Разве лес

Не безопаснее, чем двор коварный?

Здесь чувствуем мы лишь Адама кару —

Погоды смену.

Часть III

Из своего временного небытия я была наконец возвращена к жизни звуком, заставившим меня пожалеть, что я не умерла навеки: то был голос, страшный голос Уильямса. Каким ужасом мгновенно исполнилась моя душа! Какие чудовищные образы плыли перед глазами, которые я не осмеливалась открыть! Когда наконец я в страхе огляделась вокруг, то увидела, что меня успели перенести в большую комнату Убежища, некогда служившую приютом благочестию и невинности, теперь же, увы, превращенную в притон разбоя, а может быть, и убийства. Вокруг стояли мерзкого вида головорезы, готовые выполнить самые гнусные приказы своего свирепого главаря, в злобной радости упивавшегося видом двух беспомощных жертв, которые судьба безжалостно отдала во власть его мщения. Я поняла, что погибла, — не я одна, но и лорд Лейстер, который, обезоруженный и окруженный врагами, усилием воли овладел собой и вновь принял тот величавый вид, что некогда мог принудить к повиновению даже этого негодяя. Повсюду я видела разнообразные приспособления, которые, не зная их названий, сочла за орудия пыток и смерти. Я молила Всемогущего лишь о том, чтобы Он избавил нас от мучений, мольбы о спасении от смерти казались мне бесплодными.

— Ну что, лорд Лейстер, — торжествующе промолвил злодей, — видите — судьба завершила свой круг, настал мой черед. Неужели вы надеялись одолеть человека, все достояние которого — смелость? Ни сэр Фрэнсис, ни сама Елизавета не удержат под замком того, кто не побоится броситься в океан, чтобы обрести свободу. К тому же, — иронически добавил он, — я никогда не забываю платить свои долги.

Лорд Лейстер ответил ему лишь взглядом, но во взгляде этом было такое чувство превосходства, презрения и такое самообладание, что ярость Уильямса разгорелась еще сильнее. Он повернулся ко мне, и его ужасное, покрытое шрамами лицо злобно исказилось.

— Добро пожаловать домой, прекрасная дама, хоть визит и неожиданный, да и без обычной праздной свиты, с которой всегда разъезжал этот праздный фаворит. Мы, как видите, без разрешения воспользовались вашим священным жилищем, но ведь святые всех принимают с кротостью. Что же вы не спрашиваете о вашем названом отце? Он ничего не пожелал нам рассказывать, так что и вам теперь ничего не расскажет.

О, Энтони! Я молча содрогнулась от этой вести, благоговейно чтимый, злодейски убитый друг.

— Чудовище! — вскричал лорд Лейстер. — Неужели ты был так беспримерно жесток, что загубил отшельника?

— Я всегда действую наверняка, — ответил Уильямс. — Вы просто избавили меня от лишних хлопот. Я бы не знал покоя до тех пор, пока какой-нибудь хитростью не заманил бы вас сюда. И вот — Господь Бог оказал мне любезность и прислал вас.

— Не поминай кощунственно имени Творца, жестокосердный злодей, — дрожащим голосом промолвила я. — Суровы, но справедливы Его веления, и видишь: с печальной покорностью я принимаю назначенную мне гибель — даже от твоей руки.

— Нет! — воскликнул он. — Вы, правда, не та надменная красавица, которую я боготворил, но вы жена этого высокомерного лорда и станете превосходным орудием для моего мщения.

Каким будет это мщение, я поняла по тому, как сверкнули его глаза — ужас холодной глыбой придавил мое сердце. В безмолвной муке я возвела взгляд к небесам, потом обратила его на лорда Лейстера и почувствовала, что жизнь оставляет меня так стремительно, что слух мой не различает слов горестного негодования, произносимых столь громко голосом, который я любила.

Я почти усомнилась в том, что сознание вернулось ко мне, когда обнаружила, что меня окружает непроницаемая тьма. Безутешный вздох, послышавшийся рядом, был единственным звуком, нарушившим молчание ночи.

— Если только это голос, от которого всегда суждено трепетать моему сердцу, — едва слышно сказала я, — о, ответь мне, возлюбленный мой Лейстер, привиделось мне или действительно произошло все то, что до сих пор стоит у меня перед глазами?

— Милостивый Боже! — отозвался он голосом еще более безутешным. — Ты живешь и дышишь вновь, бесценное сокровище души моей! Твое долгое беспамятство, вызванное угрозами этого гнусного чудовища, дало мне надежду, что тебе удалось избежать судьбы, ужас которой превосходит воображение. О, какая бездна отчаяния и горя побуждает меня желать твоей смерти! Но что иное может принести тебе избавление? Не думай, Матильда, что я страшусь последовать за тобой — о нет! За тебя я радостно отдам всю кровь до последней капли, но при мысли о том, что будет предшествовать этой минуте, мне хочется в отчаянии разбить голову о камни, на которых я лежу, и сократить свои страдания, если я не в силах избавить тебя от твоих.

— Призови на помощь свою стойкость, свой разум, свою религию, — ответила я голосом более твердым, чем прежде (чувство, в котором смешались все эти качества, постепенно овладевало мною). — Смею ли я обвинять Всемогущего в несправедливости? Разве может Тот, кто первым дал невинности беспомощного дитяти священный приют в этих стенах, пожелать, чтобы они стали гробницей этой невинности? Тени тех, кто взрастил меня, поднимутся на защиту и спасут меня от бесчестья.

— Увы, любовь моя, — отозвался он со скорбным вздохом. — Эти призрачные надежды могут лишь успокоить на время, до той горестной минуты, которой ничем не отвратить. Вспомни: даже в более счастливые времена ты не ждала ничего хорошего от этого злодея. Сейчас ли ожидать, что он переменится? Жажда мести и нужда выжгли в его душе все человеческое. Но как, как мог я забыть, что ему известна тайна Убежища? Как решился войти сюда столь неосмотрительно? Но недальновидный человек, занятый лишь тем, чтобы расставить сети для других, вдруг сам оказывается в сетях и становится легкой добычей бесчестного негодяя. Мало того, что он возглавил шайку фальшивомонетчиков, о чем говорят их инструменты и приспособления, — его дерзкий нрав побуждает его к грабежу и душегубству. И даже сейчас он ищет новые жертвы, хотя в его власти оказались, без всяких усилий с его стороны, те, кого сам бы он выбрал из всего рода человеческого.

— Нам ли роптать, что Небеса оставили нас, — вновь заговорила я, — если они дают нам несколько мгновений побыть вместе? О Лейстер, ты до сих пор знал меня лишь нежной, робкой и боязливой. Увы, до этой минуты я и сама не подозревала, сколько силы в моей душе. Исполненная отвращения и ужаса перед позором и бесчестием, я чувствую, как во мне пробуждается решимость отчаяния. И если твоя душа близка моей, она понимает меня. Исполнись римской доблестью и спаси свою жену, свою безупречную жену от ужасного надругательства.

— Мысль о нем так мучительна мне, — воскликнул лорд Лейстер, — что, будь эти руки свободны, я, может быть...

— Мои руки тоже, — отозвалась я, — как они ни слабы, связаны, но я верю: отчаяние даст мне силы освободить их.

Яростными усилиями я наконец разорвала тонкий кожаный шнурок, который разбойники сочли достаточным для меня в моем немощном положении, и, ободренная успехом, я принялась за путы, связывавшие лорда Лейстера. В миг, когда я их развязала, силы почти вернулись ко мне. Лейстер же, как только руки его оказались свободными, с любовью прижал меня к груди, вздымающейся от рыданий. Я изо всех сил боролась с печальной нежностью, разрывавшей мне сердце.

— О! Не думай более о любви! — вскричала я в героическом порыве. — Она уступила место смерти... хуже чем смерти... лишь вообрази, что слышишь, как вновь открывается эта дверь!

— Но как могу я своими руками, которыми поклялся всегда защищать тебя, как могу я лишить тебя жизни, твоей драгоценной жизни? — простонал он. — Как погублю я ангельский образ, который даже в этом беспросветном ужасе озаряет светом мою душу? А наше дорогое, еще не рожденное дитя, ради которого мы страдали с радостью! Могу ли, могу ли я уничтожить его?!

— Подумай, подумай, жизнь моя, — отвечала я. — Быть может, это последняя минута, что нам осталась. Если бы эти негодяи оставили у меня в руках хоть какое-нибудь орудие смерти, разве просила бы я смерти от твоей руки? Задуши меня сейчас, пока темнота способствует нам. Твоя жена требует от тебя этого высшего доказательства любви и мужества и будет достойна их. Ни стона, ни сопротивления не встретишь ты, и сердце мое вернется безгрешным во прах, из которого вышло, преданное лишь обожаемому мужу, двойной образ которого оно хранит.

— О несравненная женщина! — вскричал он, орошая мои щеки слезами благородного страдания. — Это невозможно, невозможно! Руки мои ослабели, как у беспомощного младенца. Твоя внезапная стойкость затмила мою. Твердость духа во мне сменилась женской слабостью. О Ты, что послал мне этого ангела, неужели предоставишь Ты ее столь жестокой участи, а меня — отчаянию?

Удар грома, сотрясший руины, был, казалось, укором за его дерзость. Молнии мертвенным светом озаряли нашу темницу, проникая сквозь многочисленные трещины в старых камнях. При каждой ослепительной вспышке я благоговейно вглядывалась в бледное лицо моего супруга, как вдруг, обернувшись, я издала крик, которого испугалась сама. Задыхаясь, сияя восторгом, но все еще не в силах произнести ни слова, я пала на колени перед супругом и, схватив его за руки, то прижимала их к груди, то воздевала их, вместе с моими, к небесам.

— Что с моей любимой? — воскликнул он, пораженный и взволнованный не менее, чем я. — Быть может, Провидение милосердно лишило ее рассудка?

— Ах, нет, сам Господь просветил его, — наконец с трудом вымолвила я. — Есть ли такая темница, которую найдет человек и которую не сможет найти Всемогущий? Ты, верно, забыл, любовь моя, как часто слышал о единственном подземном ходе, соединяющем Убежище с Аббатством. Он был наглухо закрыт после смерти миссис Марлоу и более не открывался, и этому ужасному злодею о нем ничего не известно. Дверь находится в этой мрачной темнице. У нас под ногами — единственное место в мире, где можем мы скрыться от разбойников. В углу направо, под поленьями, давно наваленными там, ты найдешь потайной люк, и если только у тебя достанет сил поднять крышку, то крепкий засов с той стороны удержит его закрытым, по крайней мере, пока мы доберемся до Аббатства. О Ты, — продолжала я, молитвенно возводя взор, — единственный, кто может оборонить нас, посылай эти молнии — они для нас желаннее самого солнца.

Всецело занятые мыслью о ближайшей опасности, лишь спустившись в подземелье и заперев на засов благословенную дверь, отделившую нас от злодеев, вспомнили мы о том, что может ожидать нас в Аббатстве. Понимая, что лишь безмерно богатый человек может занимать столь роскошное жилище, мы тщетно пытались представить себе нынешнего владельца. Однако, полагая, что даже злейший наш враг рад будет выручить нас из беды, так близко подступившей к нему самому, мы решились презреть все остальные опасения. Комната домоправительницы, в которую приводил подземный ход, была безлюдна, но сдвинутая с мест мебель и некоторые другие признаки указывали на близкое присутствие людей. Я горячо восславила Того, кто позволил мне снова увидеть мягкий лунный свет, разлитый повсюду после грозы. Все еще сжимая в руках стержень засова, закрывавшего вход в Аббатство, который оказался единственным доступным оружием, лорд Лейстер продвигался вслед моим робким шагам. Сами собой ноги привели меня к покоям миссис Марлоу — ах, чего бы я не отдала за то, чтобы найти ее там! Я остановилась у двери приемного покоя, и сердце мое тоскливо сжалось: я знала, что надо безотлагательно поднять тревогу и призвать вооружиться всех обитателей дома, но понимала также, что мы вначале испугаем их, появившись словно существа из иного мира, а затем — сообщив, что наш побег навлекает опасность и на них, при этом мы даже не ведали, перед кем сейчас предстанем, — все это вполне могло вселить трепет и в более твердое сердце. Поглощенная этими мыслями, я почти не услышала звука, который заставил лорда Лейстера ринуться вперед с такой стремительностью, что я чуть не лишилась тех малых сил, которые Небеса еще оставили мне. В приемном покое, куда я последовала за ним, было темно, но за дверью горел свет и слышался женский голос, выражавший мольбу. Едва только успев распознать в отвечавшем мужском голосе голос ненавистного Уильямса, я увидела, как лорд Лейстер с занесенным стержнем устремился вперед с такой отчаянной смелостью, что при его появлении раздался звук упавшего тела, сказавший мне, что отныне мы в безопасности. Лорд Лейстер мгновенно выхватил нож из руки негодяя и приставил к его груди, но тут же понял, что с Уильямсом случился удар, что наказание, постигшее его, было ужасно, как и его вина, а смерть — мгновенна.

— Мерзкое чудовище! — промолвил милорд, бросая нож. — Нежданно Небеса покарали тебя.

— Боже милосердный! — вскричала женщина. — Неужели я слышу голос лорда Лейстера?

Ошеломленная открывшимся мне и всеми предшествующими событиями, я вступила в комнату, едва держась на ногах.

— Входи, моя дорогая Матильда, — позвал меня милорд. — Никогда более этот негодяй не причинит тебе зла. Высшая справедливость совершилась одним ударом, и мне нет нужды становиться убийцей — даже этого разбойника. Радуясь тому, что одновременно спасена и эта дама, постарайся посвятить ее в несчастья, которые, как видно, и ее уже коснулись.

— Разве могут быть у лорда Лейстера несчастья, которые бы меня не касались? — воскликнула дама. — Лишь то, что я обязана ему жизнью, мирит меня с этим.

Если бы я даже не узнала по голосу прелестную Роз Сесил, то узнала бы по этим речам. Однако оказаться под кровом нашего заклятого врага было тяжким ударом.

— Верно ли, что мы находимся в доме лорда Бэрли? — спросил неприятно пораженный лорд Лейстер.

— К счастью, он в отъезде, — со вздохом ответила Роз, — но ничто не грозит вам в любом доме, где я хозяйка.

— Вы не знаете, с кем вы говорите, — в свою очередь промолвила я. — Увы, мисс Сесил, все ли вы еще помните дружбу, которую так часто выказывали несчастной Матильде? Она неизменно жалела о печальной необходимости скрывать свою судьбу от сердца столь благородного. Примите же в этот неожиданный миг признание, которое я всегда желала вам сделать, и скажите, все ли вы еще готовы любить ту, что была женой лорда Лейстера задолго до того, как впервые увидела вас, любить ту, которая сейчас обрекает его на участь изгнанника в собственной стране.

Некоторое время она молча переводила безутешный взор с него на меня, затем, взяв нас обоих за руки, поцеловала их и, соединив, произнесла с твердостью спартанки: «Мой друг!» — и тут же, отвернувшись от него, спрятала у меня на груди залитое слезами, пылающее лицо и рыдая воскликнула: «Мой избавитель!» Ее красота (еще более очевидная из-за беспорядка в одежде — вторжение разбойника подняло ее с постели полуодетой), ее невинность и ее великодушие, казалось, впервые были замечены лордом Лейстером, который до этой поры проявлял к ней равнодушие, граничившее едва ли не с отвращением.

— В вашей власти, сударыня, — сказал он с большей мягкостью, чем обычно, — стать моей спасительницей. Мисс Сесил, перед вами более не всесильный фаворит надменной королевы. Я связан выбором сердца и законом с милой спутницей в моих опасных странствиях, и череда обстоятельств заставляет нас искать любого способа как можно скорее бежать из Англии. Однако те, кого даже гнев Елизаветы, быть может, пощадил бы, еще час назад были обречены на гибель злодеем, что лежит здесь мертвый. Лишь несколько минут прошло после того, как нам удалось ускользнуть из притона убийц, и кто знает — не берут ли нас сейчас в окружение разбойники, главарем которых он был. Соберитесь с мужеством, зовите слуг, и мне нет нужды в то время, как вы принимаете меры для своей безопасности, напоминать вам о нашей.

— Если я забуду о ней, пусть судьба покарает меня вашей гибелью! — воскликнула она и тут же обернулась ко мне с тем невинным чистосердечием, что всегда отличало ее, взглядом прося у меня прощения. Немного спустя она собралась с мыслями и продолжала: — Как ни поражена я и вашими обстоятельствами, и вашим появлением, мои благородные друзья, любопытство мое отступает перед дружбой. Утром я ожидаю приезда отца, к тому же безопасность вам может дать лишь незамедлительный отъезд, но об опасности, которая, как вы говорите, окружает нас, надлежит подумать в первую очередь.

Я посвятила ее в тайну Убежища, рассказала об ужасной ошибке, отдавшей нас во власть его нынешних безбожных обитателей, и о том бешенстве, в которое они, несомненно, придут, обнаружив наш побег и узнав, каким способом мы его осуществили; я только надеялась, что потеря Уильямса несколько ослабит ярость их нападения. Рассказывая, я не раз замечала, что ее мысли заняты чем-то другим. Она пристально разглядывала наши странные наряды и бледные лица, то вздрагивала от ужаса при некоторых подробностях моего рассказа, то вдруг забывала о рассказанном и заставляла меня возвращаться вспять. Озабоченная тем, чтобы всячески обеспечить нашу безопасность, она, казалось, совершенно не думала о своей. Таково свойство любви добродетельной женщины.

— Я полагаю, — сказала она, когда я окончила рассказ, — что кому-то необходимо появиться перед слугами, чтобы объяснить присутствие здесь тела этого злодея. Я также полагаю, что это не может быть лорд Лейстер — его всякий узнает.

Вывод, подсказанный в такой мягкой форме, был очевиден: увидеть должны кого-то одного, но я без ужаса не могла решиться предстать перед слугами.

— Да, дорогая Матильда, — продолжала Роз, — мы должны ненадолго расстаться с ним, но вы вновь соединитесь, уже навсегда. Волею Провидения, как я сейчас готова думать, в доме находится сын моей кормилицы. На этого молодого человека я, в силу одного обстоятельства, пользуюсь немалым влиянием: вопреки совету друзей, он стал моряком, накопил денег для покупки небольшого судна и на нем ведет торговлю между побережьем Девоншира и Франции. Но он недоволен своим ремеслом и только вчера приехал сюда просить меня ходатайствовать перед моим отцом, чтобы его взяли на государственную службу. Не говорите же, что Небеса не одобряют вашего побега — они ясно указывают вам безопасный способ бегства. Я отлично понимаю, что все пути в Голландию надежно перекрыты, но кто догадается выследить вас на отдаленном, ничем не примечательном побережье Девоншира? Правда, путь будет долгим, но не забудьте: его длительность искупается безопасностью. Артур всегда знал только одну дорогу — ту, по которой нынче проводит вас, и на этом пути он, несомненно, знаком с людьми, которые предоставят вам ночлег и все необходимое, не проявляя ни любопытства, ни догадливости настолько, чтобы проникнуть в тайну вашего положения. По выражению ваших глаз, моя дорогая Матильда, я понимаю, о чем вы думаете, — не удастся надолго скрыть мою причастность к вашей судьбе, ибо как иначе объяснить ваше таинственное появление здесь или ужасную смерть моего ночного гостя? Но что из того? — великодушно продолжила она после краткого молчания. — Многим приходится рисковать, когда на карту поставлено все, что нам дорого.

— Я всякую минуту ожидал, — сказал лорд Лейстер, — что эти негодяи прервут нас какой-нибудь злодейской выходкой.

— Нет, — ответила мисс Сесил. — У меня есть основания полагать, что в этом предприятии он участвовал в одиночку. Когда поначалу, разбуженная его внезапным появлением, я пыталась отдать ему свой кошелек и все украшения, что были у меня под рукой, он отверг их и приказал мне, сопровождая свою речь ужасными проклятиями, отвести его в потайной кабинет, где отец хранит государственные бумаги: он, несомненно, надеялся, заполучив эти бумаги, проникнуть во многие тайны и с их помощью купить себе помилование, что, вероятно, и было его конечной целью. Я хорошо знаю своего отца — мне предстояло решить, не лучше ли расстаться с жизнью, чем с этими драгоценными бумагами, и только вмешательство лорда Лейстера избавило меня от необходимости выбора. Однако я согласна с вами: нельзя терять ни минуты, и прежде всего позвольте мне запереть комнату, где находится ужасное свидетельство того, что сюда среди ночи вторгся более чем один человек.

В сознании своей безупречности она спокойно встретила даже взгляд лорда Лейстера, который в эту минуту не мог не восхититься ее великодушием и мудрой предусмотрительностью, делающими честь мужчине, и тем нежным очарованием, что превращает женщину в полубогиню. Я прижала ее к груди, говоря, что никогда не могла бы любить ее сильнее, чем полюбила задолго до этого доказательства ее несравненных достоинств.

— Это единственная тема, опасная для нас обеих, — отозвалась она, улыбаясь сквозь слезы. — Мы все будем любить друг друга как сумеем. А теперь, милорд, вам предстоит следующий шаг, если вы решитесь довериться моему суждению. Мы проводим вас к двери, ведущей в сад. Переберитесь через ограду с дальней от леса стороны. В миле от этого места находится мост — там затаитесь и ждите. Артур сначала спрячет коня для вас, а потом на другом отправится, якобы для того, чтобы проводить эту даму домой, в ближнюю деревню. При том переполохе, который вызовет открытие подземного хода, обитатели дома, по всей вероятности, не обратят особого внимания ни на ее присутствие, ни на отъезд; и еще до того, как они найдут время обнаружить Уильямса и прийти к опасным догадкам, оба вы, я надеюсь, будете недосягаемы для погони. Но, ради Бога, милорд, если только вы хотите, чтобы две несчастные, дрожащие женщины, что сейчас стоят перед вами, пережили эту ужасную ночь, будьте крайне осторожны, отыскивая условленное место, и не покидайте его, пока не услышите голоса Матильды.

Лорд Лейстер обещал, и, неслышно проведя его по дому, мы подошли к двери, ведущей в сад. Все минувшие ужасы не сравнятся с тем, что почувствовала я в этот миг. После всех опасностей, которые я разделила и от которых спаслась с моим супругом, видеть, как он уходит, означало лишиться своего ангела-хранителя или лишить этой защиты его. Однако, веря, что действия мисс Сесил продиктованы той же тревогой и привязанностью, я уступила необходимости и покорилась. Вид двери, закрывшейся за ним, поразил нас обеих в самое сердце, только сейчас мы поняли, какую поддержку черпали в его присутствии. Мы не решались отвести взгляд друг от друга, каждый наш вздох превращался в стон, и ужасный труп Уильямса, казалось, постоянно преграждает нам путь, заливая его кровью. Мисс Сесил предприняла единственно возможный шаг, чтобы отогнать ужас: разбудив нескольких перепуганных слуг, она приказала собрать всех обитателей дома. Повторять приказание не пришлось. В несколько минут собралось не менее двадцати человек, достаточно хорошо вооруженных, чтобы защитить нас от всякой опасности, грозящей нам лично. Я провела пораженную толпу к потайной двери, через которую сама вошла в дом, описала то место, к которому она ведет, и, вкратце упомянув об опасности, которой подвергалась и от которой спаслась, посоветовала им сохранять такую же полную тишину, какую, со столь роковыми для меня последствиями, сохраняли злодеи. Тем временем мисс Сесил подозвала к себе человека, о котором говорила нам, и удалилась с ним в соседнюю комнату, где и дала ему распоряжения незаметно для остальных обитателей дома, всецело поглощенных моим появлением и странным рассказом. Мисс Сесил вернулась к нам и приказала присутствующим разделиться на две группы — одна должна была остаться охранять дом, другая — спустившись по подземному ходу, дойти до темницы, из которой я бежала, дождаться там возвращения разбойников и по одному захватить их всех при входе. Последняя часть приказания существенно охладила их пыл, но, стыдясь отступить с пути, которым я, как им было представлено, прошла в одиночку, они отправились в путь в таком количестве, что могли бы тесно заполнить место моего недавнего заточения. Оставшиеся томились у входа в подземелье, целиком захваченные происходящим. Между тем Артур, имея в своем полном распоряжении конюшню, приготовил, как ему было сказано, двух лошадей, а мисс Сесил, со своей обычной предусмотрительностью, заботливо накормила меня, вернув силы моему измученному телу. Не забыла она и снабдить Артура припасами, чтобы мог подкрепиться милорд. Из своего гардероба она отобрала из необходимых вещей все, что позволили время и обстоятельства. С нетерпением я ждала распоряжения об отъезде, но сначала пришло известие из Убежища о том, что там до сих пор все тихо и дверь заперта, как и была оставлена. Это встревожило меня до глубины души, поскольку означало, что разбойничье нападение все еще грозит нам. Со смешанными слезами горя и надежды я обняла свою великодушную подругу, которую, быть может, видела в последний раз, и, покидая некогда гостеприимное жилище, бывшее для меня единственным на свете родным домом, близким моему сердцу, я села в седло позади проводника, чье загорелое лицо смягчилось выражением сочувствия, в котором мало кто мог бы отказать мне в ту минуту. Ярко светила луна, путь наш лежал в сторону, обратную той, где прежде подстерегала нас ловушка, и я, поручив себя Небесам, стала с нетерпением ожидать встречи с милордом. Мы проехали малое расстояние, когда мой дорогой защитник (который, беспокоясь обо мне и пренебрегая опасностью, возвратился почти к самому Аббатству) появился из тени деревьев и голосом, прогнавшим прочь все мои страхи, приветствовал мое возвращение к свободе. Он вскочил на коня, которого наш проводник еще раньше привел для него. Спасение от беды заставило меня забыть об усталости и почувствовать себя в безопасности.

Поначалу мысли мои были заняты недавними событиями, и во время пауз в разговоре, неизбежно возникавших из-за присутствия чужого человека, воображение возвращало меня в подземелье: мне рисовались испуг и ужас, которые разбойники, в свою очередь, должны были испытать, обнаружив, что обречены на тот жребий, который уготовили нам. Потом я обратилась мыслями к королевскому двору: я словно видела Елизавету, кипящую тайным гневом, и беспомощную, благородную Эллинор, на которую одну, поскольку она находится рядом, этот гнев должен обрушиться. Я очень полагалась на дружескую заботу всего семейства Сидней, но вряд ли могла надеяться, что даже они смогут уберечь Эллинор от преследований королевы. Я знала, что письмо, которое лорд Лейстер распорядился доставить Елизавете через два часа после нашего отъезда, подтвержденное самим фактом отъезда, неминуемо разъяснит ей тайну нашего брака, что тотчас опровергнет его вымысел относительно нашего происхождения. И я не сомневалась, что будут использованы все средства, чтобы до конца проникнуть в тайну, а натуры невеликодушные, увы, слишком часто обрушивают свой гнев на ту жертву, которую жестокая судьба поместила к ним всего ближе.

Однако в спешке и смятении, сопутствовавших нашему отъезду, мы не смогли взять сестру с собой; к тому же в ту несчастную минуту ее было невозможно отыскать, и все, что мы смогли сделать для ее безопасности, это живейшим образом поручить ее заботам тех немногих друзей, которые, как мы надеялись, останутся таковыми, когда все откроется. Пока Эллинор полна решимости хранить свою тайну, королева от нее ничего не добьется, а сила духа и предусмотрительность, неоднократно проявленные моей сестрой, убеждали меня, что ей под силу даже это тяжелейшее испытание. Но когда я думала о бесстыдных допросах, об оскорблениях, с которыми она неизбежно столкнется, сердце мое обливалось кровью. Чувствовать, что на тебя направлены все глаза, о тебе судачат все языки, — о, как нужна ей была верная опора в сознании своей безвинности и в родовой королевской гордости!

В наши планы входило, если нам посчастливится благополучно добраться до Франции, оставаться там инкогнито до тех пор, пока посланные из Англии не сообщат нам, в какой степени раскрыт заговор Бэббингтона²⁶ и в особенности осведомленность о нем лорда Лейстера. Если бы его доля участия в планах заговорщиков осталась нераскрытой, милорд мог бы безбоязненно обнаружить себя, ибо тайный брак был преступлением лишь в глазах Елизаветы. Слишком хорошо зная, что королевскому фавориту всегда надлежит помнить о ненадежности своего положения, лорд Лейстер позаботился разместить большие суммы у различных негоциантов в нескольких странах. Сейчас эти деньги стали его единственным, но отнюдь не малым достоянием. Если же, напротив, оказалось бы, что Елизавета проникла в эту опасную тайну, относительно которой ему можно было вменить в вину лишь умолчание, то обвинение в государственной измене могло поставить под угрозу его безопасность во Франции, и даже едва ли не во всей Европе. Тогда для спасения его жизни нам пришлось продолжать скрываться, пока жива Елизавета.

