Тело онемело, осталась лишь ноющая боль в груди.

Хлещущий по коже дождь почти не чувствуется: горечь от того, что мать в очередной раз про меня забыла, куда сильнее ледяных капель, пробирающих до костей. Спрашивать, что стряслось, нет нужды. Я и так знаю. Подобное повторялось слишком часто.

Срочная операция.

И пусть мне не раз втолковывали, что они помогают людям, спасают жизни и собирают пациентов по кусочкам в самые черные дни, тем самым родители неизменно превращают в черный день мой собственный.

Зачем вообще было меня оставлять, если вечно забывают?

Эта мысль крутится в голове заезженной пластинкой все те полчаса, что бреду от катка до дома.

Зачем я нужен, если им даже не нравится проводить со мной время?

Зачем, если одно мое присутствие только раздражает?

Зачем я им, если меня ненавидят?

Неужели меня так легко ненавидеть?

Накопившиеся в уголках глаз слезы наконец срываются вниз. Застрявший в горле ком разрастается, начинает душить, и я вдруг судорожно хватаю ртом воздух. Не могу дышать.

За что они меня ненавидят?

Сегодняшний вечер выдался потрясающим. Хоккейная команда впервые за сезон одержала победу. Мы играли просто отлично, слаженно, как единый механизм — особенно с Калебом, хотя ничего нового.

Я чувствовал себя сильным, мощным, стоящим на вершине мира. Игру закончил с широкой улыбкой, которая тут же сползла с лица, когда к остальным ребятам с поздравлениями бросились родители, а я остался в полном одиночестве.

Хотелось бы сказать, что к такому унижению не привыкать, но свыкнуться с липким, обжигающим чувством невозможно. Замечать ненависть собственных родителей — дикость; и чем больше я наблюдаю за общением товарищей по команде с нормальными семьями, тем очевиднее это становится.

Крик отчаяния подкатывает к горлу, но срывается с губ лишь сдавленным всхлипом.

Услышав шуршание шин по гравию, я опускаю голову и глубже натягиваю капюшон толстовки. Никто не должен видеть меня в таком состоянии. Не должен знать, что, хотя предки забывают обо мне постоянно, все еще больно — до такой степени, что перехватывает дыхание.

Вжимая голову в плечи, я шепчу себе под нос, словно молитву:

— Пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо.

Родители не религиозны. Они слишком глубоко увязли в науке, чтобы верить в бога. К тому же есть теория, что, будучи хирургами, они мнят себя богами; но если Всевышний все-таки существует, мольбам он никогда не внемлет.

И уж точно не собирается прислушиваться сегодня.

Машина тормозит рядом, заставляя меня повернуть голову.

— Привет, Маттео, ты чего тут? — грустно улыбается мистер Эллингтон, не в силах скрыть жалость во взгляде, когда стекло с пассажирской стороны ползет вниз, заставляя сердце уйти в пятки.

— Иду домой, — пожимаю я плечами, зная, что Калеб сидит в салоне.

— Ливень же стеной.

Горло снова перехватывает, на глаза наворачиваются слезы. Вместо ответа я лишь в очередной раз пожимаю плечами: если открою рот, не смогу выдавить ни звука, а вот разрыдаюсь наверняка.

— Давай, сынок, запрыгивай в машину! — кричит мистер Эллингтон сквозь шум бьющего по крыше дождя, дотянувшись через сиденье и распахнув пассажирскую дверь.

Сынок.

Необъяснимо, почему одно это слово так действует. Он мне не отец, но нижняя губа все равно предательски дрожит. Наверное, дело в том, что засыпая каждый вечер, я отчаянно желаю, чтобы именно мистер Эллингтон оказался моим папой.

Раскат грома раскалывает небо пополам; этого хватает, чтобы заставить меня пулей рвануть с места. Запрыгнув на переднее сиденье, я не решаюсь оглянуться на Калеба. Нельзя, чтобы он понял, что я ревел. Нельзя, чтобы узнал, что родители опять про меня забыли.

