...

Мое сердце срывается в бездну, как брошенный за борт якорь.

Нижняя губа Айви отчаянно дрожит, слезы градом катятся по щекам. Она смахивает их, отворачиваясь в сторону — словно пытаясь наскрести остатки мужества, — прежде чем снова посмотреть мне прямо в глаза и обнажить свою израненную душу.

— Когда я была маленькой, — повторяет она, заставляя себя говорить, несмотря на срывающийся голос, как будто она молчала долгие недели. — Был один монстр, которого я до смерти боялась.

В голове вихрем проносятся воспоминания: все те разы, когда я находил ее плачущей в шкафу, или когда она посреди ночи прибегала в комнату Калеба, рыдая и лепеча что-то про человека с парящей головой.

— Парящая голова?

Айви заметно вздрагивает.

— Да, — выпаливает она. — Это не было разыгравшимся воображением. Просто мой детский мозг пытался хоть как-то объяснить нечто настолько ужасающее, — она делает еще один судорожный вдох, и теперь слезы льются безудержным потоком. — Он, эм... был монстром. Самым настоящим монстром.

Моему мозгу требуется секунда, чтобы переварить ее слова, секунда, чтобы осознание накрыло меня с головой. И когда оно приходит, это происходит отнюдь не мягко. Оно взрывается внутри, как осколочная граната.

Нет.

Подбородок Айви дрожит.

— Он приходил ко мне в комнату...

— Нет, — слово само срывается с моих губ, пока все мое тело превращается в камень.

Она зажмуривается, сжимая руки в кулаки.

— Я называла это полетами. Всякий раз, когда он приходил ко мне в комнату, я просто улетала, чтобы не чувствовать, какую сильную боль он мне причиняет. А на следующий день я даже ничего не помнила. Теперь я знаю, что это называется диссоциацией.

Я мотаю головой, горло раздирает крик, рвущийся наружу. Каждое слово, срывающееся с ее губ, хлещет по моему сердцу, как удар плети.

— Эм... — она пытается продолжить, но я не единственный, кого сейчас колотит дрожь.

Я хочу прикоснуться к ней, хочу обнять, прижать к груди ту маленькую девочку, которую я не смог защитить, ту, которую предали абсолютно все. Как мы могли не знать? Почему никто ничего не замечал? Почему я ничего не заметил?

Только сейчас до меня доходит, почему она не позволяла мне приближаться, пока говорила.

К ней нельзя прикасаться.

Потому что...

Она резко вдыхает, и из нее вырывается рыдание.

— Он приходил ко мне в комнату и брал меня силой.

Слова с мясом выдираются из ее груди, и в тот момент, когда они повисают в воздухе, желчь неотвратимо подступает к моему горлу. Резко отвернувшись, я опустошаю желудок прямо на песок, и даже когда в нем ничего не остается, меня продолжают сотрясать сухие, болезненные спазмы.

Потому что теперь я все понимаю. Абсолютно все.

Почему она не хотела мне рассказывать, почему ей было так страшно.

Я до зубовного скрежета хочу убить ублюдка, который причинил ей боль.

Я никогда в жизни не хотел причинять людям вред, но при мысли о том, как кто-то силой принуждал Айви, мою маленькую Птичку, к близости? При мысли обо всех тех ночах, когда я находил ее в слезах, потому что кто-то делал ей больно... Ради нее я готов убивать.

Я вижу страх в ее глазах и ненавижу себя за это — потому что у нее есть все основания бояться. Даже я сам боюсь того, на что сейчас способен.

Потому что Айви... моя Птичка... как кто-то мог с ней так поступить?

Поднявшись на непослушных ногах, я вытираю рот тыльной стороной ладони. Мое сердце разбито вдребезги у ее ног, и я знаю, что больше никогда не смогу собрать его воедино.

— Кто? — спрашиваю я. Мой голос предает меня, выдавая всю ту бездонную боль, что сейчас разрывает меня на части.

Айви качает головой:

— Нет.

— Кто, Айви? Кто это сделал?

Она лишь продолжает упрямо мотать головой.

— Я был там? — этот вопрос звучит надломленно, и по тому, как ее слезы начинают литься еще быстрее, я понимаю ответ. Но мне нужно услышать это вслух. Перед глазами все плывет, когда я сдавленно выдыхаю: — Я спал спокойным сном в конце коридора, пока ты проходила через этот ад?

Она до боли сжимает губы, а я продолжаю умолять:

— Скажи мне, пожалуйста. Был ли я в соседней комнате? Пока тебя...

Ее голос ломается, и она выдыхает одно-единственное слово, которое окончательно меня уничтожает:

— Да.

Я начинаю рыдать в голос. Мое сердце — моя душа — разрывается прямо на ее глазах.

]я должен был утешать Айви, но мои колени подкашиваются, а она бросается ко мне, обвивая руками мои плечи. В ту самую секунду, когда она ко мне прикасается, все, что оставалось от моего самоконтроля, рассыпается в прах.

Я крепко прижимаю ее к себе, не в силах остановить рыдания, даже если бы попытался.

Я должен был бы ее успокаивать, должен был бы благодарить за то, что она доверила мне тайну, которую хранила так глубоко в своем сердце, и я обязательно это сделаю. Я обязательно найду слова, чтобы выразить ей все это, но сейчас, когда обрушившаяся правда потрясла меня до самого основания, единственное, на что меня хватает — это плакать.

Потому что это только что перечеркнуло все, во что я верил.

Уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, я повторяю снова и снова, как заезженная пластинка:

— Прости меня. Прости. Прости меня.

— Тшш... — она пытается меня успокоить, но в этом мне нет утешения. Ничто и никогда не сможет унять эту боль.

Я никогда себе этого не прощу.

Гнев еще придет. Я уже чувствую, как он вскипает под кожей, требуя кровавой мести. Но пока я захлебываюсь в тоске и чувстве вины. Захлебываюсь, потому что мое единственное убежище, моя тихая гавань детства, была ее персональным адом.

А я даже не подозревал.

Я был всего в паре метров... и ничего не знал.

Я мирно спал за соседней дверью, пока она горела в аду.