Хотя с самого младенчества я была лишена всякой связи с родней, ничто не могло уничтожить в моем сердце жажду родственных чувств. Не смея направить взор в сторону матери, я страстно желала свидеться с единственной оставшейся в живых сестрой моего отца, Маргарет, леди Мортимер. Воспитанная вместе с покойной королевой²⁷ в католической вере, она вышла замуж за генерала, который занимал многие значительные посты во времена правления Филиппа и Марии²⁸. Переворот в политике и религии, вызванный восшествием на престол Елизаветы, оказался для нее роковым, лишив ее многих почестей и удовольствий. Генерал, лорд Мортимер, последовал за овдовевшим королем в Испанию и благодаря его милостям сделал большое состояние, позволявшее ему устроить свою судьбу по собственному разумению, но внезапная смерть решила за него. Вдова удалилась в Нормандию, где в Руане ее сестра была в то время аббатисой, оставив младшего сына на службе у Филиппа, а старшего — в армии Франциска Второго. От природы наделенная характером деятельным, она не могла порвать с мирской жизнью, хотя и питала к ней отвращение, и значительную часть огромного состояния, оставленного ей матерью и мужем, щедро тратила, помогая всем находящимся в изгнании врагам Елизаветы. Побуждаемая тщетной надеждой когда-нибудь увидеть своего несчастного брата на троне рядом с королевой Шотландии, она ревностно участвовала в подготовке этого союза и даже, в очередной раз покинув монастырь, отправилась в Рим, где не жалела ни трудов, ни денег, чтобы заручиться дружбой тех, в чьей власти было санкционировать и утвердить этот брак. Она была в числе тех немногих, кто знал, что брак тайно заключен; знала даже о предполагаемом появлении наследников королевской короны и невзгодах, но тут изобличение, суд и казнь герцога Норфолка сокрушили ее заветную надежду. С той поры она оставалась в неведении о мыслях и намерениях Марии и о судьбе ее несчастного потомства. Нескрываемое отвращение, которое она выказывала по отношению к Елизавете, делало для нее опасным возвращение на родину, и, даже окажись она там, едва ли ей удалось получить столь важные сведения теперь, когда связующее звено оборвалось. Честолюбивая, богатая и неутомимая, она по-прежнему стремилась оставаться покровительницей всех гонимых англичан, и если бы я сочла возможным открыться ей, то могла рассчитывать на радушный прием у той, кто была бы счастлива узнать, что ее давно угасшая надежда заново возникает со мной. Сейчас наш путь лежал к побережью, расположенному почти напротив побережья Нормандии. Я с радостью думала о том, что смогу прибегнуть к ее заботе в предстоящих нам печальных обстоятельствах. Я не отказывалась от надежды, что лорд Лейстер сможет появиться под собственным именем, как только моей сестре удастся бежать и соединиться с нами.

Эти разнообразные соображения занимали меня до самого рассвета, когда наш проводник убедил нас, что мы можем, ничего не опасаясь, передохнуть в деревушке, к которой в этот момент приближались. Уверенность мисс Сесил в том, что на него можно всецело положиться, внушила доверие и мне. Еле живая от усталости, я вошла в дом, из которого его трудолюбивые обитатели как раз расходились по своим ежедневным работам. С чрезвычайным усердием они приготовили для нас простую трапезу, а потом, едва держась на ногах от крайнего утомления, мы добрались до постели, единственным достоинством которой была ее опрятность. Здесь мы оба заснули таким глубоким сном, что пробудились, когда день уже клонился к вечеру. Наш неутомимый проводник просил нас поспешить с обедом, который давно дожидался нас, так как нам предстоял долгий путь до безопасного ночлега. Мне очень хотелось остаться у наших хозяев до утра, но, подчиняясь необходимости, я молча села в седло. Артур вполне оправдал доверие своей госпожи: он выбрал лошадей, которые за все путешествие ни разу не засеклись и не захромали; оберегая нас от опасных встреч, он выбирал самые безлюдные дороги, находя на пути деревушки, для обитателей которых самый его приезд был радостью и которые ухаживали за его спутниками в надежде угодить ему. Я поражалась тому, как мало любопытства вызывает наше появление, что ум утомляется вместе с телом и что простой работник редко задумывается о чем-то, помимо тех обычных благ, которые получить может лишь ценою нескончаемых трудов.

Не замечая красот местности, по которой мы проезжали, я ждала лишь появления моря, и, когда увидела его перед собой, взор мой попытался преодолеть его и достичь того берега, где, единственно, я могла считать лорда Лейстера в безопасности. Чем больше мы приближались к побережью, тем сильнее меня одолевали страхи. Этот край был населен преимущественно людьми суровыми по природе и отчаянными в силу ремесла — они не только грабили, но и убивали потерпевших крушение у здешних берегов, и всякого путника разглядывали неприязненно и вызывающе. Я с трудом могла убедить себя, что некоторые из них не принадлежат к рассеявшейся банде Уильямса, и возблагодарила Небеса, словно все наши беды кончились, когда мы добрались до уютного домика Артура. Он стоял в безлюдной части берега, где высокие утесы, выступая далеко в море, образовали маленькую бухту, приютившую несколько рыбачьих лодок и небольших суденышек. Как наши пробудившиеся страсти полностью подчиняют себе все предубеждения! Мертвенные вспышки молний, от которых прежде все мое существо содрогалось, с недавних пор стали казаться мне мерцающими лампадами любви. Я бестрепетно озирала и слышала вокруг себя море — теперь, когда оно превратилось в счастливый рубеж человеческих устремлений; рев его неутомимых волн звучал как гордый вызов всякому, кто посмеет к нему приблизиться, и пугало меня лишь то, что ветер не был попутным для нас и морская пучина была пока непреодолима.

Только теперь, с большим опозданием, мы пожалели, что отправились в путь без слуг. В этом уединенном месте мы лишены были всякой возможности узнать, что произошло при дворе после нашего бегства, и, не желая доверить ни нашему проводнику (без которого мы к тому же не могли бы обойтись), ни его друзьям порасспросить о новостях в соседнем городе, мы провели два томительных дня в унынии и всевозможных догадках. Артур, не решаясь выйти в море на собственном судне, не вызывая подозрений и пристального внимания, которых нам следовало избегать, нанял большое рыбачье одномачтовое судно, куда погрузил те немногие необходимые нам вещи, которые при наших ограниченных возможностях мы смогли добыть. Теперь я неотрывно следила за развевающимися на ветру вымпелами. На третий день к вечеру я вдруг увидела, что они указывают в сторону Франции. Отдых вернул мне силы и бодрость, и порыв радости охватил меня. Наконец собрались немногочисленные матросы, я с легким сердцем спустилась в убогую лодку, и она быстро понесла нас к судну, на котором нам предстояло плыть, как вдруг на берегу показались два всадника — во весь опор они мчались к воде, отчаянными криками умоляя нас вернуться. Я встревожилась и стала просить матросов грести быстрее, суля им несметные богатства, но Артур решительно заявил, что голос ему знаком, и, не слушая моих доводов, развернул лодку. Я обвила руками своего супруга, так, словно сердце мое могло распахнуться и спрятать его, а потом, не слыша его увещеваний, что два человека, как бы ни были враждебны их намерения, нам не опасны, я лишилась чувств. Очнулась я в каюте, склонившись на грудь лорда Лейстера, а передо мной стоял на коленях юноша, прижимая к губам то одну мою руку, то другую.

— Взгляни, любимая, — воскликнул милорд, — кого судьба соединила с нами в изгнании.

— Ах, лучше не смотрите, милая Матильда, — отозвалась мисс Сесил (ибо это была она, переодетая в мужской наряд). — Сначала решите, как должно встретить себялюбивую подругу, дерзнувшую переплести свою судьбу с вашей. Однако выслушайте, прежде чем судить, — поднимаясь, добавила она с кротким достоинством, придававшим невыразимое очарование румянцу, который то вспыхивал, то исчезал на ее щеках. — Я без утайки открою сердце вам обоим. Тщетно было бы пытаться скрыть от лорда Лейстера мою сердечную слабость, которую столькие обстоятельства уже обнаружили. От меня зависит придать ей достоинство. Известие о вашем браке, добрые мои друзья, погасило последнюю слабую надежду, что таилась еще в моем сердце. Убедившись, что моя привязанность никогда не сможет дать ему счастья, я сразу решила, что она станет для него предметом гордости. Себялюбивое чувство отступило перед высоким помыслом. Иначе как смогла бы я в ту ночь вывести его в сад, посмотреть на него в последний раз, как я тогда думала, и не уронить ни единой слезы? В один миг я увидела все достоинства, все очарование той, которую он избрал. Ненавидеть ли мне ее за то, что ей принадлежит все, к чему я стремилась, за то, что она приняла это высокое отличие, которое дается не за юность, красоту, достоинства и богатство, а лишь как драгоценнейший дар щедрого Провидения? Ах, нет — сердце мое было справедливо и приняло ее и разделило свою любовь между нею и лордом Лейстером. Озабоченная лишь успехом их побега, я почти забыла о слугах, оставленных караулить в Убежище, и о чудовищах, населивших его. Я воображала себе то время, когда для вас минут все опасности и вы будете порой думать о той, которая может думать только о вас. Я услышала, как вы вздыхаете, и, пожелав, чтобы память обо мне лишь смягчала, а не ранила ваши сердца, вздохнула сама. Из этих грез меня грубо вернул к действительности голос нашего управляющего, который, стремительно вбежав в комнату, своим известием ужаснул меня до глубины души.

«Радуйтесь, госпожа моя, радуйтесь! — восклицал он в своем чистосердечном рвении. — Видно, этой незнакомке было на роду написано послужить вам. Мы должны неустанно благодарить Небеса за их чудесное вмешательство. Некоторое время тому назад, когда мы уже устали караулить в подземелье, вдруг послышались голоса. Они приближались, и каждый из нас призвал на помощь все свое мужество. Вскоре загремел засов и появился один из разбойников. Его дерзкий вид сменился мертвенной бледностью (заметной в свете факелов, горевших у него за спиной), когда двое наших людей схватили его за руки, а третий приставил ему ко лбу пистолет. Проклятие, которое он пробормотал, предупредило его сообщников, и с обеих сторон грянули выстрелы. Мы устремились вперед, не оглядываясь на упавших и преследуя остальных по переходам подземелья, захватили их всех, и, как нам кажется, неожиданность едва ли не вполовину ослабила их способность сопротивляться. В самом большом помещении этого странного места мы обнаружили (представьте, как мы изумились, сударыня) нашего господина с неизвестной дамой и трех наших товарищей-слуг. Все они только что были доставлены туда разбойниками и связаны, и, без сомнения, ужасная смерть ждала их, если бы не это удивительное событие».

Мы с отцом давно чужды другу другу, — продолжала свой рассказ мисс Сесил, — но я не могла услышать о его чудесном избавлении иначе, чем с живейшей радостью. Она, однако, несколько померкла, когда я вспомнила о трупе Уильямса. Я понимала, что мне предстоит объяснить его присутствие человеку, имеющему право потребовать отчета и достаточно решимости, чтобы вынести мне приговор. Отец уже несколько минут находился в доме, а я, теряясь в разнообразных планах, все не решалась выйти из своей приемной, пока появление лорда Бэрли не преградило мне путь из нее. Едва дыша, я молча поднялась и, склонившись перед ним, слезами выказала свою дочернюю почтительность и радость. «Я знаю все, что ты можешь сказать, дитя мое, — воскликнул он нетерпеливо, — знаю, как было обнаружено это ужасное место. Но где лорд Лейстер и его дама?» Онемев при этом вопросе, столь ясном и определенном, словно отец сам был участником всего, что происходило в эту ночь, я лишь смотрела на него в полном ошеломлении и ужасе. Брат мой в поспешном желании найти вас обоих вбежал в мою спальню, куда, вслед за его громким восклицанием, устремились все присутствующие и куда со всей возможной быстротой, какую позволяли его недуги, направился мой отец, надеясь, как мне показалось, увидеть там своего недруга, который занимал его мысли сильнее, нежели забота о безопасности собственной или моей жизни. Как же все были изумлены, когда там оказалось лишь безжизненное тело злодея Уильямса! Кто-то обыскал его карманы, другие осматривали спальню. Отец некоторое время хранил молчание, затем, устремив на меня взгляд, который лжецы никогда не отважились встретить, иронически промолвил, указывая на труп: «Убила его, конечно, ты?» Потом он вновь погрузился в свои размышления. Немного погодя некое смутное воспоминание мелькнуло в уме его. Он подошел ближе, взглянул в лицо умершего, казалось, припомнил и, припомнив, ужаснулся ему, так как вновь ушел в себя и лишь вымолвил тихо: «Этот негодяй!» Не имея ни малейшего доступа к его мыслям, хотя он читал мои, мне все же надлежало выбрать линию поведения. Я собрала все свое мужество и, сочинив рассказ настолько правдоподобный, насколько позволяли нынешние обстоятельства, решила, что буду держаться, как бы ни повернулись события. Мой отец, также обдумав свои планы и не пытаясь призвать к порядку слуг, чьи действия под влиянием страха были беспорядочны и нелепы, сосредоточил внимание на мне одной. Поднявшись с места, он сурово приказал: «Роз, ступай за мной».

В последнее время резкость его обращения сделалась для меня привычной, и я молча повиновалась. Усевшись в соседней комнате, он потребовал подробного рассказа об ужасах прошедшей ночи. Я начала с того, как была разбужена Уильямсом, рассказала о его замысле и угрозах, вследствие которых я оказалась на волосок от гибели, и затем, подменив лорда Лейстера Артуром, я твердо заявила, что именно он, появившись волею Небес в решительную минуту, в сопровождении незнакомой дамы, своей отчаянной смелостью спас меня от кинжала закоренелого злодея. Здесь отец прервал меня и нетерпеливо вопросил, куда делась дама. Я уверила его, что она исчезла.

«Подумай! — угрожающе воскликнул он. — Хорошенько подумай, опрометчивая, романтическая девица, прежде чем осмелишься далее отвечать мне. Я знаю причину побега лорда Лейстера, знаю, кто его спутница, знаю, что несколько часов назад он бежал из темницы, где я был найден, а раз это так — я знаю, кто был его сообщницей. Позор рода Сесилов! Презренное создание! Мало того, что по слепому легковерию молодости ты отдала сердце государственному изменнику, спасла его и помогала ему — ты еще станешь укрывать его жену? Страшись возмездия твоей повелительницы, страшись отцовского возмездия».

Каким бы непостижимым путем он ни получил эти сведения, я поняла, что пытаться обмануть его безнадежно. Я гордо выпрямилась, бледность и румянец сменяли друг друга на моих щеках.

«Я действительно убедилась, милорд, — воскликнула я, — что не в силах лукавить с вами, но теперь вы убедитесь, что я в силах высказать правду, как она ни опасна. Да, я признаю, что именно лорд Лейстер был послан Небом мне на помощь. Так выдам ли я на смерть того, кто спас от смерти меня? О, никогда, ни за что! Укрывшись в месте, менее доступном для подозрений, чем то, откуда недавно спасся, он может, вместе со своей счастливой избранницей, в безопасности переждать, покуда ярость королевы уступит место справедливости. Более я ничего не скажу даже под пыткой, и какая ни ждет меня судьба, будет в ней всегда одно сладостное утешение: я буду помнить, что Небеса позволили мне добром отплатить за добро в тот самый миг, как это добро было мне сделано».

К чему пересказывать, — вздохнула наша прекрасная рассказчица, — все яростные речи, слезы и брань, которые на несколько дней превратили мою жизнь в мучение? Меня заперли в моих покоях, со мной обходились как с преступницей, мне даже дали понять, что мое упрямство может вынудить отца сделать это ужасное подземелье — Убежище — моей тюрьмой. В одном мне посчастливилось: мои загадочные слова утвердили отца во мнении, к которому он склонялся еще раньше, что лорд Лейстер со своей супругой скрывается в замке Кенильворт или поблизости от него, куда тотчас отправились самые надежные из шпионов и чрезвычайно занимали отца своими разнообразными предположениями, ежедневно присылаемыми оттуда.

Измученное жестокостью и суровостью обращения со мной, мое слабое, мое нерешительное сердце не раз побуждало меня поехать за вами следом и, если удастся, догнать вас, но, мгновенно вспоминая о том, какой верный след дал бы мой необдуманный побег вашим неумолимым преследователям, я всякий раз подавляла в себе это непозволительное желание.

Отец вдруг переменил свой образ действий: он освободил меня и стал возить с собою по всем вызывающим у него подозрения местам в окрестности, надеясь, по выражению моего лица, выведать место, где скрывается лорд Лейстер. По роковой случайности, довершившей мои несчастья, в одной из таких поездок мы встретили Айртона, поклонника, которому я была обязана королевской и отцовской немилостью. Поощряемый лордом Бэрли, он вновь оказался в нашем доме. Его сердце недоступно любви, его страсть — политика, и в нем вновь проснулось неукротимое желание добиться высокого положения в этой сфере с помощью моего приданого. Пренебрегая моими слезами, холодностью и презрением, он, как и прежде, теперь ждал от моего отца решения моей судьбы. К моему отчаянию, я узнала, что между ними заключена сделка, где мне назначена была роль бессловесного залога, и что их уговор вступал в силу немедленно. Я знала непреклонный нрав отца, знала, что таков же и Айртон; у меня были основания страшиться, что новая вспышка отцовского гнева может обречь меня на публичное бесчестие, если я не сумею опередить их действия отчаянным шагом. Не удивляйтесь же, что я наконец решилась на то, чему в мыслях долго противилась. Я выбрала слугу, к которому питала доверие, он доставил мне это платье и предложил сопровождать и оберегать меня. Я благословила преданность, которую никогда не смогу вознаградить вполне, и, окрыленная равно надеждой и страхом, пустилась вслед за вами, не зная устали в пути, оставив письмо, где говорила, что буду искать приюта в Лондоне.

На этот волнующий рассказ мой супруг и я отвечали многократными заверениями в дружбе и защите, а также похвалами ее мужественному поведению. Спустя некоторое время лорд Лейстер вышел из каюты.

— Вас, долго бывшую моей поверенной, единственной, кто был посвящен в мою привязанность, — вновь заговорила мисс Сесил с нежностью, устремив вопрошающий взор, казалось, в глубину моей души, — менее удивят поступки, которые ею вызваны, чем мое в ней признание. Но даже к нему, как ни странно это может показаться, меня побудила благоразумная осмотрительность. Я хорошо обдумала, моя дорогая Матильда, все мое прежнее и будущее поведение. Я видела ясно, что, пока, как мне представлялось, милорд оставался в неведении о моих чувствах, сердце мое могло по-прежнему питать к нему опасную нежность. Совершив же этот решительный шаг, я поставила лорда Лейстера судьей над собою и впредь буду поступать со строжайшей осмотрительностью. Я знаю, что вы в своем великодушии, видя лишь лучшее во мне, могли бы пожелать, чтобы я осталась при вас, и как могла бы я устоять против столь милого приглашения? Ах, только заставив молчать самого красноречивого ходатая! Лорд Лейстер теперь никогда не сможет стать для меня поводом к этим опасным мыслям. Где бы вы ни надумали поселиться, я удалюсь в монастырь по соседству и там буду жить как пансионерка. Всегда слыша о вас и иногда видя вас обоих, — добавила она, и голос ее прервался рыданием, — я буду считать, что все мои желания осуществились. А до тех пор, я верю, вы не пожалеете доли для меня в опасности, грозящей лорду Лейстеру.

— Ах, вы мало знаете меня, — возразила я, ласково пожимая ее руку, — если думаете, что я пожалела бы для вас доли и в его счастье. Никогда, нежная, великодушная девушка, никогда более мы не расстанемся. Никогда лорд Лейстер не мог бы надеяться, а его жена опасаться, что вы, возвышенная душа, совершите нечто неподобающее. Живущие одним и тем же чувством, мы, которых природа создала подобными друг другу, преступили бы ее законы, расставшись.

— Не скрою от вас, милый друг мой, — ответила она со свойственной ей благородной безыскусностью, — что я ожидала от вас этого проявления великодушия, но оно лишь укрепляет меня в моей решимости, и я сердцем чувствую, как осудили бы вы меня, случись мне поколебаться.

В моей душе разлилось давно не испытанное мною чувство безопасности, чувство благодарности к моему чудесному другу. Между тем день подошел к концу. Лорд Лейстер позвал нас полюбоваться прелестью наступающего вечера. Мы поднялись на палубу и расположились в шлюпке, закрепленной там. Все страхи, все надежды, казалось, на время отступили, и для каждого из нас эти мгновения заключали в себе всю жизнь. Легкий ветерок, играя, наполнял белые паруса, судно уверенно и плавно разрезало зеленые волны, и их гребни, причудливо посеребренные полной луной, распадаясь, одни лишь оживляли спокойствие ночи. С умиротворенной радостью я переводила взгляд с любимого на подругу, с подруги на любимого. Кроткое светило с одинаковой лаской касалось сиянием их лиц. Мужественная нежность была в обращении лорда Лейстера со мной, благодарная почтительность — в обращении с мисс Сесил, сама же прелестная Роз, сердцем зная, что она вправе гордиться собой, с благородным достоинством принимая то место, что принадлежало ей в наших сердцах, не помнила о том, что мешало ее счастью быть полным. Такие благодатные затишья в жизни, знакомые только любящим, укрепляют душу так же, как они укрепляют тело, и лишь они дают нам силу вынести все прошлые и грядущие беды. Душевное спокойствие располагало к счастливому отдыху, и сон предъявлял свой счет за долгие часы усталости и страха. Милорд настоял на том, что он останется на палубе: тихая, теплая погода — хотя уже стояла поздняя осень — делала такой ночлег неопасным. Мисс Сесил и я наконец согласились занять единственную убогую постель, на которой, однако, мы отдохнули так, как нечасто можно отдохнуть во дворце.

На следующее утро картина резко переменилась, мгновенно разрушив наш покой и довольство: полнолуние принесло перемену погоды, ветер круто изменил направление; мучительная болезнь — порождение морской стихии — одинаково поразила меня и мисс Сесил, заглушив даже чувство опасности. В угрюмом изнеможении взирали мы на ревущие волны, в провалы которых воображение не осмеливалось заглянуть, и, чувствуя, как нас относит назад, к берегам Англии, не имели ни физических, ни душевных сил оплакать свой жестокий жребий. По счастью, милорд был более привычен к морю, неподвластен его воздействию и делил свои силы и время между утешением страждущих и помощью матросам, которые, также, к счастью, хорошо знали берег. Встречный ветер и разъяренная стихия в некотором смысле служили нашей безопасности, так как все остальные суда, укрывшись в ближайшие гавани, выжидали более благоприятную погоду. Около десяти дней нас швыряло по волнам, и наконец ранним утром мы пристали в Гавре, где меня, полуживую, доставили в первую же гостиницу и сразу уложили в постель.

Здесь моя усталость и дурные предчувствия едва не привели к несчастью, которого я с самого начала страшилась. У меня были все основания бояться, что бедное дитя, без вины ставшее причиной этих бедствий, не появится на свет, чтобы вознаградить нас за них, но, до срока призванное в мир, из всех его богатств для себя потребует лишь могилы. Горе, которое я испытывала, думая так, усиливало опасность. Я знала, как страстно жаждет мой супруг иметь потомство, и часто льстила себя мыслью, что если это желание осуществится, то заполнится та пустота в его жизни, которая возникла от ее несбыв-шихся обещаний. Каково же было бы мне увидеть, как разочарование добавится ко всем жертвам и унижениям, что я уже навлекла на него?

В это тяжелое для меня время достоинства мисс Сесил проявились особенно ярко: чуткое внимание друга она соединила с нежной заботливостью матери. Мои тревожные мысли она успокаивала самыми радужными надеждами и в своей ревностной заботе о том, чтобы в минуту болезненной раздражительности я в глубине души не усомнилась в ее преданности, опередила и опровергла любые подозрения так убедительно, что непосвященный наблюдатель скорее увидел бы во мне единственный источник ее счастья, нежели единственное к нему препятствие. Наконец я преодолела опасность, и бодрость духа возвратилась ко мне скорее, чем физические силы. Я часто говорила об Англии, о сестре, об ожидаемых известиях. Я написала леди Мортимер и кратко изложила те события, которым здесь посвящено так много страниц. Я просила ее признать наше родство и оказать мне покровительство, объяснила нынешние деликатные обстоятельства, связанные с моим здоровьем, и приложила свое изображение в детстве, не сомневаясь, что оно установит истинность моего происхождения. Часть бриллиантов, что мы взяли с собой, была обращена в деньги, чтобы мы могли должным образом утвердить свое положение, если сочтем благоразумным объявить о нем.

Долгое время я была еще слишком слаба, чтобы выходить из своей комнаты, а между тем временами новое опасение стало посещать меня. Я замечала у своего супруга отсутствующий, тревожный вид. Порой мертвенная бледность гасила в его лице природные краски, и, часами расхаживая по комнате, он предавался тоске, о причинах которой с помощью нежнейших расспросов я не могла дознаться. Часто я вспоминала слова сестры, и мне представлялось, что он тщеславно жалеет о королевской благосклонности, о гордом великолепии, об удовольствии широкой известности. Привыкнув к тому, что на него обращены все взоры, что каждое его желание предугадывается и исполняется еще до того, как оно высказано, нынешнее существование, со вздохом признавала я, он должен почитать убогим. Не отваживаясь даже намеком высказать эти мысли, я с нетерпением ждала возвращения нарочного, посланного в Руан, надеясь, что перед нами откроются новые горизонты, что рассеется мрачное облако, заслонившее от него радость жизни. О, сколь иллюзорна человеческая проницательность! Тщеславно гордясь своим ограниченным знанием, мы похваляемся, что можем проследить каждую мысль, каждый поступок человека, с которым нас разделяют моря, и в то же самое время ложно судим о тех, кто нас окружает. Мое внимание со всем пристрастием любви было устремлено на лорда Лейстера и вне его не искало объяснения печали. Наконец пришел ответ от леди Мортимер. Она признала наше родство с удивлением и радостью и сетовала на то, что слабое здоровье не позволяет ей, приехав ко мне, принести почтительную дань моему королевскому происхождению, но уведомляла, что свита ждет нашего позволения на то, чтобы препроводить нас в Руан, куда она убеждает нас поспешить как ради нашей безопасности, так и вознаграждая ее нетерпеливое ожидание. Письмо всецело оправдало мои надежды. Преисполненная радости, я подняла глаза на лорда Лейстера, который читал вместе со мною, склонившись над моим плечом. Глаза наши встретились, и в его взгляде я прочла такую многозначительную и глубокую печаль, что сердце во мне похолодело.

Давно привыкнув страшиться того, что каждый день таит в себе некую ужасную угрозу, я схватила его за руку и срывающимся голосом стала умолять сказать мне, что произошло. Он упал к моим ногам и, пряча слезы в складках моего платья, всеми силами старался сдержать рыдания, от звука которых сердце мое разрывалось.

— Ты говорила, что любишь меня, Матильда? — произнес он прерывающимся, нерешительным голосом.

— Говорила? — эхом повторила я. — О, небо и земля! Надо ли спрашивать об этом, милорд? Разве для вас не забыла я о правах, что дают мне мой пол и мой сан, обо всем, кроме прав любви?

— Разве не сделал я все, что в человеческих силах, чтобы стать достойным этих жертв? — вопросил он.

— Так не будем считаться признанными достоинствами! — воскликнула я в нетерпении. — О, скажи мне правду, всю правду сразу, и не увеличивай моих мучений этими высокопарными приготовлениями! Что бы это ни было, я буду помнить, что это еще не худшее, пока глаза мои видят тебя; моя душа справится с любой бедой, кроме опасности, грозящей тебе. Но ты молчишь... Так, значит, мы обнаружены, преданы, осуждены... значит, роковая власть Елизаветы даже здесь настигла нас — ведь ничто иное так не поразило бы тебя?

— Воистину, настигла, — вздохнул он.

— О, зачем тогда нет у меня яда, — вскричала я, забыв о собственных заверениях. — Только на милосердие смерти можем мы теперь надеяться. Пусть же океан, где мы с таким трудом избежали гибели, поглотит нас на обратном пути, лишь бы не ее облеченное властью мщение.

— Власть Елизаветы настигла нас, — скорбно продолжал он, — но в лице другого человека. Под защитой моих объятий и моего сердца ты можешь, любовь моя, проклинать и оплакивать несчастье, которое вся Европа оплачет вместе с тобой.

В его полном сострадания взгляде я прочла правду, мучительную правду, которую поняла душой. Ужас поразил меня, взор мой, казалось, застыл, тело сковала каменная неподвижность; ощущение, от которого обморок был бы желанным облегчением, обострило все мои чувства, и природа, могущественная природа, при мысли о матери нанесла мне в самое сердце удар, боль от которого могла, возможно, сравниться с той болью, которой стоило ей мое рождение. Сияющее солнце Любви, казалось, погрузилось в море крови и навсегда утонуло в нем. Не в силах передать словами стремительное течение мыслей, я скрыла лицо в складках своей одежды и рукой указала на дверь, чтобы все оставили меня. По счастью, милорд счел благоразумным не перечить мне и, положив передо мною несколько писем, тут же удалился. Оцепенение ужаса некоторое время владело мною — и как многочисленны, сложны, многообразны и новы были чувства! Они всегда возвращаются вместе с воспоминанием об этих мгновениях. Под влиянием этих чувств все нежные свойства исчезли из моего характера и сердца.