Узнав правду, он всегда приходит в ярость — до такой степени, что мистеру и миссис Эллингтон не раз приходилось проводить воспитательные беседы о том, как следует вести себя с моими родителями в те редкие моменты, когда наши пути пересекаются. Мне же, напротив, всегда безумно нравилось, когда он заступается. Ради него я пошел бы на то же самое.

Мистер Эллингтон трогается с места. Даже ни о чем не спрашивая, он проезжает мимо моей улицы и берет курс к своему дому.

При виде этого напряжение разом отпускает тело.

— Вы, парни, отлично сыграли; можете собой гордиться, — переводит на меня взгляд мистер Эллингтон. — И, Маттео, я слышал о твоем проекте по информатике! — присвистывает он, изображая восхищение. — Серена рассказала, что у тебя высший балл на потоке! Жду не дождусь посмотреть, какие программы напишешь в будущем.

Щеки горят. Родители не то что никогда меня не хвалят — они знать не знают о моих школьных успехах. От такой похвалы становится неловко, но в то же время... радостно.

В груди разливается тепло.

— Спасибо, мистер Эллингтон, — тихо отзываюсь я.

— Брось, сынок, зови меня просто Маркусом. Пора завязывать с этими «мистерами» и «миссис». Знаешь же, мы с Сереной предпочитаем, когда обращаются по именам.

— Да, сэр, — киваю я, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком.

Маркус смеется и, дотянувшись, треплет меня по кудрям.

— Вежливость тебя когда-нибудь погубит, — заруливая на подъездную дорожку, он оборачивается. — Какие планы на вечер, парни? Устроим киномарафон, раз уж такая буря?

Калеб подает голос впервые за всю поездку, и вопрос предназначается мне.

— Не хочешь глянуть новую часть «Паранормального явления»? Арчер рассказывал, от страха его сестра даже в постель напрудила.

Обернувшись, замечаю в глазах Калеба тщательно скрываемое беспокойство, но ни капли жалости. Лучший друг меня никогда не жалеет. Медленно кивнув, я утвердительно мычу в ответ.

Заговорить вслух по-прежнему страшно: боюсь, что голос предательски дрогнет и слезы хлынут с новой силой. Особенно после похвалы Маркуса. Калеб купается в этом каждый день, в... любви? Неужели именно так ощущается родительская любовь?

Ну почему родители не могут быть хоть немного похожими на Маркуса и Серену?

Приняв мычание за согласие, Калеб радостно улыбается за нас двоих, поднимает кулак в воздух и победно вопит.

— Мне что, теперь всю ночь не спать из-за того, что вы трясетесь от страха? — оборачивается мистер Эллингтон.

И снова никаких вопросов — он воспринимает ночевку как нечто само собой разумеющееся.

— Ой, пап, мы уже не маленькие, — фыркает Калеб, дергая ручку дверцы.

Мистер Эллингтон бросает на меня многозначительный взгляд, пряча улыбку.

Не успеваю я потянуться к ручке, как дверца распахивается настежь. Только вот вместо ожидаемого Калеба я сталкиваюсь нос к носу с Айви. Девчонке совершенно нет дела до хлещущего дождя и насквозь промокшей одежды. И почему-то — впрочем, как и всегда при взгляде на нее — сердце на мгновение пропускает удар.

Краем глаза я замечаю, как Калеб пулей влетает в гараж и скидывает кроссовки у черного хода.

Улыбка Айви сияет на пол-лица, а выпавший молочный зуб лишь придает ей еще большее очарование.

— Привет, Валенти!

— Привет, Птичка, — шепчу я в ответ.

Радость мгновенно сбегает с ее лица; бездонные синие глаза тревожно бегают, изучая меня.

Обогнув машину, мистер Эллингтон быстро выуживает из багажника хоккейный баул Калеба. Форму я предусмотрительно бросил в школьном шкафчике, прекрасно понимая: тащить такую тяжесть до самого дома просто не по силам.

Сделав шаг навстречу, Айви заглядывает мне в глаза и, слегка шепелявя, тихонько спрашивает:

— Ты как, в порядке?

— Теперь да, — честно признаюсь я.

— Дотрагивался до браслета? С ним тебе было спокойнее?

— Айви! — окликает мистер Эллингтон. Девчонка вздрагивает, испугавшись громкого голоса. — Ты зачем под дождем стоишь? Простудишься же мигом! А ну, марш в дом. И ты тоже, Маттео.

Виновато потупив взгляд, она замолкает. Выбравшись из салона и хлопнув дверцей, я шагаю с Айви бок о бок под крышу, где уже ждет Калеб, и стягиваю насквозь промокшие кроссовки.

— Пойду поставлю фильм! Мама вроде постирала твои вчерашние вещи и закинула в комнату. Сейчас притащу!

Не давая и шанса поблагодарить, друг срывается с места и уносится вглубь дома, громко зовя мать.

Пока Маркус пристраивает форму Калеба, Айви хмурится.

— Какой еще фильм?

Отец подходит ближе и мягко приобнимает дочь за плечи, но та не сводит с меня пытливых глаз в ожидании ответа.

— Тебе такое смотреть рано, солнышко.

— Это еще почему?

— Хочешь потом месяцами по ночам от кошмаров просыпаться?

— Не буду я просыпаться.

Еще как будешь. Тебя мучают кошмары вне зависимости от просмотренных фильмов. Вот только вслух я этого произнести не могу: Айви ведь не знает, что во время ночных приступов паники успокоить ее могу только я; что крепко сжатая ладонь и мой тихий шепот — единственные прикосновения и звуки, которые она способна воспринимать в такие моменты.

— Раз мальчишки смотрят, то и я буду! — упрямо заявляет Айви, гордо вздернув носик.

Мистер Эллингтон поворачивается ко мне, поджав губы.

— Найдется местечко еще для одного зрителя?

Губы сами собой расплываются в улыбке.

— Место найдется всегда.

Покачав головой, Маркус обреченно вздыхает.

— Ох и достанется же нам с Сереной, — нажав кнопку закрытия гаражных ворот, он направляется вглубь дома. — Дорогая, похоже, нас ждут сразу трое напуганных до смерти детей!

Донесшийся из комнат звонкий смех миссис Эллингтон разливается по груди теплым бальзамом. Серена всегда заботилась обо мне, следила, чтобы не ходил голодным или в грязном. А главное — всегда улыбается.

Собственная мать не улыбается мне никогда.

Повернувшись к Айви, я склоняюсь и шепчу:

— Мысли о тебе всегда возвращают мне чувство безопасности.

Айви удивленно хлопает ресницами и слегка хмурится, после чего опускает взгляд на браслет у меня на запястье, который по привычке нервно тереблю пальцами.

Лицо девчонки озаряется теплой улыбкой.

— Я очень рада, Валенти.

— Когда же ты начнешь называть меня Маттео?

— Сразу после того, как признаешься, почему зовешь меня Птичкой.

Я тяжело вздыхаю и переступаю порог.

— Значит, придется смириться с прозвищем до конца жизни.

— Эй, до конца жизни — это слишком долго! Я требую узнать правду до того, как умру.

— Не смей так говорить! — в ужасе обрываю я.

— А что такого? — беззаботно пожимает плечами Айви. — В конце концов, все умирают.

— Вот именно, что в конце концов, Айви. Господи, просто... пожалуйста, не произноси таких слов.

От одной только мысли, что однажды Айви может не стать, меня начинает мутить. К горлу подкатывает тошнота, а желудок скручивает тугим узлом.

Вприпрыжку сократив расстояние между нами, Айви доверчиво вкладывает ладошку в мою руку. От невесомого касания кожу начинает покалывать, а по венам разливается обжигающий огонь.

— Не переживай, Валенти, — успокаивает она, крепче сжимая пальцы. — От меня так просто не избавиться.

Как же я надеюсь, что это правда.

Послушно следуя за Айви, тянущей меня на кухню за снеками для фильма, я едва слышно шепчу:

— Моя прекрасная Птичка. Как же я хочу остаться в твоей жизни — навсегда и до скончания времен.