Первая бумага, которую я прочла, подтвердила мои страшные опасения — в первых же строках я увидела решенную судьбу страдалицы Марии²⁹. Мне казалось, я вижу яростную руку Елизаветы в крови ее миропомазанной сестры-королевы. Это была моя мать, моя нежная, моя беспомощная мать, и сердце мое излилось слезами, которые долгие часы не находили пути к моим сухим глазам. Словно фурии[5] Ореста³⁰ окружили меня, громовыми голосами крича мне в уши одно только слово: матереубийца. «Как! — рыдая, твердила я. — После стольких лет мужественного смирения, после стольких изощренных жестокостей, сносимых с таким терпением, что враги ее лишены были даже видимости повода к расправе над ней, этот злосчастный жребий выпал ее дочери? Быть может, в тот самый миг, когда прекрасная голова той, кого стольким сердцам суждено было боготворить, склонилась на плаху, предсмертная мука была тяжела вдвойне сознанием, что собственная дочь привела ее на эшафот. Зачем молния не поразила меня в Убежище? Зачем океан не поглотил меня? Почему, почему, о Господи, не умерла я в невинности?» В исступлении скорби я прокляла тот час, тот роковой час, когда посмела нарушить установленные для меня пределы. Да, любовь, сама любовь была истреблена во мне, и (разве могла я когда-нибудь в это поверить?) я всей душой жалела, что повстречала лорда Лейстера.

Переходя от письма к письму, я видела, что голоса друзей и недругов слились в восхвалении Царственной Страдалицы. Какое величие души, какую доброту, какую святость они теперь видели в ней — блистательный пример ужаснейшего из способов установить истину! Возвышая идею отмщения, неотделимую от человеческой природы, она целиком сосредоточила ее в сравнении, — и каком сравнении! — когда отбросила свою смертную оболочку, тень которой легла на все последующие годы Елизаветы, а сияющий след ее мученического вознесения приковал к себе и помрачил взоры всех наций, которые слишком поздно оплакивали свою постыдную бездеятельность. «Дух царственной Марии, столь много претерпевшей! — со вздохом воззвала наконец моя измученная душа. — Из вечного блаженства, куда несчастная, лежащая сейчас во прахе, быть может, ускорила твой переход, осияй ее миром и прощением! Уврачуй ужас невольного греха и прими мою жизнь во искупление его. Или же, хоть немного, совсем немного, облегчи печальный остаток этой жизни».

Между тем в моих мыслях о том, что тайна раскрыта Елизаветой, не было ясности и определенности. Хорошо помня, что ничего не доверила дружбе, я была уверена, что никто не мог меня выдать. Сестра хранила нашу общую тайну в сердце своем, и там я считала ее надежно скрытой. Я еще раз перечла все письма. Увы! Этим я лишь добавила себе тревоги: всякое упоминание об Эллинор в них тщательно избегалось. Я долго терялась в догадках, как вдруг обнаружила еще одно письмо, прикрытое краем моей одежды. Я прижала к губам строки, написанные рукою леди Арундел:

«Едва решаюсь я позволить себе поздравить вас, мои достойные друзья, с тем, что вам удалось укрыться от беспощадного гнева Елизаветы, так как хорошо знаю, с каким нетерпением вы ждете известий о вашей сестре. Вызванная в дом леди Пемброк, чья болезнь была так внезапна, что меня не успели известить о ней, Эллинор вернулась во дворец в тот самый час, когда милорд и вы покинули его. Заменяя мою сестру, которой в тот день надлежало быть при королеве, она имела несчастье присутствовать при чтении Елизаветой объяснительного письма лорда Лейстера. Не зная удержу в своем негодовании, королева обрушила его на Эллинор, сурово обвиняя ее в предательстве и пособничестве — в таких выражениях, из которых вашей сестре стало понятно, в какое опасное положение поставило ее ваше бегство и каким опасностям подвергаетесь вы оба. От горя, страха и возмущения у нее едва не помутился рассудок, королева же, утверждая, что ее молчание проистекает из упрямства, швырнула в нее большой и тяжелой книгой, которую до этого читала. Удар пришелся в висок, и милая Эллинор потеряла сознание. Другие фрейлины разрезали на ней шнуровку, и нетерпеливый взгляд королевы привлекла маленькая ладанка, висевшая на черной ленте, которую Эллинор всегда носила на шее. Даже по тому поразительному эффекту, который содержимое ладанки произвело на королеву, никто не мог догадаться, что именно заключалось в ней. На несколько мгновений кровь отлила от лица Елизаветы, она лишилась речи, силы покинули ее. Придя в себя, она еще раз перечитала бумаги, затем старательно разорвала их на мелкие кусочки и, вызвав к себе Уолсингема и Бэрли, отослала всех присутствующих, кроме леди Летимер. Из дворца Эллинор была отправлена ночью, но с кем и куда — пока еще тайна. Однако неустанные усилия любви и дружбы направлены на помощь ей, и тюрьма ее тотчас перестанет быть тюрьмой, как только откроется ее местонахождение. Если бы я назвала самого пылкого и заботливого из ее поклонников, то удивила бы вас, но он лишь тогда станет известен, когда с заслуженной гордостью доставит ее к вам и потребует своей награды.

Скрытная политика Елизаветы, которой она постоянно придерживается в отношении лорда Лейстера со времени его бегства, не вызывает полного доверия у его друзей. Она говорит о нем с неизменным равнодушием и так, словно он исполняет ее поручение, а между тем все, что произошло между ними, почти всем понятно, хотя никто не отваживается сказать об этом вслух. Похоже, что гнев ее обратился на другое лицо. Нет нужды это лицо называть. Увы, как жестоко отомщены вы оба! Постылые цепи, из которых королева освободила наконец Марию, обвивают теперь ее сердце. Поверьте, если бы вам доставило радость видеть, как она дрожит и трепещет, то одного взгляда на нее было бы довольно. Вынужденная публично заявлять о своем сожалении и подавать пример глубочайшего траура по случаю деяния, которое только ее волею и могло совершиться, она имеет несчастье сознавать, что ее злодейски умерщвленная царственная узница теперь приближена к Небесному Престолу, омытая слезами даже собственных подданных ее гонительницы. Никогда более Елизавете не знать покоя, ибо он пребывает лишь в безвинных душах».

Уверенность в том, что Елизавета вызвала отвращение и ужас во всем мире чудовищным поруганием прав, даваемых королевской кровью, общественным положением и полом, отчасти утолила мое жгучее негодование. Да, подумала я со вздохом, Небо нашло наказание, соразмерное ее преступлению. Совершив на глазах у всех один поступок, противоречащий политике всей ее жизни, она показала себя такой, как она есть, и мир от нее отшатнулся. Ей суждено было пережить свою юность, свою добродетель, свою славу, свое счастье. И хотя голову ее венчает царственная диадема, тщетно будет она искать нежные и верные объятия, в которые могла бы склониться в усталости. Яростные страсти, что так часто бывали разрушительны для других, теперь, не имея для себя жертвы, неизбежно обратятся на сердце, таящее их в себе, и наконец, завидуя славной кончине, как прежде завидовала блистательному расцвету Марии Стюарт, она окончит дни свои в страхе перед потомками Марии. Тщетно будет она с жестоким усердием истреблять их: каждое преступление будет порождать новый страх, и мученичество королевы Шотландии будет множить причины ее ужаса, потому что теперь ей известно: Мария оставила не одно дитя. Ближе к вечеру мне подали записку от моего супруга:

«Сердце, что так долго мучилось, предвидя твою скорбь, желает разделить ее с тобой. О, моя единственная любовь, не лишай меня доли в твоем сострадании. Ежеминутно страшась потерять дочь, я позволил судьбе матери бороться в душе моей с этим горем и не отваживался сообщить тебе о ней до той поры, пока скрывать ее сделалось невозможно. Я не прошу тебя утешиться: плачь, моя дорогая Матильда, но плачь в моих объятиях, ибо что же останется мне в жизни, если ты отвыкнешь любить меня?»

Эта записочка, благодетельно рассчитанная на то, чтобы пробудить во мне нежнейшие из чувств, вызвала у меня бурные потоки слез. Я упрекала себя яростно и жестоко. «Не дай мне, Господи, — восклицала я, — казня себя за одну ошибку, совершить другую! Когда нет для меня более (Боже, зачем дожила я до этого!) долга и прав дочери, вдвое должны возрасти долг и права жены. Да, Лейстер, избранник мой, я твоя, навеки твоя, и если это угнетенное скорбью сердце не растворится в печали, придет день, когда оно вновь будет принадлежать тебе одному; и с этой минуты священны для меня права всех, кто связан со мною». Я собрала свои непокорные, горячечные мысли и вознесла их в молитве. Благословенное спокойствие снизошло на мой смятенный ум. Выйдя в соседнюю комнату, где мне слышались шаги милорда, я бросилась в его объятия.

— О ты, кого я так неотвратимо полюбила, — выговорила я с трудом, — ты, в котором теперь почти вся моя жизнь, если можешь, заполни собою все пути к моему сердцу и огради его от мыслей о прошлом.

В ответ он не вымолвил ни слова, а лишь прижался щекой к моей щеке, и наши слезы смешались.

— Я вижу ясно правду, роковую правду, — сказала я, возвращаясь к письму леди Арундел. — Милая, несчастная сестра, так, значит, это ты ускорила смерть нашей страдалицы матери! То, что Елизавете известна моя принадлежность к семейству Стюартов, она подтвердила самым ужасным способом, но как ей удалось это открыть — оставалось бы, без письма леди Арундел, недоступно пониманию. Я поняла, что сестра неосторожно носила при себе копию доказательства нашего происхождения, самые дорогие сердцу и верные подтверждения свидетелей, тогда как мои и сейчас хранятся в потайном ящичке в Кенильворте, и эта неосторожность в один миг разрушила ее покой и решила судьбу нашей матери. О безжалостная Елизавета! Неужели твоей мстительности мало одной жертвы? Неужели и дочь безгласно погибла на оплаканной могиле матери? Никогда более, сестра моя по крови и сердцу, не увижу я тебя, никогда более не получу утешения в милых звуках твоего голоса. Никогда более не суждено мне вместе с тобой, проникая взором сквозь завесу будущего, видеть проблески грядущих золотых дней. Несомненно, Елизавета вообразила, что это единственное существующее подлинное доказательство. О, если только она, поддерживаемая этой уверенностью, поднимет руку на жизнь ни в чем не повинной Эллинор, я принесу столь же неопровержимые свидетельства о браке Марии с Норфолком и нашем рождении к ступеням трона Генриха³¹. Он славится справедливостью и великодушием, а я, увы, по своей беспомощности нуждаюсь в них. Семья Гизов встанет на мою защиту, и монархи Европы, быть может, придут наконец на помощь бессильному королю Шотландии и избавят его от чувства немощности на троне.

Лорд Лейстер не мог всецело разделять и ни в коей мере не желал ограничивать мои нежные чувства к своей семье, и жизнь его в это время нельзя назвать счастливой. Мисс Сесил вновь оказалась для нас ангелом-хранителем. Как посредник между нами, она одинаково сострадала и несла утешение обоим, и постепенно мои ожесточенные чувства смягчились и сменились печалью. Я начала прислушиваться к постоянно внушаемой мне надежде, что сестра моя жива и вследствие какого-нибудь счастливого события еще, быть может, вернется к нам. Милорд получил единодушные заверения своих друзей в том, что Елизавета не выказывает намерения обвинить его в государственной измене; король Генрих был доволен, узнав о его планах поселиться во Франции. Таким образом, мир вновь снизошел на нас, и, казалось, он покоится теперь на лучшей и более прочной основе, чем прежде, и я наконец могла всецело посвятить себя тому, чтобы вознаградить милорда за все, от чего он ради меня отказался.

Склонившись на многократные увещевания леди Мортимер, я решилась ехать в Руан, откуда до той поры мы получали все необходимое, чтобы жить сообразно нашему положению. Город издавна был известен как прибежище всех высокородных изгнанников, и милорд избрал его местом нашего обитания: мое родство с леди Мортимер позволяло надеяться на то, что мне будет оказан всяческий почет, а имя лорда Лейстера должно было вскоре создать нам собственный небольшой придворный круг. То событие, которого оба мы ожидали с радостью и страхом, было уже очень близко, и для меня большим облегчением представлялось покровительство высокородной дамы, чей жизненный опыт и родственная нежность могли умерить мои страдания. Неустанная снисходительность и заботливая чуткость лорда Лейстера с каждым часом делали его дороже моему сердцу, и я, по размышлении, радостно примирилась со своей судьбой за то, что при всей ее суровости она сохранила неизменным того, кто занимал первое место в моем сердце.

Не желая публично заявлять о себе, пока мы не создадим собственной свиты и не решим, где поселиться, милорд предуведомил леди Мортимер, что мы прибудем ближе к ночи. Когда мы въезжали в городские ворота Руана, сопровождаемые ее свитой, сердце мое радостно билось при мысли о предстоящей встрече с сестрой благородного Норфолка, единственным человеком (не считая моей собственной сестры), кровно связанным со мной. Она встретила меня на пороге приемной залы. С глубоким чувством я сжала обе ее руки, оросила их слезами, прижала к груди. Она обняла меня с чрезвычайной сдержанностью и, на миг отстранив от себя, обвела мое лицо и фигуру столь пристальным, изучающим взглядом, что я поняла: душевная тонкость не принадлежит к числу ее достоинств. Пока происходил должный обмен приветствиями между нею, мисс Сесил и милордом, я в свою очередь позволила себе рассмотреть ее. Она была крупна, высока и стройна, как и все в роде Говардов; черты ее несли на себе отпечаток возраста и увядшей красоты; простой наряд, как и мой, был траурным, манеры создавали впечатление величавости. Ее беседе было присуще достоинство не без суровости, и я с глубоким сожалением почувствовала, что обрела родственницу, но не нашла в ней друга. Два монаха, с которыми она обходилась с чрезвычайным почтением, и старый слуга семьи Мортимер с сестрой были представлены нам как лица, достойные быть посвященными в нашу тайну. Мы поняли, что тайна доверена им еще до того, как было получено наше на то согласие. Лорда Лейстера покоробило это открытие, но он смирил свою гордость и сохранил спокойный и благожелательный вид. Я же, после всех опасностей оказавшись под кровом, освященном родством, где супруг мой, как мне казалось, вернулся в подобающее ему окружение, почувствовала, как сердце ширится от наполняющей его радости, и села за обильное угощение, приготовленное по случаю нашего приезда, и отдала ему должное с аппетитом, какого давно уже не ощущала.

Снисходя к моему положению и усталости, леди Мортимер избегала входить в подробности наших дел, зато повествовала нам о своих с щедрой откровенностью. Она заверила нас в дружеских чувствах своего старшего сына, лорда Мортимера, который предпочел блага свободы как в религиозных убеждениях, так и в своих действиях, служа Франции в ее войнах, поискам обманчивой удачи в Англии, управляемой врагом Папы. От земельной собственности, некогда принадлежавшей Мортимерам, ее супруг благоразумно избавился задолго до возвращения Филиппа в Испанию. Он и далее находился на службе у этого монарха, который, будучи известен своей скупостью и неблагодарностью, тем не менее проявил редкое для него чувство привязанности, даровав ее младшему сыну обширные земли на Ямайке, которые тот возделывает на таких благоприятных условиях, что ценность их с каждым днем возрастает. Его брак с некой испанской дамой еще более упрочил связь его с испанским правительством и его интересами, но совсем недавно, имев несчастье лишиться жены, он внял мольбам матери побывать во Франции, и его приезда ждали с часу на час. Она так увлеклась своим повествованием, что уже не помнила о моей усталости. Однако мисс Сесил напомнила ей, что час поздний, и нас препроводили в великолепные покои.

Лорд Лейстер мимоходом упомянул о справедливом возмущении, поначалу возникшем у него. Вскоре он задремал, но мне еще не спалось. Новые планы будили мою фантазию и гнали от меня сон. Образы, более пленительные, чем те, что являлись мне после отъезда из замка Кенильворт, оживляли мою душу.

— Да, мой Лейстер, — говорила я, с нежностью прикасаясь к руке моего спящего возлюбленного, — тебе не придется более терпеть ради меня опасности и унижения. Недосягаемые для наших недругов, мы можем теперь смеяться над их бессильной злобой.

Ах, тщеславие и самоуверенность! Смертельная западня в этот самый миг готовилась захлопнуться вокруг моего сердца, острие муки было нацелено в него сквозь броню безопасности. Увы, сударыня, эта ночь, сулившая мир и покой, перевернула всю мою жизнь вследствие несчастья, которое заслонило собой все другие. Как вспомнить мне то, что произошло, и сохранить достаточно сил, чтобы описать это? Впадая в мягкое забытье, что предшествует сну... (Ах, отчего не погрузилась я в вечное забытье? А мне суждено было играть роковую роль в судьбе всех, кого я любила: моим плачевным жребием было притягивать тот удар, что отсекал их от всего, кроме моей памяти, и — о! — как горестно оплакивать всю жизнь ошибки слишком нежного сердца!) Погружаясь, как я уже сказала, в сон, я вдруг услышала неясный шум в комнате. Очнувшись в страхе, который привычка сделала почти бессознательным, я разбудила лорда Лейстера. Он резко отдернул в сторону полог, и в невыразимом ужасе, при слабом огоньке светильника, я увидела толпу вооруженных людей, один из которых властным голосом приказал ему сдаться на милость королевы Англии. При этих роковых словах душа моя помертвела, но милорд, не удостаивая его ответом, выхватил шпагу, всегда лежавшую у него под подушкой, и надменно повелел им покинуть комнату. Когда они подступили, лорд Лейстер направил шпагу в грудь ближайшему, и тот, мгновенно отпрянув, толкнул под руку своего сотоварища. Смертоносная вспышка, оглушительный звук, упавшая шпага — все, все подтвердило мою участь: лорд Лейстер, которого я боготворила всей душой, который был мне дороже всего на земле и — увы! — едва не дороже всего на небесах, упал мне на руки в предсмертном содрогании³². Лишь миг погибели всего сущего, в свой назначенный срок, мог бы затмить собою потрясение этой минуты. Ужасно было и смятение, охватившее этих негодяев при столь непредвиденном повороте событий. Неверное пламя принесенного ими светильника слабо освещало любимые мною черты. Последним усилием он поднес мою руку к губам и расстался с жизнью у меня на груди.

Как передать словами отчаяние моей души? Словно падший ангел, я была низвергнута с небес прямо в ад и потому, вместо рыданий и сетований, погрузилась в ужасное безмолвие. Горе было слишком велико для слез и жалоб. Неподвластная страху, я наконец в отчаянии призвала его убийц вновь соединить тех, кого они разлучили. Я омочила грудь алой кровью, что струилась еще из его груди, и молила Бога и людей положить конец моей жизни. Увы! Тот, кто был средоточием моих надежд, страхов, забот и желаний, холодел на глазах несчастной, обреченной пережить его. При появлении леди Мортимер мое горе обратилось в исступленное безумие, и на много дней я обрела избавление от мук.

Сознание озарило мою истерзанную душу, словно свет, мерцающий в хаосе. Неясное воспоминание о том, кем я была раньше, возникло прежде воспоминания о том, кто я сейчас. Я смутно узнала слабую руку, которой отдернула в сторону полог. Я находилась в тесной келье, свет скупо сочился в нее сквозь небольшое окно с цветными стеклами. Бессознательно мои губы прошептали имя Лейстера... Тщетно... Лишь собственный голос коснулся моего слуха, и одинокая темница, в которой я оказалась заключена, наполнила меня таким могильным холодом, что даже закрыть глаза было хотя бы временным облегчением. Мысли лихорадочно сменяли одна другую и вдруг, в один миг, сложились в ужасную правду, сверкнувшую перед моим мысленным взором. Словно я вновь была на роскошном ложе, из мирного приюта любви в мгновение ока превратившемся в смертный одр, вновь ловила этот последний взгляд, неизгладимо запечатлевшийся в памяти, вновь чувствовала, как сердце мое холодеет вместе с кровью, потоками хлынувшей из его сердца. Я рванулась в безумном отчаянии и, ломая руки, простонала его имя таким душераздирающим голосом, что пробудилась приставленная ко мне изможденного вида сиделка, спавшая у изножия моей постели на походной кровати, которую я не сразу заметила. Торопливо подходя ко мне, она бормотала что-то, мне непонятное.

— Боже! — воскликнула я, пораженная при виде ее облачения (мне никогда еще не приходилось встречать монахинь). — Где я? Неужели в Убежище и его прежние обитатели вышли из могилы, чтобы облегчить и скрасить мое одиночество?

— Иисус-Мария! Неужели к бедняжке никогда не вернется рассудок? — Она говорила на французском, который я понимала с большим трудом.

— Ах, нет, — продолжала я, сама отвечая на свой вопрос. — Этот роковой для меня язык — подтверждение всех ужасных воспоминаний. Так ответь же мне, ты, что причастна (не знаю почему) к моей судьбе: где, где мой супруг? Быть может, то, что вспыхивает перед моим мысленным взором, лишь порождение блуждающего в потемках разума, а супруг мой жив?

Она потупила взгляд, тихо промолвив:

— Да, бедное мое дитя, судя по этому вопросу, сознание вернулось к тебе.

— О, тщетная надежда! — вскричала я, заливаясь слезами и вновь перейдя на свой родной язык. — Но, живой или мертвый, он — все, о чем я прошу. Верните его, верните его мне! Дорогой моему сердцу, священный долг связывает меня даже с его прахом. Отведите меня к его останкам — ведь они теперь все, что у меня есть, — и позвольте без помехи плакать над ними.

Она пожала плечами в знак того, что не вполне понимает мой язык, и, осенив себя крестом, предрекла мне вечную погибель, если я и далее буду думать о еретике, который совратил меня с пути истинной веры и который вследствие этого стал устрашающим примером возмездия. Она призвала меня склониться перед Пресвятой Девой, которая столь милосердным наказанием возвращает меня католической Церкви. Да, Лейстер, святой мученик, в ослеплении своей нетерпимости она осмелилась назвать твою смерть милосердным, наказанием. Негодование бурными толчками погнало по моим жилам кровь, до того, казалось, мертвенно застывшую от горя. Я дала выход всей своей душевной муке; с яростным презрением отреклась я от ложной веры своих предков, оплакала — слишком поздно — доверчивость, внушенную мне моей собственной верой, прокляла жестокую и вероломную леди Мортимер и потребовала вернуть мне свободу — все это с таким пылом, что монахини были удивлены и растерянны. Увы, я поняла в ту же самую минуту по тому, как увеличилось их число вокруг моей постели, что угрозы и мольбы будут одинаково тщетны. Мать настоятельница приблизилась и властным и решительным голосом объявила мне, что леди Мортимер на правах родственницы всецело доверила им заботу и попечение обо мне в надежде, что их благочестивыми усилиями я вновь обрету рассудок и религиозные принципы и что наилучшим применением моему рассудку как раз и будет постараться вернуться к этим принципам, вместо того чтобы предаваться праздным сетованиям об утрате, которая одна только и могла обратить мою душу к спасению. Они называли моего благородного мужа, которого отняла у меня нетерпимость их вероучения, еретиком, изгоем общества, негодяем, недостойным погребения. Я слушала молча, но душа моя не безмолвствовала. Я взывала ко Всевышнему и знала, что Он не оставит меня. О, как ужасно заклеймит Он в грозный день возмездия фанатичных диктаторов в религии!

По счастью, они понимали мою речь хуже, чем я их, и это, быть может, спасло меня от сурового содержания, которое разрушило бы мое здоровье так же, как был разрушен душевный покой.

Вам покажется странным, сударыня, что я сумела пережить эти нескончаемые и разнообразные несчастья, и самое ужасное из них — утрату моего возлюбленного мужа. Я сама поражаюсь этому и могу объяснить свою физическую и душевную выносливость лишь тем, что страдания мои были непрерывны. Усталость сменялась еще большей усталостью, мучение — еще более тяжким мучением, для жалоб и сетований не оставалось места — они прерывались то крайним изумлением, то необходимостью действовать, которая сообщает быстроту решений всякому уму, кроме самого беспомощного, и не дает воли унынию. Горе, берусь утверждать, исходя из собственного печального опыта, не может стать смертоносным, пока не заставит умолкнуть и не сосредоточит на себе все иные страсти. Оставшись наконец в печальном обществе собственного сердца, я обрела время для размышлений. Лишившись лорда Лейстера, счастья, возможности отмщения, лишившись имени, состояния, всех радостей жизни, всех прав в обществе, погребенная заживо еще до того, как прах моего супруга обрел место последнего упокоения, я в изумлении взирала на судьбу свою. Часто, истомленная страданиями, думала я о том, чтобы расстаться с жизнью, которая мне более не дорога, и спокойно последовать за лучшей частью своей души. Увы! Нерожденное дитя, бывшее причиной всех недавно грозивших мне опасностей, снова и снова призывало и побуждало меня и далее сносить эти страдания. Да, драгоценное напоминание о моей любви, единственное свидетельство былого счастья, последняя ветвь могучего древа Дадли, со вздохом подумала я, мой долг — дать тебе мучительное благо существования, мой долг — защитить доброе имя твоего благородного отца. Я знаю тайную, гнусную политику Елизаветы и не сомневаюсь, что она избежит малейшего осуждения, если только не появлюсь я, а я — разве предам я, о Лейстер, тебя, живого или мертвого? Разве та, для которой ты всем пожертвовал, допустит, чтобы твоя честь, твое богатство, твоя жизнь были бесследно уничтожены, разве не предпримет она хоть малое усилие, чтобы спасти то из них, что еще возможно спасти? Нет! И если мщение — это та малость, что осталась у меня, я сберегу эту малость. Господи, не допусти сбыться жалким и поспешным ожиданиям моей недостойной родственницы, помоги мне увезти из этой неосвященной могилы благородные останки моего возлюбленного, чтобы они поразили запоздалым раскаянием и безысходным стыдом Елизавету, и тогда... О! Тогда позволь мне передать младенцу, чье движение я чувствую в себе, ту жизнь, под бременем которой я не желаю более изнывать!

Чтобы осуществить вполне свой сложный замысел, я сочла совершенно необходимым подавить, хотя бы отчасти, свои истинные чувства, и, повинуясь требованиям притворства, от которого отвращалась душа моя, я выразила желание свидеться с женщиной, бывшей в моих глазах, если не считать Елизаветы, ужаснее всех живущих на земле людей. Эта просьба породила у монахинь надежду на мое скорое обращение, и их обхождение со мной стало немного сердечнее. Я узнала от них, что негодяи, лишившие дни мои покоя и радости, объясняли произошедшее только несчастной случайностью и утверждали, что не имели иных поручений, кроме как препроводить лорда Лейстера в Англию; совершалось же это столь скрытно, что явно указывало на отсутствие у них законных полномочий. Все происходило в такой глубокой тайне, что и замысел и исполнение остались неизвестны стражам порядка. Чтобы избежать огласки, тело лорда Лейстера было незамедлительно перенесено во внешнюю усыпальницу при монастырской часовне, там забальзамировано и приготовлено к отправке в Англию, вслед за королевским повелением, которому эти люди, по-видимому, только и подчинялись. Драгоценности и деньги, принадлежавшие и лорду Лейстеру, и мне, когда мы въезжали в роковые для нас руанские ворота, казалось, исчезли вместе с ним; ничего не было известно и о размещении тех сумм, о которых я упоминала, и я убедилась, что из богатства, мне некогда обещанного, я унаследовала только вдовье покрывало.

Так как я терпеливо сносила религиозные наставления и проповеди монахинь, а также многочисленных монахов, объединивших усилия с ними, чтобы добиться моего обращения, леди Мортимер через несколько дней согласилась повидаться со мной, дабы самой судить о результатах их стараний. Эта дерзкая женщина полагала, что своим визитом оказывает мне снисхождение, и едва удостоила меня протянутой руки, от прикосновения которой я содрогнулась. Не замечая моей бледности, моего состояния, моего монашеского облачения, она спокойно беседовала с сестрами и монахами, а я продолжала лить слезы, не остановимые никаким человеческим усилием. Спутник леди Мортимер, в котором я угадала ее младшего сына, заговорил со мной языком сочувствия. Чуждый религиозному фанатизму матери, он отзывался о моем несчастии как о тяжелой трагедии, а о лорде Лейстере — как о человеке, чья гибель достойна глубочайшей скорби, и был безутешен оттого, что, задержавшись в пути, прибыл, к несчастью, слишком поздно, чтобы предложить нам свою помощь. Говорил он по-английски. Его слова, тон, его английская речь проникли мне в душу, и в ней зародилась слабая надежда, которая и помогла мне вынести последовавший затем разговор. Леди Мортимер обратилась ко мне в манере одновременно навязчивой и высокомерной и разговаривала со мной как с неразумной девицей, которая непрестанно приносила в жертву слепой и непростительной страсти все то, к чему ее обязывали требования религии и морали. Она утверждала, что я одна повинна в мученической гибели моей матери, что на мне лежит этот неискупимый грех; с ужасом говорила о беззаконном союзе, который, поскольку он не санкционирован Папой, не может, в ее глазах, считаться браком, и чрезвычайно гордилась тем, что столь блистательно задумала свой план разлучить нас. Как оказалось, сведения о нашем местонахождении были переданы ею Елизавете, которая настояла на тайной выдаче лорда Лейстера ее посланцам. Это требование леди Мортимер приняла с радостью, видя в исполнении его самый легкий и надежный способ вернуть меня в лоно католической Церкви. План захватить лорда Лейстера среди ночи принадлежал, как она признавала, ей: в такое время ни он, сопротивляясь, ни я, пытаясь следовать за ним, не смогли бы поднять тревогу, которой она более всего опасалась. Свою вину в кровавых последствиях этого предательства она отрицала, но при этом не выразила ни малейшего сожаления по поводу случившегося. «О, грех бездействия, — мысленно негодовала я, — о, гнусный сговор! Не имея смелости совершить дурное дело, но зная о нем заранее, разве менее ты виновна, если не предотвратила его? Законы Англии здесь невластны, и лорд Лейстер был им неподсуден, так отчего был он завлечен и убит — убит под кровом, который родство и гостеприимство должны были освятить вдвойне? Отчего, если даже самый убогий постоялый двор предоставил бы ему защиту?»

Так как на ее речи я отвечала лишь слезами и вздохами, она призвала монахов присоединиться к ее многословным увещеваниям: мне обещали представить меня всем сторонникам моей матери, поставить во главе английской католической партии, лишь только я добровольно раскаюсь в содеянных ошибках; если же я буду упорствовать в них, то, предваряя Божий суд надо мной, она решила покарать мое отступничество строгим заточением в тех стенах, что сейчас меня окружают. Ослабевшая и подавленная, я обещала все обдумать и с трудом добилась исполнения единственной просьбы, которую дерзнула высказать: мне предоставили печальное право плакать над гробом лорда Лейстера.

Мне было нетрудно обнаружить за завесой притворства, спеси и фанатизма сильнейшую озабоченность. Соглашение о выдаче лорда Лейстера оскорбляло те самые законы, что защищали леди Мортимер, и перед ними ей пришлось бы держать ответ, стоило ее намерению обнаружиться. Когда же к этому добавилось его убийство, убийство среди ночи, в городе, населенном преимущественно гугенотами, она оказалась в опасности, которую едва ли осмеливалась себе представить. Фанатическая вера, сделавшая ее столь популярной среди католиков, в этих обстоятельствах служила ей защитой, так как, связанные с нею общей угрозой и единством религиозных принципов, они готовы были на все ради ее безопасности. С каждым днем я все более утверждалась в своем мнении, а непреложность выбора — склонить меня на свою сторону или похоронить заживо — побуждала монахинь проявлять заботу и снисходительность с тех пор, как я, по их убеждению, стала прислушиваться к их речам.

Опасаясь пробудить во мне оскорбленные чувства и оживить предубеждения отталкивающим видом мрачного подземелья, где находилось тело лорда Лейстера, но при этом не осмеливаясь перенести прах нечестивца в свою часовню, монахини принялись украшать его временную усыпальницу напыщенно-мрачными принадлежностями похоронного обряда. Ах, то была тщетная попытка превратить мучительную тоску в печаль! Могут ли полуночные свечи, траурные завесы и черные страусовые перья дать облегчение взору, который напрасно ищет единственный желанный ему предмет? Могут ли они утешить сердце, сдавленное железной рукой несчастья? Разве могут молитвы смертных обещать бессмертное блаженство и разве могут жалкие самозваные святоши подкупить Всемогущего, сравнившись с Ним в щедрости милосердия? Нелепое заблуждение! — Такими мыслями отозвались во мне все их восторженные разглагольствования, а назойливо осаждая меня в столь неподобающий момент, они лишь укрепили мои колеблющиеся религиозные принципы. Над гробом лорда Лейстера я дала в глубине души обет — торжественный и необратимый — не знать иного Бога, кроме Бога его веры, и не искать Его иными путями. И ты, о возлюбленный мой, был при этом, но не со мною. Никогда более взор мой не упьется радостью, встречая ясные лучи твоего взора, никогда более душа моя не сольется с твоей в едином потоке восторженных речей, что так часто давали мне силу терпеть жестокие превратности судьбы! Ах, нет! Ты, ты один непостижимо преобразился в мое величайшее горе, и под хладною гробовою доской, скрывшей драгоценный прах, покоится душа твоей несчастной вдовы.

Тщетно пыталась я расспрашивать о мисс Сесил. Монахини утверждали, что лишь из моего бреда знают о ее существовании, а леди Мортимер неумолимо отказывалась сказать мне, жива ли она. Я всей душой оплакивала утрату единственной подруги, которая могла бы, разделив мое горе, смягчить его. Смерть даровала ее любви права, не уступающие моим, и сердце мое часто склоняло меня к мысли, что лишь те, что любили лорда Лейстера, могут достойно оплакать его.

Господин Мортимер вскоре сделался посредником между мною и своей матерью. Отчаявшись тронуть ее безжалостную душу, я использовала каждую минуту своего одиночества, чтобы подчинить себе душу ее сына. Медленно и постепенно я раскрывала пред ним свои мысли, медленно и постепенно он стал к ним прислушиваться — однако он слушал меня. Ежечасно страшась, что тяготы мои возрастут с появлением на свет несчастного младенца, ради которого я претерпела нескончаемую череду бед, что монахини в своем благочестивом усердии могут, как только он родится, вырвать его из моих слабых рук, чтобы удержать меня и принудить к обращению, я вдруг почувствовала, как в душу мою проникло новое ужасное опасение. Я не могла не видеть, какие чувства побуждают господина Мортимера помогать мне, но, вынужденная добиваться свободы любыми средствами, я делала вид, что не замечаю той нежности, о которой слишком многие обстоятельства не позволяли ему заявить открыто. В несколько дней он принял решение и вскоре известил меня, что нанял английское судно, матросы которого будут его единственными помощниками. Как медленно угасает надежда и, о, как быстро она возрождается! Побуждаемая нетерпеливым желанием бежать, я даже свое горе поставила на службу ему и испросила у монахинь согласия на ночные бдения в усыпальнице над гробом лорда Лейстера (этот печальный обряд разрешался их религией и не запрещался моей). Мортимер объяснил мне, что проникнуть туда проще, чем во внутренние монастырские покои. В свое время он сам руководил переносом туда моего погибшего возлюбленного и полагал, что это самый легкий путь для побега, если вообще не единственный.

Таким образом провела я несколько предшествующих побегу ночей — всякий раз в сопровождении новой монахини, дабы усыпить подозрения, если таковые возникнут. Какие стремительные, многочисленные и многообразные чувства обуревали меня перед назначенным часом! Каждый взгляд, казалось мне, проникал в глубь его замысла, каждое сердце порывалось ему противодействовать. Мне не удалось добиться разрешения остаться над гробом в одиночестве, и я дрожала при мысли, что спасители появятся, прежде чем мою унылую спутницу отзовут прочь или что мне понадобится силой помешать ей поднять тревогу. По счастью, ночь выдалась очень холодная, и, заметив, что монахиня не участвует в моих молитвах, я посоветовала ей удалиться в келью и вернуться ко мне по окончании заутрени. Испытывая отвращение к своей миссии и уже закоченев от холода, она угрюмо согласилась и оставила меня наедине с гробом лорда Лейстера, моего погибшего избранника.

— О, навечно дорогой и горько оплакиваемый, — со вздохом молвила я, опускаясь на колени и обращая свои слова к безответной крышке гроба. — Не о себе так заботится твоя Матильда. Восстановить твою честь, вернуться на ту драгоценную землю, что была когда-то частью тебя и частью которой ты вскоре станешь, — это все, для чего мне теперь потребна свобода.

Последовало ужасное молчание, нарушаемое, казалось, только биением моего сердца. Не замечая эмблем смерти, которые смущают умы счастливых, я страшилась лишь живых. Колокол пробил двенадцать раз, звуки эти сигналом отдались в моем сердце. Скрежет из отдаленной части подземелья достиг моего слуха, где-то открылась дверь, послышались шаги, открылась еще одна дверь. Я оказалась в окружении своих спасителей, и слабая искра радости пронизала мое застывшее тело, когда я подняла голову от гроба лорда Лейстера.

— Бежим, прекрасная Матильда! — в нетерпении воскликнул Мортимер, схватив меня за руку и пытаясь поднять с колен.

— Постойте, великодушный друг, и выслушайте меня, — ответила я с твердостью. — Вы спасете меня лишь наполовину, если оставите здесь прах моего супруга. Можно ли разлучить скупца с его сокровищем? Он предпочтет смерть на груди своих богатств. Здесь скрыто все, чем я владею. Возьмите его с собой или похороните меня вместе с ним, ибо никогда, клянусь именем Того, пред чьим взором был заключен наш союз, никогда, живая или мертвая, я с ним не расстанусь.

Раздосадованный столь неожиданным требованием, он указал мне на трудность и опасность предприятия с резкостью, какой я от него не ждала, но, так как время и место не позволяли долгих споров, а я была непреклонна, он в конце концов приказал матросам нести гроб. Они повиновались приказу лишь потому, что фигурально использованные мною слова о «сокровище» поняли буквально. Связанная с лордом Лейстером узами, неподвластными смерти, я всегда ощущала его присутствие как защиту и сейчас с неусыпным вниманием следила за своими спутниками, убежденная, что они готовы в любую минуту избавиться от столь тяжкого бремени.

Меня быстро доставили к берегу Сены, где ждала лодка, и, так как прилив благоприятствовал нам, мы вскоре добрались до корабля значительных размеров, и он тотчас снялся с якоря. Взволнованная сотнями воспоминаний, я едва ли вспомнила о Мортимере до той минуты, когда заметила, что корабль идет полным ходом, а он все еще на борту. Мне представлялось делом решенным, что он оставит меня, как только я окажусь в безопасности. Я напомнила ему об этом обещании.

— Я оставлю вас, прекраснейшая из женщин, — воскликнул он, пылко сжимая мою руку, — как только вы окажетесь в полной безопасности, если вы все еще будете столь жестоки, что пожелаете этого. Но как могу я покинуть вас сейчас? И как могу я остаться в стране, где ради вас преступил самый священный закон и где меня ждет заслуженное наказание?

Мне следовало бы счесть его ответ убедительным, но его буйная, хотя и скрываемая, радость, его неукротимый пыл наполнили мое сердце ужасом и лишили мою свободу душевного покоя.

В каюте, куда он меня проводил, я увидела женщину, приставленную ко мне для услуг. Она настоятельно рекомендовала мне отдых, которого я так долго была лишена. Несчастья, от которых мне удалось спастись, и те, что еще угрожали мне, лежали на душе тяжким бременем, и, желая отвлечься от пугающих предчувствий, я вступила со служанкой в беседу на обыденные, житейские темы. К крайнему своему удивлению, я узнала, что она повитуха и что у нее готово все необходимое для ожидаемого младенца. Мне следовало бы обратиться мыслями к этой нежнейшей из обязанностей, но роковое сомнение, зародившееся в моем сердце, заставило отступить все благородные чувства. Увы, скоро оно перешло в уверенность. Неподвластная смерти любовь, которая побудила меня настоять, чтобы гроб с телом лорда Лейстера был помещен в отведенную мне каюту, поначалу, казалось, вызывала у Мортимера ужас, обычный для слабохарактерных людей или людей с нечистой совестью при виде такого страшного напоминания; но за несколько дней он свыкся с ним. Страсть, которой он более не скрывал, заставляла его беспрестанно искать моего общества. Ни мертвец, еще не преданный земле, ни траур, облекающий не только мое тело, но и измученное сердце, ни печальные обстоятельства моего вдовства — ничто более не служило ему преградой. Я видела ясно, что он считает меня своей собственностью и лишь ждет, когда здоровье вернется ко мне, чтобы заявить о своих беззаконных притязаниях. Какие бездны страха разверзались перед моею робкой душой! Я видела себя всецело во власти этого человека, лишенной надежды на людское участие, не ждущей помощи ни от кого, кроме Всевышнего.

— О Всемогущий, — вздыхала я, поднимая к небесам взор, затуманенный слезами, — Ты, чье вездесущее дыхание правит этим волнующимся простором, даруй мне в нем спасение или могилу!

Перед моей каютой располагался узкий балкончик, куда я иногда выходила подышать свежим воздухом. Как-то вечером мое раздумье, подобное только что описанному, было прервано звуками женского пения. По изысканности исполнения и мелодичности голоса я поняла, что это не могла быть моя невежественная служанка, о присутствии же на корабле другой женщины было неизвестно. Охваченная удивлением и любопытством, я вся обратилась в слух. Я узнала мой любимый гимн, гимн столь проникновенный, торжественный и возвышенный, что покоренная душа устремилась следом за ним к небу. Голос запел о смерти, и некий тон его, низкий, траурно-скорбный, коснулся моего трепещущего сердца, и оно замерло. Громкое восклицание — имя Роз — вырвалось из моей груди. Послышался звук падающего тела, пение оборвалось. Безумным вихрем я устремилась на палубу и громко потребовала у ошеломленного Мортимера вернуть мне утраченную подругу. Захваченный врасплох, он не решился долее обманывать меня и открыл дверь каюты, расположенной прямо над моей. Ах, какая буря чувств охватила меня, когда я кинулась поднимать горячо любимую, горько оплаканную подругу мою по судьбе! Медленно она возвращалась из беспамятства, вызванного неожиданностью. Множество общих воспоминаний окрашивало радостью наше обретение друг друга, но не менее было воспоминаний, убивающих всякую радость. Наконец наши объятия и слезы утихли. Как только мы остались одни, я расспросила ее, что произошло с нею за время нашей разлуки, за время, столь страшно и бесповоротно изменившее наши судьбы.

— Разбуженная всеобщим смятением, последовавшим за роковой случайностью той ночи, что разлучила нас, — рассказывала прекрасная Роз, прерывая свой рассказ рыданиями, — я требовала возможности видеть вас, мой друг, требовала с неистовой горячностью, но тщетно. Человек, бывший, как я скоро поняла, сыном леди Мортимер и скрывавшийся в доме, когда мы туда приехали, вскоре вошел в мою комнату и приказал сопровождавшим его людям доставить меня на борт корабля, на котором он приплыл с Ямайки. Слезы и мольбы были бесполезны. Под покровом ночи меня вывели на берег Сены и в лодке перевезли на корабль, где я оказалась в заточении без малейшей надежды свидеться с вами. Вскоре я узнала из грубых шуток матросов, что их хозяин — бесчестный негодяй во всем, в особенности же в отношении женщин. Всякой надежды на побег меня лишило то, что я имела несчастье приглянуться капитану, которого до сих пор удерживал лишь страх перед Мортимером. Я поняла, что корабль готовится отплыть на Ямайку, как только примет на борт новый груз. Однако я видела, что погрузка окончена, но паруса не поднимают. Это вселило в меня надежду на благодетельное вмешательство Провидения. Увы! Могла ли я вообразить, что в это время и вы были вовлечены в столь же безнадежное, бедственное положение? Судите же теперь, о несчастный друг мой, — заключила мисс Сесил, — какая судьба ожидает нас обеих. От бесстыдных притязаний вашего кузена меня избавляет только то, что это низменное сердце сменило предмет своих посягательств, а меня, как менее ценную добычу, оставило своему недостойному сотоварищу. Той милости приличия; которую Мортимер до сей поры соблюдал в отношении вас, после нашей злосчастной встречи придет конец. Он теперь знает, вне всяких сомнений, что вы осведомлены о цели нашего путешествия, а как свыкнетесь вы с этой мыслью? Остров, к которому мы держим путь... еще находится в руках нескольких поселенцев, и сила — едва ли не единственный их закон, ему же, без сомнения, нет нужды и в этом законе, поскольку он решается пренебрегать всеми остальными. Никогда более не различит мой тоскующий взгляд мирных и прекрасных берегов Англии, которые так рада была я потерять из виду. К иному были тогда прикованы мои глаза, и разгневанные Небеса покарали меня, призвав его к себе.

Как, как выстоять перед мертвящей силой отчаяния, если бы связанное чувство любви и преданности не восставало из глубины его и не поднимало душу над человеческой слабостью! Хотя собственные мои обстоятельства были не менее плачевны, сделав мужественное усилие над собой, я решила успокоить и утешить Роз и, осторожно подготовив ее нежное и кроткое сердце к предстоящей роковой встрече, повела ее в свою каюту. Ах, какая любовь изливалась из наших глаз и сердец на хладный прах!

Мисс Сесил не ошиблась в своих суждениях: бесчестный Мортимер более не видел нужды скрывать свои намерения и беспрестанно преследовал меня разнузданными и самонадеянными речами о своей страсти. Он знал, что я всецело нахожусь в его власти, и полагал, что своим намерением жениться оказывает мне высокую честь. Даже в такое время он глумился над всем, что предписывают природа и людской обычай. Мисс Сесил подвергалась не менее упорным домогательствам его товарища, грубого и необузданного, как та стихия, в которой он существовал. Оба они так часто наведывались в нашу каюту — даже в часы, отведенные для сна, — что мы едва ли могли считать ее своей. Беспрестанные столкновения, порождаемые такой обстановкой, часто повергали нас в отчаяние, и тогда молча вглядывались мы в бездонную пучину, гадая, не в ней ли обретем последнее ужасное пристанище.

Среди этих терзаний пробил назначенный час и природа содрогнулась в мучительном усилии. В этот ужасный миг я утратила всякое чувство страха и предалась в руки Творца, моля Его призвать к себе исстрадавшуюся душу, чьи стенания так давно доносятся к нему, вместе с душой беспомощного младенца, пронзившего мое сердце своим первым слабым криком. Как только позволили мои малые силы, мне подали дочь, мою дорогую дочь, рожденную без отца, которая, вступая в жизнь, не ведая еще о своей беде, казалось, уже оплакивала ее. Чувство острое, новое и неожиданное овладело мною, чувство столь сладостное, столь сильное и столь святое, что мне стало казаться, будто до этой минуты я не знала любви. Слабыми руками прижимая ее к груди, я горячо молила Всевышнего одарить ее всеми благами, которых она, неведомо для себя, лишила меня, а сердце мое омывало ее слезами нежности. Природа, могущественная природа, каким благоговением исполнилась я перед твоими законами! На какую вершину счастья ни привела бы нас судьба, всегда в блаженство вплетается печаль, очищая душу грустным сознанием своего несовершенства. В какую глубину отчаяния судьба ни погрузила бы нас, всегда луч божественного света озарит слабую, бренную нашу оболочку, высветив и возвысив ее страданья.

Пока взор мой с жадной, неутолимой нежностью был прикован к новорожденному херувиму, пока я до боли в глазах всматривалась в детские черты, отыскивая в них сходство с несравненной красотой отца, пока воображение мое, пронизывая завесу будущего, соединяло все мыслимые совершенства красоты и ума и наделяло ими мою дочь, все чувства, доступные человеку, возродились и слились воедино в этом новом для меня чувстве. О надежда, сладостная замена счастья! Золотые вспышки ее то и дело озаряют душу, как свет озаряет мир Господень, пробуждая все живые законы бытия и даруя им новую силу. Повинуясь ее властному зову, из темных, унылых могил своих восстают угнетенные страданием сердца и, подобно цветам, отряхнув тяжелую росу печали, медленно возвращаются к привычному существованию. Тот, кто умудрен печальным жизненным опытом, уже не дерзает присвоить себе безусловное право на драгоценный предмет своих желаний, но кротко принимает дарованную ему радость, равно готовый насладиться ею и смиренно от нее отказаться. К этому строю мыслей, который был порожден мгновенно укоренившейся в душе моей материнской привязанностью, я пыталась приобщить мою дорогую несчастную подругу. Увы, старания мои были напрасны. Скорее удивленная тем, что я смогла найти утешение, чем склонная принять его от меня, она постепенно утратила ко мне доверие, лишиться которого мне было нелегко, и предалась холодному и угрюмому отчаянию, разрушающему все моральные опоры. Скоро любые мольбы и доводы, обращаемые к ней, стали бессильны. Порой, очнувшись от тайных мыслей, к которым я не имела доступа, она горестным вздохом отклоняла мои увещевания, а дальнейшие мольбы вызывали у нее явное отвращение. Время от времени она вынуждена была покидать каюту (иначе, даже при моем нынешнем положении, мы не смогли бы избавиться от незваных посетителей) и выслушивать ненавистные ей речи беззастенчивого поклонника. Когда бедная девушка возвращалась, мне часто казалось, что рассудок ее мутится: беспричинное лихорадочное веселье внезапно сменялось мрачностью и отсутствующим видом. С ужасом наблюдала я эти смены настроений, страшась той минуты, когда грубое требование преследователя поставит ее перед роковым выбором. Увы! Страх мой был не напрасен. Как-то вечером, после одного из таких разговоров, я заметила, что она встревожена сильнее обычного. Ни мои уговоры, ни проливной дождь не могли заставить ее покинуть балкончик перед дверью каюты, который она час за часом мерила усталыми шагами. Наконец ненадолго задремав, я почти тут же пробудилась, когда она вошла в каюту. При свете тусклого фонаря я видела, как она медленными, неверными шагами приблизилась к последнему приюту лорда Лейстера. Опустившись на колени перед гробом, заключившим в себе ее сокрушенное сердце, она прижала руки к груди жестом безутешного горя. Спутанные белокурые волосы в беспорядке рассыпались по ее плечам и груди, тяжелые от влаги полуночного дождя, вздрагивая в такт биению сердца. В намокшем белом одеянии, складки которого широко раскинулись по полу вокруг нее, она казалась столь совершенным образом скорби, что я оцепенела. Я пыталась заговорить с ней, но лишь слабый возглас вырвался у меня. Звук этот на мгновение нарушил ее каменную неподвижность: она вздрогнула и огляделась по сторонам с той остротой восприятия, которая сопутствует расстроенному воображению, затем с тяжелым вздохом снова погрузилась в себя. С неистово бьющимся сердцем я вскрикнула снова, я выговорила ее имя. Она приподнялась; губы ее шевельнулись, словно пытаясь разорвать гнетущую тишину этой минуты, но она так и не произнесла ни звука... Изумление, ужас, неподвижность смерти сковали меня. Она поднялась одним легким движением, хотя все тело ее содрогалось от любви и муки, и устремила пристальный и долгий взгляд на мое искаженное горем лицо, потом торжественно подняла руку в знак последнего прощания и выскользнула из каюты. Не в силах пошевелиться, я сквозь рев стихий истерзанной душою различила ужасный всплеск, с которым она погрузилась в морскую пучину. Нечто неописуемо, невыносимо давящее надвинулось на меня, и сознание мое угасло.

Сколько миновало времени, прежде чем ленивая служанка пришла мне на помощь, не знаю, но следующие один за другим припадки, сопровождаемые опасными судорогами и изнурительной лихорадкой, казалось, в любую минуту сулили мне, по воле Провидения, то избавление от страданий, которое моя бедная Роз решилась обрести сама. Ее ли роковой пример, мои ли страдания повлияли на моего мучителя, но его домогательства прекратились. В те короткие промежутки, когда ко мне возвращалось сознание, он осуждал собственное поведение, давал торжественные зароки отвезти меня на родину и умолял бороться за свою жизнь, если не ради себя самой, то ради моей дочери. Увы, дитя мое! Когда я вновь ощутила на своей щеке твое нежное дыхание, я обвинила себя в том, что пыталась покинуть тебя, я признала печальную необходимость жить. Моя жестокая болезнь лишила малютку природного питания, а всякое иное она принимала с трудом, и на предложение Мортимера окрестить ее я с готовностью согласилась. Обряд состоялся в тот же вечер. Увы, бесценное дитя мое, твое невинное личико не покоилось на подушке дорогого бархата, не осенял его роскошный полог, не стояли рядом знатные восприемники, готовые с радостью и благоговением принять тебя в руки, и за благословением Небес не последовало благословения отцовского. Увы, убогая служанка передала тебя жалкому капеллану при свете тусклого фонаря в тесной каюте, и твоя немощная мать, с трудом приподняв голову, смотрела, как дитя лорда Лейстера, дочь королевского рода Стюартов была крещена и наречена Марией.

Когда я немного оправилась от последствий трагической гибели моей дорогой подруги и от потрясения, вызванного ею, я не могла не восславить справедливость Провидения, с чьей волею несчастная дерзнула соединить собственное решение: я узнала, что в тот роковой вечер безбожный капитан, упав, сломал обе руки, тем самым лишившись возможности далее преследовать ее. Поначалу я увидела в этом горькую насмешку судьбы, но потом душа моя постигла смысл происшедшего, и во всех своих дальнейших поступках я руководствовалась им. Ни разу, с той самой минуты, не дерзнула я уступить безрассудству и отчаянию, решившись терпеливо сносить то, чему не в силах подчиниться. Насколько суровым испытаниям подвергся этот принцип? Часто ли приходилось мне, под гнетом несчастья, помещать между собой и своей судьбою мимолетный образ прекрасной Роз Сесил, которая, ускользнув от моей беспомощной воли, устремилась, незванной, навстречу вечности?

Тщетная надежда возвратиться в Англию, которой поманил меня Мортимер, чтобы добиться моего выздоровления, угасала с каждым днем: переменившийся воздух и разговоры матросов показывали, что конец моего бедственного путешествия близок. И вот я услышала всеобщий ликующий крик: то радостное чувство, что ведомо лишь морякам при виде земли, наполнило все сердца, кроме моего. Неприязненно и мрачно я обратила безнадежный взор на берег, который щедрая рука природы одарила таким плодородием, что человеческий труд казался излишним.

«Ах, как далеки бесплодные скалы и меловые утесы Англии!» — подумала я со вздохом. Я увидела Сантьяго-де-ла-Вега, единственный в ту пору город на острове, и связала свою последнюю надежду с мыслью обратиться за помощью к губернатору. Где мне было знать, что в нетерпеливой жажде заполучить предметы роскоши, в изобилии доставленные сюда моим тюремщиком, жители острова не заметят меня или сочтут чем-то вроде живой рухляди, не заслуживающей внимания? Сидя взаперти в своей тесной каюте, я с чувством глубокого унижения слышала, как пушечные выстрелы и музыка возвестили о прибытии губернатора и его свиты, а потом об их отъезде после обильного угощения. В тот же вечер, пока опьянение удерживало важных особ острова по домам, я была переправлена на берег, посажена в крытые носилки, и рабы Мортимера понесли их на плантацию. Праздные зеваки, которых любопытство собрало вокруг носилок, не обращали внимания на мои мольбы, разглядывая меня с холодной наглостью. Они обменивались замечаниями на непонятном мне языке, и я видела ясно, что моего языка они понимать не желают. С опозданием я поняла, что, явившись перед ними без вуали, я, вероятно, позволила им ложно судить о своей нравственности.

Робкая от природы и угнетенная несчастьем, я утратила всякую способность бороться с судьбой и, лишь вознося мольбы Всевышнему, ожидала ее горестного завершения. Я убедилась, что Мортимер не без основания похвалялся своим могуществом: с безграничной наглостью он теперь требовал моей руки, напоминая мне, что здесь он полновластный хозяин, и вокруг я не видела никого, кто бы осмелился перечить ему. Он имел бесстыдство насмехаться над моим горем, которое сам причинил, и даже кощунственно оскорблять хладные останки моего возлюбленного мужа, на чьи права готов был посягнуть в любую минуту. Воображение мое давно иссякло в поисках средства спасения. Бегство было невозможно в стране, где я не знала ни дорог, ни нравов местных жителей, где не надеялась встретить человека, который пожелал бы и смог защитить меня.

Из испанской прислуги Мортимера многих мне не дозволено было увидеть, те же, что были ко мне допущены, оказались надменны, замкнуты и молчаливы. Вскоре я узнала, что, раболепно исполняя волю хозяина, они тешили свою гордость тем, что безжалостно помыкали рабами, которые, будучи боязливы по природе и запуганы жестоким обращением, казалось, давно утратили желание всех иных благ, кроме блага существования.

Ни слезы, ни вздохи, ни отказы не могли более отвратить или хотя бы отдалить ужасное событие. Мне было дозволено лишь несколько часов побыть в одиночестве, чтобы свыкнуться с мыслью о предстоящей церемонии. Убаюкав и прижав к измученной груди свое улыбающееся дитя, обессилев равно от горя и молитв, я уснула. Во сне я видела себя в том же положении, в каком оставалась наяву, — на земле, подле гроба лорда Лейстера. Вдруг я заметила, что крышка гроба открыта. Я вскочила в нетерпеливом желании увидеть избранника моего сердца. И я еще раз увидела его, хотя и обвитого могильными одеждами; еще раз увидела, как румянец жизни окрашивает мужественное лицо; еще раз эти прекрасные глаза, взгляд которых всегда дарил мне радость, озарили меня своим сиянием. Объятая изумлением и восторгом, я пыталась заговорить — и не могла. Протянув к нему свое новорожденное дитя, свою Марию, я увидела (о, блаженная, хотя и обманчивая, радость!), как сомкнулось вокруг нее кольцо отцовских рук. Восторг этой минуты оказался для меня непосильным: непроницаемая тьма заволокла взор, звуки неземной музыки заглушили все мои чувства. Однако, мгновенно придя в себя, я посмотрела вверх. Увы, лорд Лейстер возносился ввысь, держа в объятиях дочь. Мучительный крик вырвался у меня, я молила вернуть мне дитя и, протянув руку, ухватила край покрывала. Оно обрушилось с таким грохотом, точно наступил конец света, и придавило меня к земле безмерной тяжестью. В этот миг я проснулась. Сердце мое было объято страхом. «Это всего лишь сон, — сказала я себе, — но такой сон, сравниться с которым может лишь ужас приближающейся минуты».

Едва я успела собраться с мыслями, как в комнату вошел Мортимер в сопровождении капеллана и слуг. Пока слуги убирали комнату с католической пышностью, я призвала себе на помощь остатки мужества и обратилась к священнику, готовившемуся совершить обряд, который стал бы насмешкой над исповедуемой им религией.

— Именем того грозного Бога, служению которому вы себя посвятили, выслушайте меня! — вскричала я, упав к его ногам. — И пусть по милосердию своему Он запечатлит в сердце вашем мой горестный протест! После того, как по жестокому умыслу я сделалась вдовой и жертвой предательства, ничто на земле не может дать мне счастья, но вы, вы один можете сделать меня непоправимо несчастной. Всемогущий Господь дал мне силы перенести эти злодеяния (и мне ли судить о Его конечном замысле), но если они довершаются попранием всех законов религии и морали и это зовется браком, и вы как служитель Бога кощунственно дерзаете осуществить этот обряд, то вот, я стою перед вами — покорная несчастию, без надежды и защиты, жертва своего долга! Но, молю вас, выслушайте мое последнее слово. Никаким обстоятельствам не изменить и не согнуть мою волю: обретя власть надо мной, этот погибший человек сможет сделать меня кем угодно, но не своей женой — против этого имени всегда будет восставать моя душа, от него я буду отрекаться до последнего вздоха.

— Несчастное заблудшее создание, — ответил по-французски презренный служитель церкви, — если бы совесть повелевала мне возражать против этого брака, я сделал бы это по иным причинам, чем те, которые приводишь ты. Твое упорство в ереси внушает ужас, и если бы я не надеялся на то, что время и заботы более достойного мужа искоренят твое греховное заблуждение, то не решился бы сочетать тебя браком с сыном Святой Церкви.

— Покоритесь своей судьбе раз и навсегда, — повелительным тоном произнес Мортимер. — И чтобы положить конец вашим надеждам на заступничество Церкви, откровенно признаюсь вам, что именно она отдала вас в мою власть.

В безмолвном изумлении я воздела руки и возвела взор к небесам.

— Не надейтесь, прелестная кузина, — продолжал он с насмешливой улыбкой, — что ваша сентиментальная невинность может справиться с хитростью монахинь. Утомленные вашим упорством, опасаясь побега, они с радостью отдали вас в мои руки ради собственной безопасности.

Он замолчал. Ужасная правда мгновенно открылась мне. «Моя невин-ностъ — ах, нет — мое невежество, — мысленно простонала я, — эта роковая ошибка, что в самой себе несет суровое наказание... Никогда не смогу я простить себе этого непомерного легковерия».

— Моей матушке едва удалось убедить меня, — вновь заговорил Мортимер, — что вас можно будет провести с помощью такого явного сговора: ведь стоило вам минуту подумать, как вы бы поняли — никогда мужчина не проникнет в обитель удалившихся от мира женщин иначе, чем при их попустительстве. А вся эта погребальная мишура лишь позабавила меня в моем торжестве. Разве можно было удержаться от улыбки, видя, как гроб с усопшим супругом следует в свите живого, который захватил робкое сердце, еще не ведающее о том, что оно бьется в руке хозяина?

Не в силах ни высказать, ни подавить жгучее негодование, вызванное этой похвальбой, недостойной мужчины, этим изощренным коварством, я устремила неотрывный взгляд на гроб лорда Лейстера, почти веря, что сейчас Небеса явят мне чудо, воскресив моего единственного защитника. Ненавистный обряд все же начался, как вдруг новое событие словно громом поразило не только меня, но и всех присутствующих. Раздался дикий гортанный вопль, пронзительный и ужасный. За ним последовал всезаглушающий, громоподобный рев мятежа. Смертельная бледность покрыла лицо моего бесчеловечного мучителя, который, как и его сотоварищи, тщетно озирался по сторонам, ища, чем защитить себя. Движимые отчаянием, они ринулись было к выходу, но тут же были сметены толпой разъяренных рабов. При виде свирепых лиц и окровавленных рук я лишилась сознания, но, словно повинуясь высшему повелению, очнулась в тот самый миг, когда Мортимеру был нанесен последний, смертоносный удар и он, шатаясь, сделал несколько неверных шагов и с предсмертным стоном рухнул на гроб лорда Лейстера, так небывало, так незабываемо отмщенного. Окруженная вакханалией смерти во всех ее чудовищных формах, я всякую минуту ожидала собственной погибели, которая, несомненно, настигла бы меня, если бы не заступничество некоего испанца, причастного к заговору рабов: тронутый моей женской слабостью и нанесенными мне обидами, он с рыцарственностью, присущей этой нации, защитил меня и отвел к месту общего сбора, заверив, что там я буду в безопасности. Окаменев от ужаса, я смотрела, как разъяренные рабы носятся взад и вперед, сваливая в свои хижины груды залитой кровью добычи, которую новые убийства ежеминутно множили. Собрав вместе все, что считали разумным сберечь, они стали нагружать это на лошадей и друг на друга, торопясь скрыться в лесной чаще, через которую узкие тропы вели в недоступные укрытия в горах. Моя дальнейшая судьба вызвала много споров на непонятном мне языке. Не раз поднятые для удара руки и налитые кровью глаза сулили мне смерть, но заступничество великодушного Эмануэля неизменно отводило от меня удар. Возможно, однако, его искреннего участия ко мне оказалось бы недостаточно, если бы один из рабов, которого все называли Эймор, внезапно не встал на мою защиту. Он был одним из предводителей мятежа, и его решение положило конец всяким спорам. Лошадей было так мало, что Эмануэль смог раздобыть одну для меня, лишь отдав сотоварищам свою долю добычи, которую ему предстояло везти.

Ярость между тем стала уступать место страху, и сознание вины побуждало мятежников поспешить с отъездом. В путь тронулись около полуночи. В молчании, ошеломленная и подавленная, я размышляла над этой чередой ужасных событий, стараясь не выходить мыслью за пределы настоящей минуты и даже не отваживаясь заглянуть в будущее. Дикие, неизвестные мне люди, в ком притеснения их убитого хозяина выжгли все человеческие чувства, уводили меня и мое дитя в неволю через страну, столь же дикую и неизвестную мне; я находилась в полной власти двух новообретенных покровителей, и безопасность моя зависела от того, насколько ревниво они караулят друг друга, — как внезапно и странно переменилась моя судьба! Однако я смирилась душой перед той силой, которая, со столь примерной справедливостью покарав Мортимера, избавила меня от него, и полагала, что всякое иное несчастье не так велико, как несчастье стать его венчанной женой, ибо это несчастье могла исправить только смерть.

Мы не прошли и малой части своего опасного пути, когда клубящиеся облака над нами окрасились в багровый цвет и моих спутников охватил ужас, неотделимый от чувства вины. Хотя ими и были приняты все мыслимые предосторожности, чтобы скрыть следы разгрома на покидаемой плантации до тех пор, пока сами они не окажутся вне досягаемости, от одной незамеченной и непогашенной искры разгорелся пожар й, перекидываясь с одного строения на другое, охватил богатые, хотя и разграбленные, владения Мортимера единой стеною пламени. Это зрелище вызвало мрачные опасения у беглецов на ночной дороге; мне же оно напомнило о том, что было моей душе ближе и мучительнее. Слезы безмолвно и печально струились по моим щекам, когда я думала о том, что все богатство недостойного соперника стало погребальным костром лорда Лейстера. «Прощай, прощай надолго! — взывала моя угнетенная горем душа. — О, безмерно любимый! О, беспощадно отмщенный! Какая бы судьба ни ждала твою несчастную вдову, позволь ей смиренно повиноваться воле Господа, даровавшего тебе торжество такого погребения!.. Увы! Пройдет лишь несколько часов — и ничто не будет напоминать о твоем существовании, кроме бедного младенца, который тихо вздрагивает в лад биению материнского сердца. Ничья верная рука не отделит пепел оскорбителя от пепла оскорбленного. И все же не надо жалоб, ибо по закону Всевышнего ужасен будет суд над душами, которые в эту страшную минуту покидают свою телесную оболочку».

Я обратилась к Эмануэлю, по-прежнему шагавшему рядом со мной, и попросила его объяснить мне причины произошедшего мятежа и чем отличаются его побуждения от побуждений его сотоварищей.

— Побуждения рабов, — ответил мой великодушный заступник, — подобны их природе — дики и разнообразны, мои же просты: справедливость и любовь. Тиран Мортимер, о чьей судьбе не заплачет ни одно живое существо, утвердился на этом острове благодаря не только благосклонности Филиппа Второго, но и в не меньшей степени благодаря женитьбе на сестре нынешнего губернатора, дона Педро де Сильва. В этом вельможе он встретил родственную душу — человека низкого, алчного, деспотичного и жестокого. И только в одном они различались: Мортимер был по природе смел и предприимчив, дон Педро — осторожен и боязлив. Но бесчинства одного всегда находили защиту в беззакониях другого, и дон Педро, не отваживаясь сам заниматься пиратским промыслом и незаконной торговлей, которые только и могли обогатить человека в те времена, когда лишь зарождалось это поселение, втайне имел долю в том, что награбил и наторговал его зять, тогда как Мортимер один оставался на виду, случись судебное расследование. Высокомерие, жестокость и тщеславие Мортимера, чудовищно возросшие с ростом его богатства, вышли из всяких границ. Дон Педро, понимая, что всецело находится в его власти, не осмеливался подвергать сомнению законность его поступков, тем более — призывать его к ответу. То время, что Мортимер между частыми отлучками проводил дома, разрушило душевный покой и сократило жизнь донны Виктории, безмолвной жертвы алчного союза ее брата и мужа. Я пришел в эту семью вместе с нею как ее мажордом и, занимая этот пост, так часто был свидетелем скотской грубости Мортимера, что мое отвращение к нему вскоре переросло в ненависть. Я был молочным братом донны Виктории, и моя почтительная привязанность к ней была столь глубока, что постепенно чинимые ей обиды я стал чувствовать как свои. Необузданный и распущенный во всем, в особенности в отношении женщин, Мортимер обычно прибегал к силе там, где не добивался своего обманом, и только те из слуг сохраняли свое положение в доме, что с готовностью содействовали его грубым и порочным развлечениям. После смерти госпожи у меня не было никакого будущего и я с радостью оставил бы дом Мортимера и вернулся в Испанию, но он коварно удерживал у себя ту значительную сумму денег, что мне удалось скопить, как и наследство, оставленное мне донной Викторией. И в ответ на всякое обращение к нему, даже на просьбы вернуть то, что мне принадлежит, он надменно угрожал мне бессрочным заточением, а я не раз видел, как эта кара постигала людей за вину не больше моей. К тому же я не мог надеяться покинуть остров, так как согласие губернатора зависело от Мортимера. Незаслуженные притеснения озлобили меня и подготовили к тому дню, когда произошло событие, побудившее меня поднять руку на своего тирана.

Между тем низкие соучастники его удовольствий и преступлений присвоили себе безграничную власть над несчастными рабами, осуществляя ее с помощью насилия и жестокостей, перед которыми меркнет воображение. Тщетно душа моя содрогалась при виде этих бедствий: я не мог ни предотвратить, ни исправить их. Не имея возможности покинуть остров или хотя бы получить назад свои деньги, я провел два года, строя неисполнимые и порой отчаянные планы. Я видел, что измученные притеснениями рабы готовы к мятежу и ждут только благоприятного момента, чтобы восстать и перебить толпу своих угнетателей. Я не намеревался вступать в их сообщество, но с угрюмой радостью скрывал его существование до того дня, когда бесповоротно решил, как мне далее действовать. Надо ли говорить, что это был день, когда сюда привезли вас? Когда я увидел, как вас, осиянную невинностью и красотой, ввели в эти нечестивые стены, как горестная слеза скатилась на ваше прекрасное дитя, подобно целомудренной весенней росе, кропящей полураскрытые цветы, я понял, что душа ваша содрогается перед этим чудовищем, и решил оберечь вас ценою собственной жизни, более того — в ту самую минуту, когда последняя надежда будет истреблена в вашем сердце. Я немедля присоединился к заговорщикам. Они были готовы и ждали лишь того, кто возглавил бы их. С помощью различных ухищрений я добыл для них оружие, а днем восстания назначил день вашей брачной церемонии, когда Мортимер и его приспешники будут всецело поглощены происходящим и, конечно, неохраняемы. Рука Провидения, несомненно, направляла все наши действия. Злодеи заплатили (насколько возможно заплатить жизнью) за свои многочисленные беззакония. Но, увы, госпожа, я мало думал о последствиях. Опасно вооружать разъяренных и невежественных людей. Слишком поздно я понял, что ваша жизнь и моя висят на волоске, и я могу лишь клятвенно заверить вас, что, покуда длится моя, ваша будет неприкосновенна. Темные, доведенные до отчаяния, несчастные существа, что окружают нас, — это отнюдь не те простые и счастливые создания, которых поначалу встретили здесь жестокие поработители. Безжалостное угнетение ожесточило их сердца, а вид недоступной роскоши развратил. Их собственные нужды возросли от знакомства с теми благами, которыми пользуются другие люди, а то, что им хочется, они научились добывать любой ценой. Не стану скрывать от вас: ваша единственная возможность спасения — в надежде на то, что нас настигнет погоня, хотя для меня это означает гибель. Так что роковой пожар, который лесные заросли сейчас почти заслоняют от нас, из всех чудес минувшего вечера — самое очевидное проявление заступничества Небес за вас.

Зная о благородстве чувств, присущем испанской нации, в особенности во всем, что касается представительниц слабого пола, я не удивилась столь пылкому великодушию, которое при иных обстоятельствах было бы неожиданным. Удовлетворяя его почтительнейшую просьбу, я поведала ему свою печальную историю. Эймор в ревнивой настороженности шагал рядом с моей лошадью с другого боку и, не зная ни слова того языка, на котором я говорила, был вынужден целиком полагаться на перевод соперника, а Эмануэль, без сомнения, постарался придать моему рассказу наиболее благоприятный для его целей характер. Известие о том, что я дочь королевы, распространилось в толпе и смягчило ее свирепость, но вскоре на этом высоком отличии стали основываться тщетные надежды на некие воображаемые блага, которые они все надеялись получить от меня — от меня, бывшей, в сущности, самой беспомощной и беззащитной из всех обездоленных скитальцев.

Я много думала о словах Эмануэля о том, что смогу обрести безопасность, только если нас настигнет погоня, но, представив себе, какая ужасная судьба ожидает в этом случае окружающих меня людей, не смела на это надеяться. Мы продолжали путь сквозь лесную чащу, куда едва проникал свет небесных звезд, когда же я вообразила простирающиеся далее дикие заросли и горы, где мне и моему младенцу суждено провести всю жизнь, как помертвело мое сердце! Но когда к этому страху прибавились еще более чудовищные опасения, сознание едва не покинуло меня под гнетом ужаса. Я была убеждена, что Эймор не пожелает лишиться поддержки своих сотоварищей, а могла ли я надеяться, что один великодушный человек в силах будет противостоять толпе объединившихся врагов? Но даже если Эмануэль сумеет справиться с ними, то не возникнут ли в его сердце надежды, не менее опасные для меня? Сквозь застывшие сплетения лесных зарослей я вознеслась душой к Тому, чье око проницает и полуночный мрак, и полуденный блеск, и словно что-то коснулось моей поникшей в отчаянии души, дав мне уверенность, что Он не затем спас меня от ужасов Убежища, чтобы покинуть здесь. Я не ошиблась в этой своей уверенности.

Так как занимающийся день обязывал к большей осмотрительности в передвижении, беглецы выбрали укромную ложбину и там остановились, чтобы выслать вперед дозоры и подкрепиться. Увы, я вздохнула об этих несчастных: пример европейских пороков побудил их к чудовищному подражанию, а между тем они даже не позаботились запастись теми простыми предметами первой необходимости, что только и делают жизнь сносной, вместо этого пленившись пестрой мишурой й безделицами, от которых не умели получать ни пользы, ни радости. Их временное спокойствие было нарушено самым устрашающим образом. Высланные вперед дозорные поспешно вернулись и принесли известие, что они окружены, пути отрезаны, продвигаться далее невозможно. Хотя это известие означало для меня спасение, я всей душой сострадала горестной судьбе моего спутника. Несчастные женщины в последний раз заключали в объятия своих отчаявшихся мужей, орошая их такими потоками горьких слез, что, казалось, могли отмыть все следы недавно пролитой крови. Обреченные мужчины с суровыми, неподвижными лицами разбирали оружие, решив кинуться на разобщенные группы преследователей и восторжествовать над смертью, унося с собой жизнь хотя бы одного врага. Даже некоторые из жен, преисполнившись в эту минуту ярости, последовали за ними, вооружившись чем сумели. Другие, не менее, чем они, устрашенные, вместе со своими несчастными детьми толпились вокруг меня, словно я могла их защитить, и провожали своих соплеменников воплем, который мог пошатнуть трон милосердия. Эймор и Эмануэль не отрывали взгляда от подножия дерева, где я сидела, как Королева Печали. Ужасно было бы в такую минуту делать различие между ними, омрачая, быть может, их последние мгновения. Положив свое дитя на колени, я протянула руки им обоим, и они благодарно приняли эту милость. Даже дикарь смягчился — жаркая слеза скатилась на руку, которая содрогнулась от его прикосновения. Эмануэль с изысканной почтительностью согнулся в низком поклоне, потом склонился над протянутой ему рукой. Переведя пылающий взгляд с моего лица на лицо соперника, галантный испанец воскликнул:

— Прощайте, самая боготворимая из женщин! Прощайте навсегда! От скольких зол смерть спасает всех нас!

Во время последовавшей кровавой бойни я заткнула уши, чтобы не слышать выстрелов, на которые мучительными стонами откликались несчастные женщины, окружившие меня. Схватка была короткой. Европейцы ворвались в ложбину из мрачных зарослей, где за несколько минут превратили всех этих женщин в беззащитных вдов. Женщины — виновные, но несчастные, — простершись на земле при виде направленного на них оружия, пытались, выражая жестами полную покорность и выставляя вперед своих детей, умилостивить разъяренных победителей. Я поднялась со своего места и на плохо повинующихся ногах пробралась сквозь толпу к человеку, явно возглавлявшему преследование. Он был поражен, увидев среди уцелевших беглецов белую женщину. Остаток сил я употребила на то, чтобы вымолить защиту для себя и младенца и жалость к своим спутницам. Он слушал, не вникая в мои слова: всей душой он был озабочен раскиданными вокруг богатствами, которые, вследствие усмирения невольников, переходили в его руки, и ни я, ни моя дочь, ни моя судьба не представлялись ему предметами достойными внимания. Все участники погони усердно нагружались разнообразными ценностями, а потом, сообразив, что судьба возвращает им и живую собственность, погнали с собой невольниц с детьми, согбенных под бременем несчастья, усталости и оков. Выйдя из гибельной лесной чащи, сквозь которую пробиралась всю ночь, я благоговейно подняла взор к восходящему светилу, озарявшему разум так же, как озаряло оно весь Божий мир, и вызвала в душе своей светлые картины будущего, чтобы «заслониться ими от ужасных впечатлений минувшего. Возвращаясь, вследствие столь невероятных событий, в цивилизованное общество, я всем сердцем восславила благо — простое, ни с чем не сравнимое благо свободы и в мечтах устремилась в Англию, легко одолевая все мыслимые препятствия. Мой горький жизненный опыт убедил меня в том, сколь непрочно человеческое счастье, какие гонения почти неизменно навлекают на нас драгоценнейшие природные дары, и яркие видения любви, честолюбивых замыслов, славы померкли в моих мечтаниях, оставив мне опору лишь в довольстве своим жребием, чей кроткий взор обращен к ниспосланному Небесами смирению. Священные лучи смирения, пронизывая его бренное пристанище, каждую слезу обращают в драгоценный перл. Душа моя стремилась к печальному покою, который ей, как я поняла, был еще доступен.

Нежно любимая, ни о чем не ведающая участница всех превратностей моей судьбы невинным весельем своей улыбки поддерживала мой дух, и в заботах о ней, бывшей для меня единственным источником радости, я пыталась укрыться от всех прочих забот.

Любопытство, поначалу вызванное моим присутствием, не простиралось далее обыкновенных расспросов, но, так как я не говорила по-испански и никто из них не знал хорошо французского, я вряд ли могла надеяться расположить к себе этих людей. Я дала им понять, что состою в близком родстве с убитым Мортимером, но это обстоятельство отнюдь не привлекло их на мою сторону, а, напротив, скорее оттолкнуло и внушило отвращение.

Ночь наступила еще до того, как мы достигли Сантьяго-де-ла-Вега, где все жители, в полном вооружении, нетерпеливо ждали возвращения тех, кто был послан в погоню за мятежными беглецами. Неотличимо затерянная среди несчастных рабов, ничем не огражденная от поношений, оскорблений и проклятий горожан, я поняла, что вновь стала жертвою злой судьбы и, теряя силы, рухнула без чувств на пороге тюрьмы, которая и оказалась для меня концом пути. Я очнулась на убогой постели, в темной комнате, одна; но, чувствуя себя в безопасности и не зная за собой никакой вины, я поручила себя Богу и уснула безмятежным сном, каким не спала с той роковой минуты, когда миновала руанские городские ворота.

Утром черная служанка принесла грубую пищу, и только к вечеру я узнала, что она предназначалась мне и моему младенцу на весь день. Впрочем, и этого было более чем достаточно, ибо мое здоровье, до сей поры стойко сопротивлявшееся всем опасностям и лишениям, теперь оказалось жесточайшим образом подорвано. Испытывая невыносимую боль во всех членах, я с опозданием поняла, что по собственной неосторожности добавила к своим душевным мукам телесный недуг. Во время последней ужасной схватки, когда беззаконные мятежники жизнью своей искупали учиненные ими злодеяния, я вместе со всеми женщинами, оставленными в тылу у сражающихся, бросилась ничком на сырую землю в изнеможении и ужасе. Вредоносный холод, поднимаясь из глубин земли, на которую никогда не падал солнечный луч, сковал мои суставы, и жестоким следствием этого стала ревматическая лихорадка. Одна, в убогой обстановке, без помощи, опаляемая внутренним жаром, я издавала стоны и вопли, исторгаемые нестерпимой мукой. Я замечала это лишь по тому, как вздрагивала и плакала моя малютка. Тогда я баюкала дочь, прижав к груди и опасаясь, что прикосновение это может обжечь ее. Я с жадностью глотала любое приносимое мне питье и в помрачении рассудка едва ли помнила, что нужно поделиться им с малюткой и позаботиться о достаточном пропитании для нее. Дни нестерпимых мучений длились бесконечно; постепенно лихорадка отступила, но осталась хромота, которую более счастливые времена и нескончаемые заботы уже не в силах были исцелить.

Когда разум возвратился ко мне вместе со способностью судить о предметах за пределами сиюминутных невзгод, я, вспомнив, сколько прошло времени, пришла к мысли, что мне суждено постоянное заточение. Эмануэль говорил, что губернатор боязлив, низок и алчен, а я, забыв об этом, поведала своим стражникам о семейных узах между мною и Мортимером. Это делало меня его законной наследницей, и недостойный губернатор, несомненно, чтобы уничтожить мои права на имущество, которым сам вознамерился завладеть, причислил меня к убийцам, среди которых я была обнаружена, и своим единоличным решением (что здесь было не редкостью, если верить Эмануэлю) вынес мне обвинительный приговор, не отваживаясь представить дело на беспристрастное рассмотрение. Апатия, бывшая следствием тех непрерывных страданий, как телесных, так и душевных, что я перенесла за это время, способствовала тому, что я испытала меньшее потрясение и горе от этого обстоятельства, чем от многих иных превратностей моей судьбы. Сейчас всецело в моей власти было умереть и тем разрушить злобный замысел моих преследователей. Стоило мне немного, совсем лишь немного пренебречь заботой о себе — и силы покинули бы меня окончательно. Быть может, я и отдалась бы полностью во власть этой мысли, если бы первый и священный природный долг не обвил цепью мое кровоточащее сердце. Мой жребий, говорила я себе, свершился полностью и бесповоротно. Горестная наследница материнских невзгод, я лишь повторяю их: подобно ей, меня, безвинную пленницу, вели сквозь разъяренную толпу, сквозь брань и оскорбления; подобно ей, в насмешку над справедливостью меня заточили в тюрьму, и в самом расцвете жизни подорванное здоровье обещает мне старческую немощь. Кончится ли на этом сходство наших судеб? Нет! Да будет мне дано, подобно ей, черпать силу духа во всех чинимых надо мной несправедливостях, и если волею Творца сократятся дни, отпущенные мне на земле, тогда предстану я перед Ним безгрешной мученицей. И ты, милое дитя, если, подобно пальме, буйно зеленеющей под порывами ветра, ты перенесла всю череду несчастий, предшествовавших твоему появлению на свет, значит, был в этом Высший Промысел, и никогда твоя мать не осмелится пожелать оставить тебя!

Так странно, сударыня, проходили мои дни. Рабыня, о которой я упоминала, появлялась каждое утро, молча исполняла свои несложные обязанности, ставила передо мной предназначенную для нас пищу и исчезала до следующего утра. Не думайте, сударыня, что я так и не попыталась выяснить, по крайней мере, что мне вменяется в вину, но очень скоро я поняла, что бедняга глуха и ни одно мое слово не достигает ее слуха, к тому же она могла говорить лишь на своем языке и — очень плохо — на испанском, которого я не знала. Я не могла передать ей знаками мысли, для которых не находила зримого образа. Однако нежное очарование моей дочери постепенно проникало в неразвитую душу негритянки, и, я полагаю, она даже содействовала бы моему побегу, но, если бы я решилась на побег, не имея ни друзей, ни дома, ни надежд, я лишь навлекла бы на себя новые несчастья.

Одно лишь обстоятельство наполняло меня горечью далеких воспоминаний. Башня, в которой я содержалась, примыкала к форту; из одного ее окна открывался вид на море, другое было обращено в глубь острова. Пушечные выстрелы постоянно оповещали о прибытии и отплытии каждого судна, и всякий раз сердце нетерпеливо влекло меня к окну. Но не за мной приходили корабли, ни один из них не нес мне надежды на избавление, ни одного знакомого лица не мог встретить мой взгляд. Отплывающие корабли навевали мысли еще более мрачные и мучительные. Часто герб Англии, далекой Англии, украшал корабельные вымпелы, и в душе моей рождался тяжкий стон при мысли, что никогда не могу я надеяться увидеть порт, который возвратит морякам (беспечно не сознающим своего счастья) родную землю, семью и друзей — все то, что придает смысл и радость существованию. Оставаясь неизменной свидетельницей недоступного мне счастья, я не могла подавить в себе горьких чувств, вызванных этим зрелищем.

Дочь моя подрастала, и только этим отмечалось для меня течение времени. Ах, как сладостна до сей поры в моей памяти та минута, когда голосок ее осилил первое слово! Звук священного имени матери нарушил наконец унылое безмолвие моей тюрьмы, и даже ангельские голоса, сопровождающие душу на пути в вечность, едва ли одарили бы меня высшим блаженством. С не меньшим восторгом я наблюдала ее первые шаги. Безраздельно занятая и всецело поглощенная той, которая волею милосердного Творца всего сущего была единственной отрадой моего сердца и взора, я более не роптала на свое незаслуженное заточение. Тревожась лишь о том, чтобы никто не проведал, каким бесценным сокровищем я обладаю, я готова была прятать ее даже от ежедневно появлявшейся старой рабыни-негритянки. Простые одежды, которые нам время от времени доставляли, я научилась искусно переделывать для ее крошечной фигурки. Благодаря постепенному сужению наших физических возможностей (которое известно и в природе, хотя наблюдается лишь применительно к органам, служащим орудиями борьбы) я вместила в тесные пределы нашего существования все те опасения, надежды, желания и занятия, что, непрерывно следуя друг за другом, заполняют нашу жизнь и оставляют по себе воспоминания, на которых мы всегда останавливаемся с радостью и которые часто ощущаем как оставшееся в прошлом счастье.

Опасаясь порой, как бы отсутствие свежего воздуха и движения не подточило мой прекрасный цветок, я изобретала множество способов заставлять ее бегать даже в тесных границах камеры и закалять здоровье, которому, быть может, предстояли испытания не менее тяжкие, чем те, что омрачили юность ее матери. Утром и вечером я подносила ее к окну и убеждалась при этом, что ветры небес доносят не меньшую свежесть сквозь железные прутья тюремной решетки, чем сквозь золоченые узоры дворцовых.

Ах, не может быть, что память обманывает меня, когда я повторяю вслед за поэтом:

Как-то в конце дня я стояла у окна, подняв свою малютку навстречу вечерней прохладе. Ее ручонки то крепко сжимали грубые железные прутья, то тянулись сквозь них; своим детским языком она лепетала невинные речи, требуя материнского любовного внимания, как вдруг я заметила темнокожую женщину, по всей видимости значительную персону, расположившуюся в беседке неподалеку от башни. Она оживленно говорила о чем-то с рабами, которые обмахивали ее опахалами, и их взоры были неотрывно устремлены на мое дитя. Я тотчас унесла дочь от окна, повинуясь охватившему меня дурному предчувствию, самому острому, какое я испытала за последние несколько лет. Долгое время я не подходила к окну, потом решилась осторожно выглянуть, стараясь остаться незамеченной. Я увидела, что взгляд этой женщины по-прежнему прикован к тюремному окну, и мой вечерний покой был полностью разрушен смутным страхом, основательность которого на другой день подтвердилась. В тот же самый час она вновь появилась в беседке, устремила взгляд на окно тюрьмы и после тщетного ожидания (ибо я более не решалась к нему приблизиться) проявила явные признаки разочарования и досады. Увы, этим дело не окончилось. Вскоре появилась моя старая негритянка и, сообщив непонятное для меня известие, потребовала мою дочь. Я просила, плакала, стонала, я умоляла старуху и лишь по глазам ее могла понять, что она не безучастна к моим страданиям. После ее многократных и безуспешных попыток что-то объяснить знаками и моих решительных отказов она вырвала дитя из моих рук, бессильных сопротивляться ей, и унесла, оставив меня распростертой на полу, где я упала вследствие своей хромоты, уже упоминавшейся мною.

Долго я не решалась выглянуть в окно, но наконец, собрав все свои душевные и физические силы, добралась до него. Я увидела, что малютка сидит на подушках у ног женщины, чьей властью была разлучена со мною, обласканная этой женщиной и окруженная игрушками. Это, однако, не принесло облегчения моей материнской тревоге — я не знала, не навсегда ли я утратила свое дитя, и опасения мои не уменьшились при виде того, как рабы уносят свою хозяйку в паланкине, а она держит в объятиях мою дочь. Ах, вот когда тюрьма стала для меня воистину темницей! Я билась головой о прутья решетки, и эхо отзывалось на мои стоны. Избавление наступило, лишь когда вошла старая рабыня, возвращая мне оплаканного ангела, и мои руки вновь с благодарностью приняли свою драгоценную ношу. Сердце устремилось к ней так неудержимо, что все мое тело, казалось, содрогается в такт его ударам. Вглядываясь в свое новообретенное сокровище с удвоенной любовью, я заметила, что благожелательная негритянка, о которой я так дурно судила, щедро украсила нежный предмет своей неожиданной привязанности. Вообразите девочку трех лет с небольшим, легкую, грациозную, с белой кожей, цветущей нежным румянцем, с волосами цвета янтаря, завитыми рукою природы в тысячи тонких колец, ниспадающих на просторное одеяние из серебристого муслина, украшенное гирляндой роз. На ее тонких запястьях и щиколотках были затейливые браслеты из разноцветных бус, а в руке она держала золоченую корзинку, наполненную изысканными плодами этой страны. Она казалась существом из иного мира, сошедшим в наш, чтобы озарить его собою. В руках своей чернокожей проводницы она явилась мне как нововоссиявший свет в сердце хаоса. Я приняла предложенные ею лакомства и, отдавшись ощущению, которое было почти истреблено во мне временем и привычкой к скудности пищи, благословила руку Провидения, наконец смягчившегося ко мне.

Ах, сударыня, лишь на первых порах тяжких испытаний дерзаем мы роптать, когда же несчастья становятся чрезмерными, они воздействуют на нас благодетельно. Освободившись от желаний и нужд, которые под влиянием гордости и страстей себялюбиво полагаем насущно необходимыми, мы учимся должным образом ценить простейшие жизненные блага и во всем находить источник наслаждения.

Когда я задумалась о том, какие бесконечные и разнообразные последствия может иметь для моей дочери расположение женщины, чья власть была достаточна, чтобы открыть дверь нашей тюрьмы, в сердце моем зародились надежды на будущее для дочери, каких я давно уже не питала в отношении себя, и, помирившись с судьбой на этой надежде, я уснула почти безмятежным сном.

Вскоре я привыкла время от времени расставаться с дочерью, а потом получать ее назад, и всякий раз она приносила с собой какой-нибудь небольшой подарок, способствующий моему здоровью или комфорту. Наша благодетельница к тому же неизменно выбирала для встреч такое место, где дочь оставалась бы у меня на глазах, словно она желала доставить удовольствие не только себе, но и мне, что ей, несомненно, удавалось. Я видела, вопреки року, тяготеющему над моей несчастной семьей, благосклонное участие Небес в судьбе дочери, позволившее мне надеяться на благоприятную перемену в будущем (быть может, недалеком), а в томительное время ожидания дары, несущие здоровье и удобства, изливались щедрым потоком на дочь, а через нее — на измученную мать.

Порой проходили недели и даже месяцы, а за моей дочерью не присылали, из чего я заключила, что некто, наделенный еще большим могуществом, властен над поступками дружественно расположенной к нам негритянки. Благодеяния, однако, и при этом не прекращались: прекрасные фрукты, менее грубая пища, более привлекательная одежда и более заботливая прислуга. Иногда я удивлялась тому, что эта женщина, столь великодушно облегчающая наши страдания, ни разу не пожелала узнать их причину, но, наученная печальным опытом ни о ком не судить поспешно, я все же утешала себя надеждой на будущее избавление, которое, как я считала, в худшем случае лишь откладывается до тех времен, когда я смогу передать своей дочери всю печальную повесть событий, ввергших нас в несправедливое заточение.

Со временем я узнала от своей милой Марии, чья речь уже сделалась ясной и отчетливой, что нашу благодетельницу зовут Анана, и с тех пор, вознося молитву, я никогда не забывала помянуть в ней это имя (как ни язычески оно звучало).

Полное невежество, в котором пребывал разум моей дочери, пугало и удручало меня. Лишенная книг, я не знала, чем заменить их, и могла лишь, жертвуя методом обучения ради его принципов, постараться запечатлеть в ее податливом детском разуме те религиозные и нравственные правила, которые сохранились в моем. Я пыталась дать ей представление о природе и внешнем виде книг. Каждый день я заставляла ее сотню раз повторять это слово и наказывала непременно повторить его Анане, как только они встретятся. Но так или иначе, почти до восьмилетнего возраста я не имела возможности предоставить ей пользу, а себе отдохновение, даруемое чтением.

За этими невинными и счастливыми занятиями я в один прекрасный день увидела, как распахнулась дверь моей тюрьмы, и встреча, столь давно желанная, была дарована мне. Вошла Анана, облаченная в траур. Я бессвязно выразила приличествующие этой минуте благодарность и сочувствие. На ломаном французском языке добрая Анана объявила, что пришла утешить меня. Обрадованная тем, что могу объясниться с ней, я коротко рассказала ей свою историю, из которой, судя по ее выражению полной безмятежности, она не поняла и половины. С большим трудом я уразумела из ее слов, что дон Педро де Сильва, неправедный губернатор, заточивший меня без суда и следствия, скончался; что она в продолжение нескольких лет была его фавориткой и пользовалась влиянием, которое давало ее положение, для того чтобы следовать своей привязанности к моей малютке и облегчать мое заточение; что в ее власти было всегда навещать меня в тюрьме, как сейчас, но, не зная за мной никаких преступлений, уверенная, что если я сумею снять с себя подозрения, то она горячо примет мою сторону (быть может, к неудовольствию своего покровителя, которого будет вынуждена тогда презирать), Анана, как подобает жене, воздержалась от проявления великодушного интереса и довольствовалась тем, что одаривала нас знаками привязанности, которые не наносили бы ущерба власти губернатора и не умаляли ее собственных прав. И наконец, она поведала, что с его смертью не стало единственного человека, который мог препятствовать ее наклонностям, и так как он завещал ей значительную долю своего богатства, то часть его она употребила на то, чтобы добиться у нового губернатора отмены моего приговора, и теперь, получив желаемое, пришла сообщить мне, что я вольна возвратиться в Европу и что для этого путешествия она дружески предоставит мне средства, слуг и свое общество, так как намерена навсегда покинуть страну, к которой ее более ничто не привязывает, и в другой искать покровительства, руководства в вере и покоя.

Пока она говорила, я не раз готова была лишиться чувств. Я заставила ее многократно повторить невероятную, радостную весть о том, что я свободна. И только когда появились ее рабы, чтобы унести меня из печальной темницы, которую еще вчера я полагала своей будущей могилой, подтвердилось это ошеломляющее известие. Но когда я действительно оказалась на воле, когда я увидела сияющее красками небо над головой, зеленую траву под ногами, когда обоняния моего коснулся ласкающий аромат полузабытых цветов, а слух благодарно наполнился звуками голосов, меня приветствующих, — как не скончалась я от бури разнообразных чувств, воскресших в сердце моем в этот счастливый миг? Я обратилась к Тому, кто даровал мне радость этих ощущений и вдохнул жизнь в природу, их питающую, моля его умерить мои чувства или собрать их в единый порыв благодарности.

Приобщившись вновь, почти чудом, к заботам этого мира, я узнала, обуреваемая чувствами, которые бессильны выразить слова, что несколько месяцев тому назад Елизавета отошла в мир иной, что мой брат Иаков, в силу ее завещания, а также по праву рождения и по воле народа, вступил на английский престол³⁴, счастливо объединив под своим скипетром два королевства, чья многовековая вражда не оставляла надежды на то, что столь бескровно совершилось теперь. Время, скорбь и утрата притупили мою враждебность настолько, что я благословила Провидение, волею которого мне не к кому стало питать ненависть. Более возвышенные, счастливые и милые сердцу надежды открывались мне, и я с нетерпением ждала той минуты, когда смогу предстать со своей улыбающейся Марией перед моей возлюбленной сестрой и в их бесценном для меня обществе провести остаток дней.

Увы, сударыня, только эти чувства помогали мне отгонять мысли о том, что тяжелая жара этих мест, так же как и долгое отсутствие свежего воздуха и движения, сделали постоянной мою хромоту, оставшуюся от ревматической лихорадки, и совершенно подорвали силы организма, с той поры подверженного тысяче мелких изнурительных и безымянных недугов, которые постепенно истребили молодость духа и принесли мне преждевременную старость.

Анана, питавшая к моей дочери любовь, едва ли уступающую моей собственной, делила со мной все материнские заботы и с жаром умоляла меня взять ее под свое покровительство по приезде в Англию, где, как я дала ей понять, мой сан был значителен. Она торжественно заверила меня, что намерена завещать моей милой дочери богатство, доставшееся ей от покойного губернатора, как в доказательство своей привязанности, так и во искупление нашего долгого и несправедливого заточения. То положение, которое она занимала при доне Педро, поначалу представилось мне препятствием, пред которым взбунтовалась моя гордость, но почти мгновенно она склонилась перед более высоким принципом. Я решила, что недостойно было бы пожертвовать долгом благодарности и расположения в угоду людскому мнению, и, помня, что ее неискушенный ум не знал иных брачных уз, чем постоянство, в котором она, возможно, не уступала мне, я решила терпеливо взращивать в ее душе добродетели, свойственные ее дикой, но здоровой природе, похоронить память о ее былой ошибке и предостеречь и укрепить ее против новой ошибки в будущем. Благожелательная Анана, чья душа была открыта для чистых впечатлений религии и нравственности, обещала сделаться украшением человеческой природы, но — увы — силы, над которыми я была не властна, сократили ее дни и мгновенно решили нашу дальнейшую судьбу. Разразилась эпидемия оспы, всегда столь опасной на островах, и унесла сотни жизней. Мрачные опасения, которые соплеменники Ананы испытывают перед оспой, должно быть, в немалой степени способствуют тому, что болезнь оказывается для них гибельной. Анана впала в такое безграничное отчаяние, что вскоре у нее появилась сыпь, сопровождаемая самыми зловещими симптомами. В бреду, вызванном как ужасной болезнью, так и страстной привязанностью к моей дочери, она беспрестанно призывала Марию к себе, отталкивая слуг и порываясь из постели на поиски ее. Жалобно и судорожно молила она позволить ей еще раз услышать голос маленького ангела, видеть которого ей более нельзя, отдать в маленькие ручки Марии завещанную ей шкатулку. Мое материнское сердце разрывалось на части в безмолвной и ужасной борьбе с самой собой.

— Ах, — восклицала я, — что значат все драгоценности, которые она намерена завещать, рядом с этой живой драгоценностью, с единственным, что осталось у меня от всех обещанных мне богатств?

Потом долг благодарности одерживал верх над материнским страхом, и я спрашивала себя: «Как могу я отказать в последнем желании, пусть необузданном и неразумном, той, что любила и нежила дитя, которое сейчас неосознанно подвергает опасности?»

Видя, что доводы рассудка бессильны перед предсмертным желанием Ананы, я покорилась и привела свое сокровище к ложу болезни и смерти с покорностью, которую сравнить могу только с покорностью Авраама, и, как невинная жертва, которую он готов был принести Богу, мое дитя было возвращено мне. Обессиленная Анана, справедливо усмотрев в моем поступке высшее проявление благодарности и почтения, терпеливо покорилась воле Господа, вскоре призвавшего ее к себе.

Искренняя печаль, вызванная этой утратой, отступила перед бедой еще более близкой: мое дитя покрылось знаками все той же ужасной болезни, и тревога и заботы о дочери потребовали всех моих душевных сил. Вскоре, однако, стало ясно, что болезнь приняла наиболее легкую форму, и мои заботы оставляли мне довольно времени, чтобы предпринять необходимые шаги и вступить во владение наследством, завещанным мне умершей подругой. Покойный губернатор обратил большую часть своего проданного имущества в алмазы, как это обычно делается в странах, где власть не опирается на закон, и новому губернатору были неведомы ни их количество, ни ценность, так как Анана, следуя наставлениям своего покровителя, спрятала часть алмазов, а оставшиеся разделила с его преемником в уплату за содействие. Я уже обрела достаточно житейской мудрости, чтобы прибегнуть к тому же способу, и, выполнив все необходимые формальности, вскоре радостно взошла на корабль, отправляющийся в Англию, сопровождаемая несколькими рабами, которые предпочли службу у меня неверному благу свободы под властью капризного произвола.

Ах, сударыня, как непохоже было нынешнее путешествие на то, что уже описано мною! От загубленного древа, которое я в то время неустанно орошала слезами, взошел нежный, стройный побег, он зазеленел в тени, он расцвел на солнце — исполненная светлых и радостных надежд, я возвращала его на родную почву. Ничья жестокая рука не готовилась коварно сломить его, никакие тлетворные, губительные ветры не долетали с меловых утесов, простирающих белые руки в океанский простор, гостеприимно приглашая нас в самое сердце мира и покоя. О нет! Небольшой, но милый мне круг преданных друзей встретит одинокую, овдовевшую странницу, словно восставшую из мертвых, и прольет слезы сострадания над ее печальной повестью.

А моя сестра, моя дорогая Эллинор, — в радостном предвкушении ликовало мое сердце. — Какой прекрасной и чистосердечной будет наша встреча! С какой нежностью и великодушием прижмет она к груди это дитя океана, мою утешительницу, неведомо для себя делившую мои страдания с первых дней жизни, спутницу ее Матильды на исполненном превратностей жизненном пути!..

Задержитесь мыслью на этих отрадных надеждах, сударыня, и позвольте мне дать отдых усталым пальцам и душе.

Часть IV

Я боролась с печальными воспоминаниями, неизгладимо запечатленными в сердце, когда моему взору вновь открылись берега Англии, и, прижав к груди дитя своей любви и несчастья, к ней я обратила все чувства и помыслы. Уже исполненная взволнованных надежд и желаний, что расцвечивают собой самое начало жизни и лишь вместе с ней угасают, Мария радостно тешила себя ожиданием еще неведомых благ и с нетерпением ждала завершения нашего путешествия.

Я высадилась в Гринвиче, рассчитывая здесь быстрее, чем где бы то ни было, получить сведения о семействе Сидней, так как помнила, что люди, державшие в этих местах самую большую гостиницу, некогда служили у лорда Лейстера. Увы, я забыла, что долго отсутствовала в здешних краях, что люди эти могли умереть или уехать. Гринвич, который я некогда видела веселым, блистательным и великолепным, сейчас являл вид унылого запустения. Прилив в тишине омывал подножие опустевшего дворца, который, приходя в упадок, как и его былые владельцы, казался помпезным мавзолеем. Задумавшись об этих недолговечных памятниках людского величия, пока лодка несла меня к берегу, я начала догадываться, как непривычно и странно может оказаться то, что ждет меня там. Вскоре меня окружили незнакомые люди, и только после утомительно долгих расспросов я выяснила, что добрый мой друг, леди Арундел, по-прежнему живет в своем доме близ Челси, куда я и направила посыльного с запиской. В своей записке я просила оказать гостеприимство бедной скиталице-вдове с младенцем, обязанным, быть может, своим появлением на свет доброте и снисходительности этой прекрасной женщины. Я писала также, что ни о чем не решаюсь ее расспрашивать, пока ее присутствие не даст мне на то душевные силы, но не сомневаюсь, что узнаю от нее не меньше, чем готовлюсь поведать ей. «Если же, — продолжала я, — как говорит мне радостное предчувствие, моя дорогая сестра жива, то она, несомненно, как бы ни звалась сейчас, вновь с восторгом откликнется на это имя и прижмет к груди усталую странницу, столь долго и тщетно искавшую покоя и приюта своему сердцу. Но известие обо мне и нашу встречу я целиком оставляю на усмотрение нашего общего друга, полагаясь на ее осторожность и благоразумие».

Мне не пришлось долго ждать ответа: мой посланец вскоре возвратился с запиской, бессвязность которой выражала удивление и радость. «Спешите, — писала великодушная леди Арундел, — спешите в мои объятия, к моему сердцу, в мой дом — они всегда открыты для вас и ваших близких. Я откладываю все объяснения до времени, когда увижу вас. Ах, Матильда, какая радость для меня — увидеть ваше милое лицо, как бы ни изменили его несчастья!»

Как ни радушно было приглашение, душу мою омрачили уныние и разочарование, которые были вызваны неясностью, окутавшей время моего отсутствия, а также тем, что она не ответила на мой вопрос о сестре. Однако я поспешила последовать приглашению. Печальные размышления всецело завладели бы мною, когда мы проезжали через Лондон, если бы моя маленькая Мария поминутно не прерывала их бурными изъявлениями восторга. Сменяющие друг друга улицы, заполненные веселыми, пестрыми лавками и толпами нарядных людей, были для нее внове и вызывали интерес и восхищение. Я едва успевала отвечать на расспросы о каждом новом чуде, являвшемся ее взору, и та смиренная радость, которую познает мать, встречая вздохом жизненного опыта улыбку невинности, требовала себе места в моей взволнованной груди, оттесняя до поры более властные чувства, но, когда взгляд мой остановился на воротах перед домом леди Арундел, из которых в последний раз я выехала со спутником столь дорогим мне, сердце мое пронзила острая боль, силы покинули меня и я упала без чувств. Я очнулась, как мне показалось, скорее от слез и криков моей маленькой дочери, чем от тех средств, к которым прибегли окружившие меня слуги. Моя крошка Мария взобралась на кушетку, куда меня уложили, и, обхватив меня ручонками за шею, прижавшись горячей щекой к моему побледневшему лицу, проливала потоки слез. Я успокоила ее и, чувствуя, как кто-то, сидящий по другую сторону от меня, сжимает мою руку, обернулась, встретила полные слез глаза леди Арундел, молча кинулась в ее объятия, и на груди ее, казалось, сама душа моя изошла слезами. У обеих стеснилось дыхание от чувств, охвативших нас, и присутствие моей дочери было для нас благодатным облегчением. Ласково притянув меня к себе, моя милая Мария спросила:

— Отчего ты плачешь, матушка, и отчего плачет эта дама? Я думаю, что мы приехали сюда, чтобы здесь быть счастливыми.

— И мы будем счастливы, любовь моя! — воскликнула леди Арундел, прижимая ее к груди в порыве нежности. — Кто может быть несчастлив, имея такого ангела? Можно ли роптать, Матильда, если Небеса оставили вам дочь?

— Нет, достойнейший друг мой, — со вздохом отозвалась я, — я не ропщу. Мой разум осуждает те слезы, что проливает мое израненное сердце. Этот дом, эта комната, даже самая нежность ваша пробуждают череду мучительных воспоминаний, против которых я тщетно пыталась укрепить дух свой. Здесь, именно здесь, душа моя устремлялась к ее отцу с радостью, о которой мне напоминает лишь она и мой вдовий наряд.

Появление слуг с угощением прервало разговор, наше волнение несколько улеглось, и леди Арундел, упорно отказываясь сообщить мне что бы то ни было о моей сестре и общих друзьях до завтра, настояла на том, чтобы остаток вечера я употребила на подробнейший рассказ о себе. Изумление, с которым внимала мне леди Арундел, заставило меня саму дивиться превратностям своей судьбы. Счастливая ее заверением, что сестра моя жива, я предалась радостным надеждам на встречу с нею, и образ ее заполнил собою комнату, показавшуюся мне сейчас особенно пустынной и одинокой.

Я более не могла сдерживать свое нетерпеливое желание узнать о судьбе моей Эллинор и, встретившись поутру с леди Арундел, настойчиво приступила к ней с расспросами. Явное нежелание, с которым она согласилась мне отвечать, утвердило меня в мысли о некой ужасной катастрофе, и, не будь я заверена в том, что сестра жива, я решила бы, что ее утрата и есть то роковое событие, о котором леди Арундел страшится сообщить мне. Но, уже получив заверение, что Эллинор жива, и не имея более на свете никого, чья судьба была бы мне ближе ее судьбы, я приготовилась стойко встретить известие о новой беде, памятуя о том, что все самое страшное для меня уже совершилось.

Все мужество, на какое я оказалась способна, понадобилось мне, когда после пугающе торжественных приготовлений, с помощью которых дружба всегда стремится смягчать удары судьбы, леди Арундел положила передо мной стопку листов, большая часть которых, казалось, была писана рукою сестры. Я прижала к губам строки, начертанные милой мне рукой. Увы, эти листы все еще хранятся у меня, и мне нужно лишь переписать их.

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ЭЛЛИНОР, ОБРАЩЕННАЯ К МАТИЛЬДЕ

О ты, горячо любимая, но обделенная моим доверием, дорогая сестра сердца моего, за кем оно с любовью следует по неведомым краям, быть может, все еще скитаешься ты, жертва роковой привязанности! Прими в этих записках, если они когда-нибудь лягут перед тобой, прощальное свидетельство любви. Любовь эта была первым чувством, которое познала моя душа, она же будет и последним. О ты, связанная со мною узами судьбы не менее тесно, чем кровными узами (ибо от рождения нам было суждено остаться неизвестными для всех, кроме друг друга), взгляни, я открываю тебе мое сердце, его страсти, его гордость, его предубеждения — не осуждай их, сестра моя, как бы они ни противоречили твоим. Отдай должное молчание, которое я по сей день хранила, жертвам, которые я принесла, жертвам тем более достойным признания, что душа моя всегда возмущалась против того, кто столь низко принуждал тебя к ним, и подчинялась одной лишь тебе. Я знала благородную деликатность твоих чувств и помышлении и не желала делать еще тяжелее лежащее на них бремя, посвящая тебя в то, что вступило бы в противоречие с твоим чувством долга. Ах, нет, я помнила про Уильямса и была с тех пор осмотрительна, если и не была счастлива, но зная слишком хорошо, как ужасны тайны, неопределенность и умолчания (не я ли провела целую вечность в бесплодных догадках о твоей судьбе?), позволь мне спасти тебя от жизни среди иллюзий, представив тебе эти печальные записки. Быть может, эта непостижимая разлука окажется вечной. Тогда, если сердце мое никогда более не вздрогнет от любви, как это бывало всякий раз, когда я прижимала тебя к груди (а что-то говорит мне, что я более не испытаю этой отрады), прими эту повесть как доказательство моей нежности к тебе, и о, моя милая, несчастная сестра, пусть смягчит остроту твоего несчастья сознание, что страдания, выпавшие на твою долю, не самые тяжкие.

В одной части моего рассказа мне пришлось бы быть уклончивой и неискренней, если бы Небеса не устранили того, кто пользовался твоим безграничным обожанием и о чьих душевных качествах мы судили столь различно. Пусть простит меня всеблагое Небо, если мое суждение было ошибочным! Остановись здесь, Матильда, если в душе твоей пробудилась тревога, и хорошо взвесь, довольно ли у тебя в сердце любви ко мне, ибо она понадобится мне вся, если только я не пожелаю кривить душой.

В тот памятный день, когда Небеса решили участь одной сестры и внесли непоправимое смятение в судьбу другой, явив их взорам фаворита Елизаветы, как прямо противоположны оказались впечатления сестер о натуре этого человека! Поразительно, что, до того дня безусловно согласные во всем, они впервые так решительно разошлись в своих суждениях, еще поразительнее то, что каждый последующий день лишь подтверждал их разделившиеся мнения. Ни глаз, ни разум не могли требовать большего, чем являл в своем лице лорд Лейстер, баловень природы, равно как и разнообразных искусств... но этим, по моему убеждению, и ограничивались его достоинства. Его сердце, холодное от природы, очерствело вследствие того, что значительную часть жизни он провел в леденящей атмосфере королевского двора. Безудержный в своих замыслах, нерешительный и коварный в поступках, тиранический в достижении своих целей, он неспособен был на долгую привязанность к тем, над кем не мог властвовать. Честолюбие, гордость и тщеславие, эти главные черты почти всякого характера, в нем так нераздельно слились и обрели такую законченность под влиянием природной холодности, что часто их можно было ошибкою принять за иные, более благородные качества. Ты предстала перед его глазами в сиянии юности, в совершенстве красоты, осененная величием королевского рода, в первом нежном расцвете пробудившейся любви. Ты соединила в себе все чарующие свойства с теми, что были особенно дороги сердцу, которое ты желала покорить, и оно было положено к твоим ногам. Это был печальный миг, ибо он обрек тебя на все горести взаимной страсти почти без единой ее радости! Увы, Матильда, будь ты воистину обожаема... Впрочем, что изменилось бы от этого? Лишь мучительнее сделалось бы все, что тебе суждено было испытать. И если кажущаяся страсть лорда Лейстера имела в твоих глазах очарование истинной, я поступаю, быть может, дурно, представляя ее в таком свете, но время притворства и умолчаний прошло, и теперь мое измученное сердце не изречет ничего, кроме правды. Мое мнение о его характере столь прочно установилось, что, хотя в моей жизни была минута, когда судьба моя, казалось, всецело была в руках лорда Лейстера, я не могла питать к нему уважение настолько, чтобы положиться на его решение. И все же, из нежной жалости к тебе за твою неизменную и не заслуженную им любовь, я воздержалась бы от столь резкого (в твоих глазах) суждения, но тогда — повторяю еще раз — мои собственные поступки показались бы странными и необъяснимыми.

Как глубоко отец Энтони и я сожалели о неосмотрительности, вследствие которой в нашем уединенном приюте оказался столь опасный гость, нет нужды повторять. Осторожность на этот раз оказалась союзницей страсти, и твоя судьба, волею единственного оставшегося у тебя опекуна, была навсегда соединена с судьбой твоего возлюбленного. Вскоре я поняла, что тщетно было бы оспаривать главенствующее место, которое он занял в твоих привязанностях, а так как собственных привязанностей я в то время еще не имела, то не заглядывала далеко в будущее и безропотно последовала за тобой в замок Кенильворт. Я, однако, восхищалась стойкостью любовного самообмана, заставившего тебя мгновенно примириться с столь явно незначительным и жалким положением, в какое ты была поставлена, и еще более — твоей полной слепотой к собственному совершенству, позволившей тебе вообразить, будто зоркие наблюдатели сочтут твое нынешнее ничтожное положение естественным для тебя. С каким же изумлением я увидела, как любовь лорда Лейстера навлекает такие унижения на ту, кто по природным свойствам и праву рождения настолько выше его, сам же низко потакает себе во всем, пользуясь единолично присвоенными правами.

Едва мы остались с тобою одни, как притязания этого негодяя Уильямса наполнили нас ужасом, требовавшим немедленных решительных мер. Вся душа моя восставала против унизительных уступок, к которым твои мольбы понуждали меня, но даже эти уступки лишь усиливали презрение, овладевшее мною. Возвращение лорда Лейстера принесло нам временное облегчение, но способ, которым он избавился от злодея, представлялся мне одновременно ненадежным и недостойным, а единственно верный способ положить конец всем нашим страхам, по-видимому, ни разу не пришел ему в голову. Ему следовало объявить о вашем браке, что в то время, вероятно, можно было сделать без большого риска оскорбить Елизавету, чье увядающее сердце с каждым днем становилось все менее чувствительно к заботам любви, а тщеславие было занято и развлечено приездом герцога Анжуйского. Но важнейший интерес милорда заключался в том, чтобы не допустить ее брака с французским принцем, и перед идолом этого замысла покорно склонились все его страсти. Мы вновь были оставлены в замке трудиться над гобеленом, а когда он успешно завершил свою интригу, то оставил теперь уже королеву скорбеть в одиночестве об утрате последнего претендента на ее руку, а сам вновь вернулся развлекаться в Кенильворт.

Но не всегда ему была суждена удача: на этот раз он возбудил у Елизаветы вполне обоснованные ревнивые подозрения, и, внезапно появившись в замке Кенильворт, она перехитрила наконец своего изворотливого фаворита. Тщетно было бы скрывать наше присутствие, тщетно выдавать нас за прислужниц в его развлечениях: для внимательного взгляда королевы и единодушного мнения ее более беспристрастной свиты недостоверность вымысла была очевидна. Принужденный наскоро сочинить новую историю, терзаясь мыслью, что она не внушает доверия, он оказался перед необходимостью отягчить и без того нелегкие обстоятельства нашего положения, предав нас, помимо воли, в руки Елизаветы. Увы, сестра моя, я видела, я понимала, как терзаешься ты из-за меня, ни разу не вздохнув о себе самой. Я подавила тягостные ощущения и чувство возмущенной гордости, переполнявшие мое сердце, и вступила в новый для меня мир под сомнительным и непонятным покровительством королевы, которая, куда лучше знакомая с ухищрениями своего фаворита, чем те, что состояли с ним теперь в родстве, ни на секунду не поверила его измышлениям, хотя и не могла их опровергнуть.

Ах, каким призрачным предстает в воспоминаниях наше изменившееся существование! Нас видели — но не знали, окружали поклонением — но не уважали, наказывали — без вины, хвалили — без заслуги. Наше существование было иллюзорно. Однако, в окружении соглядатаев, находясь неизменно на глазах у той, что склонна была беспощадно осудить прежде, чем обнаружит вину, как трудно было нам избежать подозрений и порицаний! Единственное преимущество, которое мы обе обрели, вступив в придворный круг, были верные друзья, но даже это благо было волею милорда ограничено в угоду его бесконечным расчетам и соображениям. Даже его племянницам, дружески расположенным к нам, леди Арундел и леди Пемброк, он не позволил нам доверить малую частицу тайны, которая могла бы, хоть отдаленно, затронуть его благополучие. Как ни ограничивал общение этот запрет, тем не менее души наши познали очарование дружеской привязанности. Мой выбор склонился к леди Пемброк, твой — к ее не менее достойной сестре, и обе мы испытывали удовольствие, проводя с избранными нами подругами ту часть времени, что не проводили вместе.

И вот, Матильда, я приблизилась к тому моменту, когда жизненные пути, по которым до той поры мы шли рука об руку, начинают расходиться, когда каждый последующий шаг уводит нас все дальше друг от друга, и напряженный взор не может различить за мраком и далью любимый образ... Напрасно мы оглядываемся назад и ищем привычную дорогу: тысячи иных путей наполняют смятением усталый ум, бурные страсти неодолимо влекут нас вперед, и, со вздохом любви и безнадежности простившись со сладостными воспоминаниями о юных годах, мы устремляемся неверными шагами вслед за своими своевольными поводырями.

Лорд Пемброк давно уже отмечал благосклонностью некоего знатного юношу, которого лорд Лейстер в силу своих соображений удерживал за границей. Благодаря леди Пемброк я была знакома со многими из его писем, и сердце мое привыкло трепетать при имени Эссекса³⁵ задолго до того, как я его увидела. Увы, даже сейчас, повторяя это имя, я испытываю то же чувство!.. О, любовь! Прекрасное заблуждение, пленительная ошибка! С той минуты, как уста обретают наслаждение в этом слове, до той минуты, когда они утрачивают способность произнести его, очарование, непостижимое очарование любви сохраняется... Обласкана ли она лучами надежды, студит ли ее роса разочарований... Верен ли избранник, изменил ли он; перед вашим взором ли он в расцвете жизненных сил, скрыт ли в темноте и безмолвии могилы — страсть, всесильная страсть утверждает свое вечное могущество, ее воздействие навсегда определяет натуру человека, в чьем сердце она некогда царила. Когда я останавливаюсь мыслью на том мгновении, когда возникло это чувство, более тонкое и волнующее, чем все, что я знала прежде, память и ощущения воскрешают все драгоценные подробности его с нежностью, неистребимой временем.

Удостоенная благосклонностью друзей лорда Эссекса, уже знакомая с его представлениями о героизме, славе, разнообразных привязанностях, кроме привязанности любовной, я лелеяла надежду, что настанет день, когда от меня он примет наконец и это живейшее из чувств, формирующее душу и завершающее ее развитие. Постепенно я прониклась всеми его заботами и интересами. Я глубоко сожалела о родственных узах³⁶, которые подчиняли его действия воле лорда Лейстера, и посвятила часть того времени, что проводила в обществе милорда, попыткам добиться его расположения к отсутствующему герою. С молчаливой холодностью уклоняясь от разговора о достоинствах Эссекса, лорд Лейстер часто вышучивал мое неравнодушие к ним, не преминув всякий раз мне напомнить о семейном сговоре о браке между лордом Эссексом и единственной дочерью сэра Фрэнсиса Уолсингема, для заключения которого он и намеревался в скором времени вызвать его, а мне советовал обратить взор на сэра Уолтера Ралея³⁷, чьи таланты ставил несравненно выше и чья склонность ко мне была очевидна. Так как я не жаловала этого поклонника, что было хорошо известно милорду, то наш разговор обыкновенно обрывался при упоминании его имени, но после нескольких таких разговоров я утвердилась в своем мнении об эгоистических расчетах лорда Лейстера и во мне стала зреть решимость воспротивиться им.

Эссекс был наконец призван в Англию. Он приехал. Непонятное, непостижимое, тревожное предчувствие овладело мною. Я была убеждена, что не смогу встретить его с полным равнодушием. Меня страшили проницательный взор Елизаветы и более холодный и испытующий взор лорда Лейстера. День, когда лорд Эссекс должен был представиться королеве, я, отлучившись из дворца, провела у леди Пемброк. По странному совпадению так же решила поступить и мисс Уолсингем. Число гостей увеличивалось по мере того, как редел придворный круг. Имя Эссекса было у всех на устах, и если торжествующий взор мисс Уолсингем выражал довольство косвенными комплиментами и поздравлениями, то мое сердце с покорной радостью принимало их. Время близилось к вечеру, когда леди Пемброк, выглянув в окно, воскликнула: «Он здесь!» — и послала воздушный поцелуй. Вновь я готова была бежать прочь, но чувство приличия удержало меня. Леди Пемброк поддалась одной из тех веселых причуд, что так часто дарили радость и ей, и ее друзьям, и настояла, чтобы Эссекса лишь уведомили о присутствии его нареченной в числе прочих незамужних молодых особ, среди которых он должен любящим сердцем ее отличить. Это была не вполне удачная затея. Мисс Уолсингем в детстве была просватана за лорда Эссекса скорее в знак примирения между семьями, чем в надежде на их будущую взаимную склонность. В соответствии со строгими принципами леди Уолсингем, до недавних пор дочь ее жила в полном уединении, но по смерти матери обрела ничем не ограниченную свободу. Страсти этой молодой особы, бурные от природы, всегда противились ограничениям, но, вынужденные до поры смиряться, они отметили ее характер, еще в юные годы, чрезвычайной надменностью. Красота, которой она была щедро наделена, вскоре собрала вокруг нее толпу поклонников, отчего возросло ее тщеславие, а к гордости добавилось кокетство, и крайние проявления этих качеств сочетались в ней с безграничным легкомыслием. Полагали, что один только сэр Филипп Сидней способен был тронуть ее сердце, но так как он с самого начала отдал свою любовь другой, мисс Уолсингем делала вид, что пренебрегает им, и ждала возвращения своего нареченного жениха, с тем чтобы согласиться на брак.

Мисс Уолсингем поддержала затею леди Пемброк, что привело в некоторое недоумение остальное общество, и после многочисленных шуток на предмет сердечного ясновидения леди Пемброк послала за своим супругом и за гостем... О, Небо!.. Этот гость, этот непобедимый воин, которому суждено было решить мою участь... Зная, как молод он, я ожидала встретить в его облике и манерах признаки юношеской незрелости и незавершенности. Каково же было мое удивление, когда я увидела рост и величавость лорда Лейстера, совершенство черт, не уступающее ему, но при этом стройность фигуры, свежесть и красота лица были озарены блеском молодости, отмечены изяществом в соединении с прямодушием, а выражение лица говорило о тонкости и деликатности чувств, сравниться с которыми могли лишь те, что неизменно вызывал он сам. Нет, я не передала и половины того глубокого и драгоценного впечатления... тщетно я пыталась бы передать его. Он взглянул — и мне показалось, будто я только сейчас обрела зрение, он заговорил — и я словно обрела слух. Опасаясь, что мое смятение скажется и выдаст меня, я опустила глаза, но они уже донесли этот образ до моего сердца, я все еще видела его внутренним взором, а мой очарованный слух сохранил звук этого голоса, оставаясь глухим ко всем остальным голосам. С выразительной улыбкой выслушав непререкаемое повеление леди Пемброк, он поцеловал протянутую ею руку и вслед за тем движением, исполненным грации, преклонил колено передо мной... Милосердное Небо! Как безгранично было мое смущение при этой неловкой ошибке, но как глубока была моя безмолвная радость! Безудержное веселье всего общества раздосадовало его. Великодушно делая вид, что только в этом смехе видит причину моего огорчения, он почтительно попросил прощения за то, что вовлек меня в эту великолепную шутку, которой дамы столь любезно почтили его. Понизив голос, он добавил, что перед кем бы ему ни повелевала склониться родительская власть, он всегда будет помнить с гордостью и удовольствием о том непогрешимом выборе, на который отважилось его сердце. Затем, приблизившись к мисс Уолсингем, чье выражение готовности избавило его от новой ошибки, он почтил ее весьма прохладным комплиментом, пробудив все яростные свойства ее натуры, и тут же перешел к другим дамам, дабы подобным же образом приветствовать их. Взор его между тем вновь и вновь останавливался на мне с выражением пылкого прямодушия, которое отличало его всю жизнь.

Я покинула его общество и вернулась во дворец, охваченная той же пылкой страстью, какую некогда дерзала порицать в тебе, льстя себя надеждой, что он уже обдумывает, как положить конец помолвке, не находящей отклика в его сердце. Как сладостны были эти часы, исполненные надежд! Готовясь сделать тебе признание, дать выход своей любви, доверив ее твоему преданному сердцу, я застала тебя в слезах, в тоске и страхе, ибо именно тогда сделалась очевидной жестокая, необузданная ревность лорда Лейстера. Не имея смелости поминать обстоятельство, столь далекое от причины твоей печали, я схоронила это драгоценное впечатление в тайниках души и посвятила себя врачеванию твоих глубоких сердечных ран. Вследствие странной перемены в своих чувствах я научилась справедливо судить о твоих, и усиливающееся сходство обстоятельств с каждым днем все нераздельнее сливало наши души, хотя я ни словом не обмолвилась о своих чувствах. Гордые мечты о величии, порою ожесточавшие сердце, которое я осмелюсь назвать благородным, тотчас исчезли перед лицом более сильной страсти, непостижимым образом заполнившей ту зияющую пустоту во мне, которую я ощущала и которую доселе ничто не могло заполнить. Я более не роптала на королеву, я более не думала о королевском дворе как о тюрьме — с этой минуты, спокойно примирившись со своей судьбой, я устремила все свои желания к одному-единствен-ному предмету.

Я даже прилежно занялась воспитанием чувств лорда Лейстера, улаживая несогласие, от которого оба вы одинаково страдали, хотя ни один не признался бы в этом. Лорд Эссекс во время таких бесед неизменно находился поблизости, и его пристальный взгляд стремился проникнуть в природу связи между нами и в тайну нашего происхождения, так старательно скрытую от всех Лейстером и Елизаветой. Неприязнь, которую твой супруг уже проявлял в отношении Эссекса, в таких случаях становилась еще более явной, и, видя в себе причину этого, я всячески старалась мелкими знаками внимания и уважения вознаградить терпение своего любезного поклонника. Неприязнь столь неоправданная усиливала, однако, мою собственную неприязнь к лорду Лейстеру, хотя в то же время и давала мне новое основание скрывать ее, более веское, чем те, которыми я руководствовалась до сих пор.

Твои терзания глубоко запали мне в душу, и, извлекая печальный урок из опыта страсти столь безоглядной, я сурово призвала себя к ответу за то, что потворствую своей опасной слабости, и решила мужественным усилием подчинить ее себе, если не могу ее уничтожить. Но, ах, как тщетны эти попытки, когда сердце затронуто поистине глубоко! Любовь, сестра моя, словно обвившаяся змея, лишь теснее сдавливает сердце при каждой попытке сбросить ее. Напрасно я обращалась мыслями к безвестности, которая доселе окружала нашу жизнь, к темной таинственной туче, все еще нависающей над нею: жизнь перекинула через тучу яркую радугу, и каждая слеза, исторгаемая невзгодами, отражала сияние Эссекса. Ах, отчего беды способствуют усилению страсти? Не умея объяснить причину, я свидетельствую неоспоримость следствия. Волнения сердца — неугомонного всегда — во дни бедствий, должно быть, особенно бурны; когда же в нем находит приют любовь, то всякое волнение придает ей новые силы, как бы ни был далек от нее источник волнения.

И все же если сердечная слабость женщины может иметь оправдание в достоинствах того, к кому она обращена, то, чем более я узнавала Эссекса, тем более находила оснований для такого оправдания. Та благородная искренность, что всю жизнь противилась придворным ухищрениям, которые он не умел ни усвоить, ни с выгодой для себя использовать, в то время была особенно заметна в нем. Щедрое сердце и тонкое понимание делали его не только покровителем, но и другом талантов³⁸. Любой сторонний наблюдатель с восхищением видел даже в его юности ту же богатую одаренность, что так полно осуществилась в более зрелых годах Сиднея, и думал, как посчастливилось сэру Фрэнсису Уолсингему, который мог сочетать свою дочь браком с любым из этих двух выдающихся умов Англии. Великодушный Эссекс считал ниже своего достоинства обмануть ожидания той, на ком он не отказывался жениться, и, из почтения к воле покойного отца выказывая готовность исполнить ее, положился на судьбу в надежде на благополучный для себя исход и поклонялся мне молча.

В это время военные обязанности призвали лорда Лейстера к войскам и знатные дворяне последовали за ним. Я разделяла твою горькую обиду, когда он уехал, ни словом не простившись с тобой, и чувства твои были мне так близки, что я попыталась внушить себе, будто Эссекс лишь стремится обрести власть, которая позволяла бы ему обращаться со мной подобным образом. Эта мучительная мысль так завладела мною, что под ее влиянием я проявила при расставании холодность, к которой Эссекс был совершенно непривычен и о которой, должна сознаться, я не переставала сожалеть во все время его отсутствия.

Поражение и гибель Армады возвратили веселье и блеск королевскому двору. Полное примирение произошло между тобою и лордом Лейстером. Мое сердце вновь распахнулось навстречу надежде, счастью, Эссексу, который теперь решился посвятить в свои чувства леди Пемброк. Она с жаром приняла к сердцу его интерес и обещала помочь ему найти возможность признаться мне. Вскоре она призвала меня к себе и с той счастливой улыбкой, что всегда побуждала нас сделать все, чего она ни пожелает, сказала, что с той самой минуты, как она меня увидела, ее заветнейшей целью стало соединить меня с лордом Эссексом, единственным, по ее мнению, кто был достоин сердца, которое она так хорошо узнала. Она вовлекла своего супруга в сговор, целью которого было таким необычным образом представить нас друг другу, тогда как я сочла это лишь странной причудой. Затея вполне оправдала ее надежды, покорив сердце одной из сторон и, добавила она, не оставив, как ей кажется, равнодушной другую. Взглянув на мои зардевшиеся щеки, она с веселым видом встала и распахнула дверь своего кабинета.

— Словом, моя дорогая, вот сам милорд. Позвольте ему самому изъяснить свое дело. Когда же я решу, что смогу говорить более разумно, чем он, то — положитесь на меня — я прерву его.

С этими словами, вырвав из моих дрожащих пальцев край своего платья, она выбежала из комнаты. В испуге и растерянности, ошеломленная тем, что настал миг, столь давно желанный, я хотела было последовать ее примеру, но, воспользовавшись тем самым образом, которым я безуспешно пыталась удержать свою подругу, лорд Эссекс более твердой рукой ухватил меня за платье. Я обернулась и, не отваживаясь задержаться взглядом на стройной фигуре и прекрасном лице, опустила глаза и молчаливо согласилась выслушать его. Боже, как глубоко в душе моей, как прекрасно воспоминание о той минуте, когда слово «любовь» впервые коснулось моего слуха, произнесенное единственным голосом, который делал его милым моему сердцу!

— Я верю, самая боготворимая из женщин, — сказал граф, — что, почтительнейше склоняясь перед вами, я не совершаю ничего неожиданного для вас. В ту минуту, как я впервые увидел вас, мои колени сами преклонились перед вами в знак того, что вам принадлежит сердце, которым любовь, зародившись в этот миг, завладела навеки. Священное чувство долга перед отцом, чья воля во всех остальных случаях подчинялась голосу разума, заставляет меня чтить даже ту великодушную ошибку, что побудила его заключить договор о моем браке с мисс Уолсингем. Отец, которому суждено было во цвете лет отказаться от всех благ, что заставляют человека дорожить жизнью, всеми силами старался сохранить их для сына, увлажнявшего его бледные щеки бесхитростными детскими слезами. Чтобы создать мне друзей при дворе, которые хоть отчасти смогли бы заменить его, он формально породнил меня с искусным политиком Уолсингемом, единственным , чье влияние могло уравновесить влияние наших заклятых врагов — семейства Сесилов. Дальнейшие события подтвердили справедливость его суждения. По стечению обстоятельств я оказался бы в полном забвении и небрежении, если бы не поддержка и привязанность сэра Фрэнсиса. Вследствие этого с моей стороны было бы недостойно отвергнуть дочь человека, которому я обязан и своей безопасностью, и своим положением. Но я давно изучил ее характер и, опасаясь доверить свое счастье девушке, чей яростный нрав не позволяет ей самой быть счастливой, я, уступая желанию лорда Лейстера, оставался за границей, питая при этом надежду (со временем оправдавшуюся), что за это время она отдаст свое сердце какому-нибудь более прилежному поклоннику. Прежде чем я вернулся домой, у меня уже были основания верить, что мое желание исполнилось. Ее склонность к сэру Филиппу Сиднею поистине слишком очевидна для меня, чтобы думать о соединении наших судеб, если близкие с обеих сторон пожелали бы завершить помолвку браком; но так как я склонен верить, что решимость сэра Филиппа преодолела бы сопротивление семьи Уолсингем, то осмелюсь просить вас сказать мне (если вы снизойдете до интереса к судьбе человека, рожденного, чтобы боготворить вас), есть ли у Сиднея основания надеяться на благосклонность вашей сестры. Примите мои слова как извинение за то, что я имел дерзость пытаться проникнуть в вашу тайну, и поверьте, что, желая быть причастным к ней, я не стремлюсь посягнуть на существующие у вас обязательства, перед которыми покорнейше отступлю независимо от того, будет мне позволено понять их или нет.

Очарованная и гармоничными звуками этого голоса, и чувством, столь благородно им выраженным, побуждаемая прямодушием его речей проявить свою природную искренность, я всецело поддалась велению сердца, и то косвенное признание в собственной склонности, которое я сделала ему, согласившись объяснить твои чувства к сэру Филиппу, наполнило его прекрасные глаза светом нежной благодарности. Незаметным образом нить разговора привела к лорду Лейстеру, и тут, мгновенно опомнившись, я поняла, какую совершаю ошибку. Не решаясь нарушить свое обещание хранить тайну, я резко оборвала рассказ, вспыхнув жарким румянцем смущения. Наступило долгое молчание. В тревоге и нерешительности я подняла на Эссекса взгляд — грусть затуманила сияние его глаз, он понял мое смятение и, верный своим высоким принципам, стал убеждать меня «хорошо обдумать все, что я готова ему поведать, и помнить о том, что мое доверие тяжким грузом ляжет на его сердце, если только я когда-нибудь упрекну себя за то, что это доверие оказала». Его задетые чувства выразительной дрожью отозвались в голосе; эта дрожь, деликатность, с которой он не пожелал воспользоваться моей оплошностью, власть, которую влюбленный мгновенно обретает над поступками женщины, решившейся признать свое неравнодушие к нему, и, увы, более всего, пожалуй, всем знакомый мучительный страх, что избранник может хоть на миг предположить в любимой недоверие к себе, — все это оправдывало, в моих глазах, полное признание, к которому меня вынудили обстоятельства. Удивительная история нашего появления на свет, тайна Убежища, открытие этой тайны лордом Лейстером и ваш последующий брак, та уловка, которая и королеву побудила хранить молчание обо всем, что касается нас, — словом, все стало известно ему, завеса вымысла исчезла, и я предстала перед ним той, кем была по праву рождения. Это волнующее признание скрепило нашу взаимную страсть и придало очарование минуте, к которой память моя возвращается с такой радостью. Я взяла с него клятву молча хранить тайну до тех пор, пока твой решительный отказ не поспособствует браку сэра Филиппа с мисс Уолсингем, а более счастливые обстоятельства не облегчат заключение нашего брака. Время это не могло казаться нам тягостным, ибо мы могли встречаться ежедневно, хотя и на людях, и читать в глазах друг друга не омраченную сомнением любовь, которую каждый грядущий день обещал увенчать счастьем. Во взаимном доверии Эссексу открылся такой неисчерпаемый источник изумления и радости, что он не стал перечить той, на которую с этой минуты он смотрел не иначе как в благоговении. Мы расстались столь восхищенные нашей встречей, что ни один из нас не пожалел бы заплатить за нее жизнью.

Я, однако, была далека от того, чтобы считать мисс Уолсингем единственным препятствием к нашему союзу. Осмотрительный и расчетливый лорд Лейстер усиленно, хотя и молча, противился ему, и не без причины. Сознавая, что многие годы царил безраздельно в сердце Елизаветы, он мог теперь вполне обоснованно страшиться появления на своем пути соперника, в ком все присущие ему самому достоинства соединялись со множеством таких, которыми он никогда не обладал. Не довольствуясь тем, что был известен красотой и утонченностью вкуса и манер, Лейстер страстно желал прославиться полководческим талантом и отвагой и не раз давал всему королевству убедительнейшие доказательства того, сколь мало соответствовал он своему высокому воинскому званию. Эссекс был прирожденным солдатом. Суровые и благородные воинские добродетели сочетались в нем с изящными манерами придворного и тончайшим литературным вкусом. Человек, столь блистательно проявляющий себя во всех областях, не мог не встревожить тех, кто некогда снискал и ценил благосклонность Елизаветы. К этому надо добавить, что граф Эссекс был от природы смел и предприимчив, а следовательно, не склонен уступать то, чем завладел. Таковы были к этому времени опасения всех королевских фаворитов, и кто умерил бы мои опасения, когда я вспоминала изменчивую судьбу его благородного отца и последнее наставление, данное им любимому сыну?

Внезапная, для всех неожиданная, женитьба сэра Филиппа Сиднея на мисс Уолсингем оживила те надежды Эссекса, осуществление которых я так долго старалась перенести на будущее, а вместе с ними оживило и его опрометчивый план посвятить в свои намерения лорда Лейстера, на чье одобрение и согласие он все еще надеялся. В ужасе я представила себе, что такой необдуманный шаг погубит его, раздосадовав лорда Лейстера, который не потерпит, чтобы его возможный соперник стал ему поперек дороги во всем и осмелился претендовать на часть тех преимуществ и благ, которые он намеревался сохранить для себя одного. Я прилагала все усилия к тому, чтобы склонить своего возлюбленного к молчанию. Увы, с каждым днем это становилось труднее. Королева и Лейстер, опасаясь, что из множества молодых людей, предлагавших мне свою любовь и преданность навеки, я сделаю выбор, противоречащий их интересам, поспешно назначили мне в мужья ничтожного лорда Арлингтона и, всячески поощряя его ухаживания, рассеяли круг моих поклонников. Мне было ясно дано понять, что если я когда-нибудь получу разрешение на замужество, то лишь жертвуя своим счастьем их расчету и выгоде. Не осмеливаясь советоваться с тобой о том, что так долго от тебя скрывала и на что мы неизбежно должны были смотреть так по-разному, не желая омрачать тот краткий проблеск солнца, которым любовь озарила твои дни, я впала в угнетенность духа, которую даже присутствие Эссекса не в силах было развеять.

Очень скоро намерения королевы и лорда Лейстера стали очевидны Эссексу. Пылая любовью ко мне и презрением к тому, кого меня понуждали любить, он выказывал лорду Арлингтону столь явное пренебрежение, что лишь нерешительность, присущая неповоротливым умам, помешала лорду Арлингтону затеять с ним столкновение не на жизнь, а на смерть. Располагая, вследствие моей откровенности, средством сделать лорда Лейстера более сговорчивым, граф Эссекс просил моего позволения на то, чтобы настоять на согласии твоего супруга в его ходатайстве за нас перед королевой, если только он заинтересован в сохранении своей собственной тайны. Нежная любовь к тебе одна только и могла побудить меня противиться плану, конечной целью которого было мое счастье. Но, сознавая, что объяснение подобного рода навсегда поссорит меня с лордом Лейстером и принесет твоей измученной душе новое страдание, превосходящее все прежние, я согласилась еще раз свидеться с лордом Эссексом у леди Пемброк. Во время этой беседы я употребила всю власть, какой обладала над его смятенным сердцем, чтобы умерить его гнев и унять тревоги любви до той поры, когда предстоящая кампания в Нидерландах завершится, обещая стойко сопротивляться всем матримониальным замыслам и решить его судьбу тотчас по его возвращении. Не надеясь побудить его к согласию соображениями его собственной безопасности, я схоронила в душе глубочайший источник своих опасений и умолила его проявить терпение, представив в несколько преувеличенном виде опасности, которым любой его необдуманный поступок неизбежно подвергнет меня. Бурные страсти, обуздать которые никому было не под силу, улеглись под воздействием звуков моего голоса, и, когда необходимость побудила нас расстаться, мне казалось, что с ним осталось все, что делало жизнь драгоценной для меня.

Занятые чувствами и мыслями столь различными и единые лишь в том, что ждали вестей и все помыслы устремляли туда, где находилось сейчас войско, мы теперь редко вели с тобой наши привычные дружеские и задушевные беседы. Я все же время от времени находила облегчение в письмах, получаемых через леди Пемброк. Из них я узнавала, что твой супруг, продолжая соблюдать видимость уважительного отношения к Эссексу, втайне дает ему ощутимые доказательства всей полноты своей власти над ним, впрочем, со столь тонким искусством, что не оставляет ему явных оснований для недовольства и ропота. Эссекс часто напоминал мне о моем обещании и клялся, что сохраняет несомненное право на него всем тем, что терпеливо переносит ради меня. Измученная тревогой и неуверенностью, я не осмеливалась заглядывать в будущее и гадать, как распутается клубок столь сложных обстоятельств; в страхе и волнении ждала я решения свыше. И оно громом грянуло надо мной; тяжелое и опасное положение, в котором оказалась ты, внезапное и неосторожное возвращение Лейстера при получении известия о нем, хитроумное измышление, которым он оправдал свой приезд перед больной и слабеющей умом королевой, ее внезапное решение сочетаться с ним браком, необходимость немедленно скрыться из-под ее власти, мгновенно превратившее вас обоих в жалких беглецов, — все эти события были столь странны, стремительны и неожиданны, что я сделалась жертвою их, еще не успев осознать происходящего.

В то роковое утро, когда вернулся лорд Лейстер, ты рассталась с ним, чтобы присутствовать при утреннем туалете королевы, как того требовали в тот день твои обязанности. Я с нетерпением ждала результата посещения милордом Елизаветы, так как от этого прямо зависела и твоя и моя участь. Доверенный слуга леди Пемброк принес мне известие, что у нее начались преждевременные роды и опасность так велика, что в самый миг нашего разговора она, возможно, уже при смерти, и тем не менее посланец, от ее имени, убеждал меня поспешить к ней, если я дорожу письмами, что находятся в ее руках. В тревоге я не раздумывая отправилась вместе с ним и на всем пути через дворец не повстречала никого из прислуги или друзей, кого могла бы уведомить о причине своего внезапного исчезновения. К счастью, когда я приехала, опасность, грозившая моей горячо любимой подруге, уже миновала. В молчании я крепко сжала ее руку, а она подала мне пачку писем Эссекса, которые держала для меня наготове и которые я тут же спрятала на груди. Когда, торопясь воротиться, я проходила через внешний двор, какой-то незнакомец подал мне записку. Несмотря на волнение, я узнала почерк Эссекса, но как могло случиться, что он в Англии? В страхе и смятении, которые охватили меня, я едва смогла прочесть записку. Она была анонимной, но из нее я узнала, что он уже побывал в доме леди Пемброк, но, видя, в какое горе ее состояние повергло супруга и всю семью, понял, что не может рассчитывать на их помощь в устройстве встречи со мной, которая, однако, совершенно необходима для спокойствия и безопасности нас обоих. В заключение он умолял меня, если я пожелаю избавить его от полного отчаяния, последовать за подателем записки. Покой всей моей дальнейшей жизни, быть может, зависел от решения, принятого в эту минуту. Несомненно, мое согласие непоправимо продлило то роковое отсутствие во дворце, которое стоило мне многих мучительных лет неволи, и я дорого заплатила за это первое нарушение приличий и осмотрительности. Но всегда ли мы властны над своими чувствами? Мои чувства, по многим понятным причинам, были в полном расстройстве, а лишь трусливый рассудок отступает перед опасным испытанием.

Я села в наемную лодку, указанную мне подателем записки, и она быстро понеслась вниз по течению. Во время этой короткой поездки я перебирала все мыслимые объяснения внезапного возвращения графа, но оказалась в Гринвиче, так и не придя ни к какому решению. Я сошла на берег в уединенном саду, принадлежавшем лорду Саутгемптону, и вслед за проводником дошла до нависшей над водой беседки, где и нашла Эссекса — в полном одиночестве, бледного, небрежно одетого, с видом крайней тревоги и усталости. Объятая невыразимым смятением, я склонилась на его плечо, когда он опустился передо мной на колени, и меня наполнило неясное скорбное предчувствие, полностью оправдавшееся всего лишь несколько часов спустя. Даже очарование его голоса бессильно было поначалу успокоить волнение души, глубоко удрученной столь многими тревожными обстоятельствами. Однако, когда до моего сознания дошло, что предполагаемое, а не подлинное несчастье привело его столь внезапно в Англию, мое угнетенное страхом сердце забилось спокойнее. Постепенно мне прояснилось, что единственной причиной, побудившей его проделать этот путь, был внезапный отъезд лорда Лейстера, что с помощью друзей из окружения твоего супруга он вел постоянное наблюдение за всеми его действиями и узнал, что пакет писем, доставленный неким доверенным лицом из Англии, так взволновал милорда, что тот решился оставить войско и воротиться в Англию незамедлительно. Получив это известие, Эссекс решил отправиться вслед за своим военачальником, что, по счастью, облегчалось его положением волонтера. Нетерпение лорда Лейстера, столь явно обнаруженное этим поспешным отъездом, оправдывало мрачные опасения его соперника, следовавшего за ним по пятам, и укрепило его в мысли, что или раскрыта тайна моего рождения, или готовится некая интрига, чтобы устранить меня, как того требуют соображения придворной политики. В полном отчаянии от этих предположений он подготовил все для немедленного возвращения на случай, если я, по счастью, окажусь еще на свободе или он сможет способствовать моему избавлению от беды, если вся правда открылась. Он более не сомневался, что я наконец соглашусь разделить судьбу того, кто, ни минуты не колеблясь, готов был отказаться от всех надежд, которые мог питать по праву, ради одной — добиться меня. Его поступок, вызванный великодушным заблуждением, не мог оскорбить меня, но, считая, что положение мое не столь отчаянно, как представляется ему, я открыла Эссексу истинную причину стремительного отъезда лорда Лейстера, умоляя незамедлительно покинуть Англию так, чтобы самый приезд его остался никому не известен. Но я обращалась к человеку, который более не слышал меня. Его взгляд блуждал по моему лицу, а сердце и мысли были поглощены заветным планом. Им так безраздельно завладела мысль о том, что лорд Лейстер неминуемо разрушит его надежды, по-своему распорядившись мною, если только я вновь окажусь в его власти, что никакие мои клятвы в вечной любви и верности, никакие обещания упорно противиться любым другим предложениям не достигали его слуха.

— Я утрачу, я потеряю вас навеки, если сейчас расстанусь с вами, — исступленно твердил он в ответ на все мои доводы и мольбы. — Это решающий миг нашей судьбы, любовь моя, подчинитесь же, подчинитесь ему! Даже если предположить, что вам не грозят испытания, коих вы не можете предугадать, пока не столкнетесь с ними, как знать, что угроза не нависла надо мной? Сэр Фрэнсис Уолсингем уже раскаивается, что расторг брачный контракт между мною и своей дочерью: она овдовела, и небольшого намека лорду Лейстеру будет довольно, чтобы заручиться его содействием в возобновлении контракта (разве это не благоприятствует его планам?), его ходатайство убедит королеву, а неповиновение ее приказу будет означать для меня пожизненное изгнание. Так, милая Эллин, — взволнованно продолжал мой возлюбленный, — вы не только оставляете свою судьбу в руках человека, который никогда не согласится соединить ее с моей, но, если даже решитесь противиться его воле, отдаете в его власть несчастного, которого, как вы говорите, любите всей душой и который безумно любит вас.

Орошая мои руки драгоценными слезами нежности и тоски, он прижимал их то к губам, то к сердцу. Как описать мою душевную муку в эти мгновения? Неумолимый отказ был суровым долгом, к исполнению которого меня побуждал рассудок, а сердце переполняла нежность. Но страх навлечь несчастье на дорогого избранника моего сердца, черной тенью омрачить начало блистательного жизненного пути, открытого перед ним, и, быть может, оставить на этом пути кровавый след; нелицеприятная память о том, как сурово осуждала твое поведение в обстоятельствах не менее тяжелых, уверенность, что мое согласие неминуемо ввергло бы в опасность тебя, — все это побудило меня поступить как подсказывало мне чувство долга, какова бы ни была цена. Я собрала эти доводы и многие другие, сейчас уже исчезнувшие из моей памяти, чтобы приготовить Эссекса к разочарованию, которое, как я знала, будет для него тяжким, и попыталась примирить его с отказом, внушая, что вызван мой отказ прежде всего заботой о его благе. Быть может, так оно и было, ибо солнце не расцвечивает росу большим многообразием цветов и оттенков, чем душа — свои чувства. Я многократно заверила его, что быть единственной владычицей его сердца для меня не большее счастье, чем видеть его предметом любви и восхищения нации. Его блистательная юность таит в себе столь великие обещания, говорила я, что взоры и надежды всех устремлены к нему. Каково же будет мое горе, мое разочарование, если грядущие годы, которые должны увенчать его славой, похоронят его в безвестности, наполнят существование печалью? Природа наделила меня силой ума, чтобы видеть вещи в истинном свете, и я не могу сводить все человеческие страсти к одной только любви, хотя и считаю ее, быть может, главной.

— Заполните нашу разлуку, милорд, — воскликнула я, — чередою столь героических деяний, что они смогут дать нашему союзу, когда Небеса позволят нам заключить его, то единственное счастье, что не замыкается в себе самом, — священное чувство, что мы его заслужили. Я же не премину проявить те достоинства, что приличествуют моему полу: время, терпение и стойкость нередко одерживают победу даже над судьбою. Я не окажу лорду Лейстеру послушания, которым ему не обязана, но ради сестры буду снисходить до временных уступок в делах менее значительных. Я связана с вами нерасторжимыми узами, и церковный ритуал может лишь подтвердить ваши права, которые с этой минуты сделали бы мою благосклонность к притязаниям другого худшим из прелюбодеяний. Так поспешите же обратно, мой дорогой Эссекс, скройте, если возможно, свою отлучку и остерегитесь показать лорду Лейстеру, что усомнились в его чести, — он этого никогда не простит.

Несомненно, некая потусторонняя сила пришла мне на помощь и дала решимость разомкнуть его руки.

— И все же не уходите, моя возлюбленная, моя обожаемая Эллинор, о, не уходите, — молил он. — Вы покидаете меня навсегда... Никогда мне более вас не увидеть... Никогда, о, никогда мне не назвать вас своей!

Эти исполненные страсти слова все еще отдавались дрожью в моем сердце, когда я бегом спустилась к лодке и приказала лодочнику отвезти меня в Лондон. Сквозь слезы, застилавшие глаза, я всматривалась в стройную фигуру Эссекса, который, скрестив на груди руки, с видом горестным и подавленным стоял на краю террасы, а сердце мое хранило звуки его голоса. Увы, в ту минуту я еще не знала, какими пророческими были его слова!

Такова была моя внутренняя борьба, такова была моя решимость в те полные событий часы, когда решались наши судьбы, сестра моя. Разум, однако, быстро восстанавливает свои силы, когда отваживается принять решение сообразно долгу, и я осушила слезы сердечной печали еще до того, как воротилась во дворец. Ах, позволь мне сократить эту часть своего рассказа, чтобы я, прервав его, не стала неразумно вопрошать Небеса, отчего самый достойный поступок моей жизни стал причиной моей погибели. Я добралась до Лондона, Матильда, спустя два часа после того, как вы с лордом Лейстером покинули его. Опасаясь того, какой вид будет иметь мое долгое отсутствие даже в твоих глазах, если ты узнаешь, как я провела это время, я решила сказать тебе, что весь день находилась у постели леди Пемброк, а чтобы избежать расспросов людей посторонних, пробралась во дворец в вечерний час хозяйственными дворами, роковым образом ускользнув от бдительной заботы леди Арундел, которая на всех иных подходах ко дворцу разместила преданных друзей, с тем чтобы перехватить меня при возвращении, после того, как ее стараниями обыскали весь Лондон в тщетных попытках найти меня.

Милосердное Небо, что почувствовала я, когда, войдя в нашу комнату, увидела, что в ней хозяйничают прислуга и стража королевы! Беспорядок в шкафах и комодах, все признаки опасного разоблачения... Ужас, которому нет имени, овладел мною. Радостный возглас, встретивший мое появление, и то, что о нем тотчас послали известить королеву, заставили меня опасаться и за мою Матильду. На все свои вопросы я получила единственный ответ: им поручено караулить меня, а не давать мне объяснения. Стражник, посланный к королеве, тут же возвратился, чтобы препроводить меня к ней. У меня не было ни единой минуты, чтобы в тишине и одиночестве привести в порядок свои мысли и обдумать поведение; прошлое, настоящее и будущее слились перед моим мысленным взором в безумный хаос, перед которым и дыхание Небес оказалось бы бессильно. Бледную, испуганную, бессловесную, меня, словно преступницу, втащили в кабинет королевы, чьи пылающие щеки и разъяренный взгляд сразу сказали мне все то, чего я страшилась. Моей страже было приказано удалиться. Лорд Бэрли и старая леди Летимер были единственными свидетелями этого ужасного разговора. Я едва держалась на ослабевших ногах и не в состоянии была вымолвить ни слова. Смерть, мучительная смерть, смотрела мне в глаза. Что говорю я — смерть? О, если бы не надо было мне бояться худшего! Горе, оскорбление, позор — все, что может сделать могилу еще ужаснее, обещало предшествовать ей. Воспоминания, содержащиеся в письмах, свидетельства о моем рождении — все, чего недоставало, чтобы подтвердить подозрения Елизаветы или удвоить ее гнев, должно было сию минуту обнаружиться при мне. Моему взору сквозь пелену слез являлись дорогие мне образы Матильды и Эссекса, и в эту минуту я словно увлекала вслед за собой всех, кого любила и чтила.

Елизавета дала волю вульгарной необузданности, отличающей ее обращение. Не было такого уничижительного, позорящего эпитета, которым она не воспользовалась. Лорд Бэрли, понимая, что при такой безоглядной ярости можно скорей выдать нужные сведения, чем получить их, испросил ее позволения поговорить со мной, на что она угрюмо согласилась. На все его искусно построенные и коварные вопросы я отвечала правдиво, оставляя в тени лишь те подробности твоей и своей жизни, которые злоба могла бы извратить и вменить нам в вину. Я все время ссылалась на лорда Лейстера, который единственный, как королеве известно, владел тайной нашей судьбы.

— Ах, вот как, предательница, — сверкая глазами, вскричала Елизавета, не в силах более сдерживать свою ярость. — Ты, стало быть, намерена хитрить и притворяться, что не знаешь о браке твоей мерзкой сестры с этим негодяем, которого ты так превозносишь! Это известие, за что я ему чрезвычайно благодарна, он счел нужным сообщить мне в письме, писанном его собственной рукой. — Она указала на бумагу, лежащую перед ней на столе. — Это говорю тебе я, а ты изволь рассказать все остальное, или оно будет вырвано у тебя под пыткой.

Она продолжала говорить, но я ее более не слышала. Едва дыша, онемев, пораженная до глубины души, я словно приросла к месту, и лишь катящиеся по лицу слезы показывали, что я не обратилась в камень. Брак лорда Лейстера известен... подтвержден при таком стечении обстоятельств... и не кем-нибудь, а им самим. Боже, как смешались мысли мои при этом известии!

— Говори, негодяйка! — теряя терпение, вскричала королева, чей голос прерывался от ярости почти так же, как мой от страха. — Ты пока еще в моей власти. Хоть этот вероломный мерзавец, которого я возвысила из ничтожества и осыпала милостями, ускользнул со своей фавориткой от кары, ты все еще в моих руках. Берегись, как бы тебе не пришлось ответить и расплатиться за все!

Увы, самый безудержный гнев ее уже не смог бы усилить мою душевную муку. Еще одно убийственное известие неосторожно вырвалось у нее: значит, сам лорд Лейстер увидел единственное спасение в бегстве. Он исчез, и моя сестра — это было очевидно — последовала за ним. Оба они принесли меня в жертву, оставили без помощи и надежды, хотя на мне не было никакой вины. О Эссекс, я вспомнила тебя в эту минуту! Твои прощальные слова звучали в моих ушах, душу переполняло жгучее сожаление о том, что я отвергла твой план из напрасного — да, напрасного — великодушия. Когда Елизавета увидела, что угрозы и пристрастный допрос не властны над девушкой, чьи чувства были, казалось, глухи к происходящему и обращены в глубину души, на нее нашел один из тех приступов слепой ярости, которыми она была известна. Схватив со стола большой молитвенник, она швырнула его так метко, что попала мне в висок, и я упала, потеряв сознание.

Мне на помощь призвали дам и разрезали шнуровку, объяснив мое состояние обмороком, так как королева предпочла умолчать о том, с какой грубой вульгарностью выразилось ее негодование. Лента, на которой я носила то, что было мне всего дороже, — свидетельства о моем рождении, призванные когда-нибудь установить мой сан и место в жизни, — привлекла взор Елизаветы. Приближенные услужливо разрезали ленту и поднесли королеве эти бумаги вместе с пакетом, содержащим переписку между мною и Эссексом. Я постепенно приходила в себя, когда она принялась за первую пачку бумаг, но этот миг почти вознаградил меня за все, что я перенесла. Никогда еще на моих глазах дух и тело не претерпевали столь разительной перемены: гнев ее мгновенно стих, его сменили изумление, горе, смятение; последовало глубокое молчание. Она была бледна, едва не бледнее меня, руки ее дрожали, глаза отказывались служить, когда вновь и вновь она просматривала свидетельства о столь поразительном событии. Наконец, впившись на мгновение исступленным взглядом в мои черты, она принялась рвать бумаги в клочья, которые все казались ей недостаточно мелкими.

За это время я пришла в себя настолько, что могла говорить, но прежде, чем я успела произнести хоть слово, она вздрогнула, страшась, в свою очередь, того, что может услышать, и голосом прерывистым и глухим приказала:

— Заберите ее отсюда. Вы отвечаете за нее головой. Отведите ее ко мне в малый кабинет и, если дорожите моим расположением, следите, чтобы ни единая живая душа ее не видела и с ней не говорила.

Ее раболепные приспешники торопливо исполнили это приказание. Комнату охраняли два стражника, отобравшие у меня все, что могло бы способствовать побегу или смерти. Увы! Я не думала ни о том, ни о другом. Отдаваясь на волю всеразрушающего потока, который за один прошедший час вовлек меня в свою стремнину, я бросила вызов будущему. Я была отдана на заклание лордом Лейстером, забыта и покинута сестрой, предана двумя людьми, ради которых только и жила все это время, — какой же новый удар могла нанести мне судьба? Но даже если бы она попыталась нанести его, ей пришлось бы состязаться с моим страданием, чтобы удар попал в цель, ибо удары, уже нанесенные, были сокрушительны. Буря чувств, бушевавшая во мне на протяжении последнего часа, сменилась мрачным и беспросветным отчаянием. Я ощутила себя покинутой Богом и людьми и решила, что сердце мое, став нечувствительным от полученных ран, вынесет теперь любые удары судьбы.

Даже ошеломленная внезапным открытием, Елизавета не отказалась от своих козней. В комнате, где я по ее приказу содержалась под стражей, была еще одна дверь, ведущая в тайные коридоры дворца, и из этой двери в полночный час появился стражник и именем королевы предложил мне следовать за ним. Я молча повиновалась. У садовых ворот ждали носилки, в которые я села, не спросив даже, куда мне предстоит отправиться. Два дня и ночь почти без отдыха я находилась в пути. Носильщики сменялись часто и без промедлений. Весь первый день при мне оставался стражник, но по истечении дня, когда никаких попыток силою освободить меня не было предпринято, я оказалась на попечении лорда Бэрли и его слуг. Глубокое душевное смятение, владевшее мною, начало стихать, чувства и мысли возвращались в прежнее русло, хотя воспоминание о предательстве, совершенном лордом Лейстером и моей сестрой, все еще было непереносимо тягостно мне. Увы, могло ли быть иначе? Когда мы позволяем страстям руководить нашими поступками, какими бы героическими ни оказались эти поступки, мы не требуем за них награды, которой, как говорит разум, заслуживает всякое проявление добродетели, руководствующейся единственно рассудком. «Ах, Эссекс, милый Эссекс, — со вздохом подумала я. — Как оправдалось твое пророчество! Зачем так бесповоротно отвергла я твое великодушное предложение? Неблагодарная сестра, чьей безопасности принесла я в жертву сладостнейшие надежды своей жизни, налагает оковы на твою преданную любовь и бежит прочь, ища укрытия в стране, куда я не посмела отправиться даже под твоим покровительством».

Среди ночи разразилась ужасная гроза — с громом, молниями, ветром и проливным дождем. Мой ужас, естественный для женщины в подобных обстоятельствах, усилился вдвойне, когда я вдруг обнаружила, что на нас напала банда разбойников. Еще минуту назад я могла утверждать, что мне более нечего бояться, но теперь меня охватил такой страх, что в сравнении с ним даже мстительные замыслы Елизаветы казались ничтожными. Слуги лорда Бэрли сопротивлялись отчаянно, но тщетно, и вскоре злодеи повели всех нас в примыкающий к дороге лес, где все, как и я, несомненно, ожидали встретить смерть. Буря начала стихать, и луна временами просвечивала сквозь скопление черных туч, окружавших ее. Пользуясь этими краткими мгновениями, я пыталась разглядеть, нет ли поблизости человеческого жилья или какой-нибудь иной надежды на спасение. Но тщетно я напрягала взгляд. Лес плотной стеной окружал нас, и я утратила всякую надежду, как вдруг глаза мои узрели — милосердный Боже! — наше Убежище! Да, хорошо знакомый вход у подножия гробницы предстал моему взору, множество смутных мыслей о спасении и опасности смешались в моей голове, и, когда разбойники приблизились к носилкам, я вскрикнула и потеряла сознание.

Увы, сестра моя, вызови в памяти собственные чувства и представь себе мои, когда я, открыв глаза, увидела большую комнату нашего Убежища, комнату, некогда освященную молитвами отца Энтони и присутствием миссис Марлоу, комнату, в которой прежде портреты родителей улыбкой дарили мир и защиту своей — ныне безутешной — дочери: как ужасно все здесь переменилось! Голые стены, испещренные множеством грубых и устрашающих образов, давали лишь слабое представление о нынешних владельцах, на чьих ожесточенных лицах мой испуганный взгляд не осмеливался задерживаться.

Видя во мне лишь случайную добычу, они были всецело заняты старым лордом Бэрли, на котором, по-видимому, сосредоточился их особый интерес.

Я отвернулась от ужасного зрелища, призывая суровые тени дорогих мне людей явиться и устрашить разнузданных негодяев, от чьих угроз и кощунственной брани содрогались древние стены. Чтобы не видеть творящегося вокруг, я опустила глаза, и вдруг взгляд мой упал на хорошо знакомый предмет. То было кольцо миссис Марлоу, которым отец Энтони обручил тебя с лордом Лейстером, а я хорошо помнила, что кольцо было у тебя на пальце, когда мы в последний раз расстались. Я поспешно нагнулась за ним и вблизи безошибочно узнала оправу. Страшная догадка молнией озарила мой ум.

— Увы! Моя сестра и лорд Лейстер, как и я, пленники! — воскликнула я неосторожно. — Я знаю, что они здесь! В какой темнице прячете вы их?

— Ваша сестра, прекрасная дама? — со зловещей усмешкой вопросил один из злодеев. — Друзья, наш предводитель поблагодарит нас за такой подарок. Не иначе, это та самая красотка, которую он так часто поминал, когда к нам в руки попали давешние путники. Утешьтесь, госпожа, сестра ваша в надежном месте и крепко связана.

Вся моя душевная мука не сравнится с тем, что я почувствовала в ту минуту.

— Моя сестра здесь в подземелье? — вскричала я. - О моя страдалица, дорогая Матильда! Как сможет она, слабая, всегда беззащитная перед жизненными невзгодами, а сейчас и вовсе беспомощная, перенести весь этот ужас? Умоляю вас, господа, если есть еще в ваших сердцах хоть капля жалости, отведите меня к бедной страдалице и дайте ей умереть у меня на руках!

— Все в свое время, девица, — отозвался разбойник с видом столь угрюмым, что, даже охваченная мучительной тревогой, я принуждена была умолкнуть.

Лорд Бэрли по-прежнему более всего занимал их, на него сыпались угрозы и проклятья. Вдруг, в довершение всех ужасов, слуха моего коснулось имя Уильямса. Это имя окончательно прояснило как прошлое, так и будущее, и страх мой усилился тысячекратно. В безумном отчаянии я огляделась по сторонам, ища средства убить себя, готовая в эту ужасную минуту, подобно Порции³⁹, проглотить огонь, как вдруг громкий шум за дверью заставил всех умолкнуть. Послышались пистолетные выстрелы, в комнату с грохотом ворвались еще несколько разбойников, а следом за ними — какие-то незнакомые люди, чей вид мгновенно убедил меня в том, что Небо посылает нам спасение от мучителей, не столь противное природе человеческой, как то, на которое толкало меня отчаяние. Последовала жестокая схватка, в которой наши избавители одержали верх. Немедленно они принялись развязывать лорда Бэрли, который, онемев от изумления, признал в них своих домашних слуг из близлежащего Сент-Винсентского Аббатства, бывшего теперь, как я поняла, одним из его поместий. Не менее поражены были слуги, обнаружив своего господина в доселе не известном им подземелье. Я все поняла мгновенно: слуги лорда Бэрли явно проникли сюда по подземному ходу, ведущему из Аббатства, а припомнив, что Уильямсу он неведом, я уже не усомнилась в том, что вы с лордом Лейстером смогли бежать через этот ход. Ошеломленная счастливыми обстоятельствами нашего избавления, я почувствовала, что мне более нечего опасаться, и видела в лорде Бэрли не стража, а лишь товарища по минувшему несчастью. Я проворно поднялась и во главе толпы направилась в келью, откуда открывался ход в Аббатство. Слуги, только что пришедшие оттуда, следовали за мной в немом изумлении. Я увидела на полу веревки, которыми ты и милорд были ранее связаны, и в радостном нетерпении потребовала, чтобы слуги отвели меня к вам. Лорд Бэрли из моих бессвязных радостных восклицаний понял то, что прежде я отказывалась сообщить ему: что волею случая мы оказались пленниками в том самом месте, где ты и я росли и воспитывались. Не замечая за собственными изъявлениями восторга молчания окружающих, я радостно приветствовала вход в Аббатство, так долго бывшее для нас счастливым приютом. О Небо, как жестоко эти радостные чувства были растоптаны, когда слуги лорда Бэрли вновь схватили меня как пленницу и приготовились увести в отдаленные покои Аббатства! Сердце мое было удручено и сломлено страхом и тяжкими испытаниями, которые непрерывной чередой следовали друг за другом, и я пала к ногам лорда Бэрли, не пренебрегая изъявлением полной покорности и моля лишь о том, чтобы мне дозволено было видеть тебя. Я напомнила ему о совместно перенесенных опасностях и о том, что только ты могла открыть подземный ход, который всех нас вывел на свободу. Я молила его помнить об этом, если он не имеет намерения сделаться моим убийцей, не менее ужасным, чем те, от кого мы только что спаслись. С холодной неумолимостью он отвечал, что мои нечаянные признания заставляют его предположить, что от него еще многое скрыто, и лишь когда я решусь быть искренней вполне, сможет он ходатайствовать обо мне перед своей царственной повелительницей. Оторвав от себя мои дрожащие и с каждым мигом слабеющие руки, он приказал слугам отвести меня в комнату с решетками в конце восточного коридора. Ты, верно, помнишь эту мрачную часть дома — полуразвалившуюся, опутанную плющом, в окружении деревьев, растущих здесь с незапамятных времен, само средоточие печали. Увы, я вселилась сюда словно воплощение печали. Едва только, обещая надежность моего заточения, задвинулись тяжелые засовы, мои провожатые нетерпеливо поспешили прочь, чтобы увидеть остальных домочадцев, узнать новости. Мне в этом малом утешении было бессердечно отказано. Ты, что несла мне и делила со мной печали, была так близко, но мне предстояло печалиться в одиночестве, и воображение бессильно было представить, все ли еще ты пленница, как и я, или вновь сумела бежать. Как ужасны смутные подозрения растревоженного ума, когда не имеешь ни малейшего средства хоть в чем-нибудь увериться! Бледные проблески луны, на миг заглядывая в келью, тут же населяли ее смутными призраками... сердце мое билось с удвоенной быстротой и силой... всю долгую ночь из коридора доносились отдаленные звуки шагов, но направлялись они не ко мне. Погружаясь скорее в забытье, чем в сон, я то и дело испуганно вздрагивала, когда моего слуха достигал слабый отзвук голоса, который казался знакомым, но умолкал прежде, чем память могла соединить его с определенным лицом; и хотя в уме моем теснилось бесконечное множество образов и представлений, унылая обстановка комнаты не явила мне ничего нового в занимающемся свете дня. Я видела, как возвращались в свои привычные укрытия совы и летучие мыши. Луч восходящего солнца на мгновение высветил мрачные и тесные пределы моей тюрьмы. К этому времени я изнемогла душой и телом, разум словно окутал туман, и, пробиваясь сквозь него, перед моим взором кружились, сменяя друг друга, мимолетные образы, пока, сломленная усталостью, я наконец не уснула.

Через некоторое время сон мой был прерван появлением служанки, принесшей завтрак. Ее господин, сказала она, желает знать, не терплю ли я в чем-нибудь нужды. Он сделает необходимые распоряжения, как только я сообщу, чего недостает для моего покоя и удобства. Я выразительным взглядом обвела комнату и поручила ей ответить одним словом: «Всего». Женщина смотрела на меня с сочувствием, и, решив воспользоваться благоприятным моментом, я вложила ей в руки свой кошелек, прося лишь сказать мне, что сталось с лордом Лейстером и моей сестрой. С невыразимым облегчением я узнала, что обоим удалось непостижимым образом еще раз скрыться и что великодушная дочь лорда Бэрли содержится взаперти как их сообщница. Служанку поспешно вызвали, и я вновь осталась одна, но полученное известие и надежда на то, что милая Роз впоследствии, быть может, пожелает облегчить и мою участь, придали новое направление моим мыслям, и я обрела мужество восстановить прошедшие события и заглянуть в будущее.

Мне оставались неизвестны причины, побудившие лорда Лейстера и мою сестру к столь поспешному бегству, но, судя по всему, это был отчаянный шаг: на его внезапность и неподготовленность указывало само их намерение искать приюта в Убежище. А вспоминая об опасности, грозящей Матильде в ее положении, я преисполнилась к ней горячим сочувствием, которое собственные горести и невзгоды так часто способны заслонить. Был ли в Сент-Винсентском Аббатстве хоть малый уголок, сколь угодно мрачный, который не напоминал бы мне о чистоте, доброте и благородстве сердца моей Матильды? И, помня о них, как могла я усомниться в том, что, по какой бы причине я ни оказалась покинута, это произошло не по твоей воле? Поверь, сестра моя, что первая молитва в тюрьме, обращенная мною к Господу, была о твоей безопасности.

Когда время и одиночество вернули мне душевное равновесие и способность трезво оценить свое положение, я не увидела в нем явной угрозы. Даже оказавшись жертвой страхов Елизаветы и политических козней лорда Бэрли, я все же не могла видеть в них убийц и злодеев, а если так, то заточение было единственное, чего мне следовало опасаться, и даже оно могло оказаться недолгим, поскольку, несомненно, было и беззаконно и несправедливо. Ничья злоба не могла обвинить меня в ином преступлении, кроме того, что я дочь королевы Шотландии, но то была роковая правда, о которой Елизавета рада была бы забыть, но которую никогда бы не пожелала обнародовать. Поэтому, решившись терпеливо перенести наказание, которому меня столь незаслуженно подвергли, я надеялась, что со временем смогу, ничем не запятнав себя, занять подобающее мне положение. Дабы укрепить мой слабеющий дух, я обратилась к примеру той, что подарила мне жизнь, и, быть может, смогла бы сравниться с нею в стойкости, если бы не лелеемая мною мука, от которой сжималось и кровоточило сердце. Эссекс, бывший мне дороже всех на свете, мой верный возлюбленный, чьим пылким мольбам, чьим великодушным предложениям я упорно противилась, когда встревоженная мысль его дерзостно приподнимала завесу будущего и проникала в те многосложные опасности, что последовали за нашим расставанием... Ах, что убережет его — когда мое исчезновение обнаружится, — что помешает ему дать волю отчаянию попранной и обездоленной любви? Если судьба воспрепятствует его встрече с лордом Лейстером, как могу я надеяться, что он не обрушит упреки на саму Елизавету, а кому, единожды вызвав ее гнев, удавалось избегнуть мщения? Безвременная гибель моего прославленного отца, благородного Норфолка, вспоминалась мне; тюрьма, мрачная башня, эшафот, топор палача, окровавленное тело любимого, разбитое сердце — день за днем эти образы нескончаемой чередой проходили перед моим мысленным взором, наполняя собою одиночество, на которое я была столь несправедливо осуждена.

Вежливое обращение и усердие прислуги давали основание верить, что и Елизавета, и его министр все же склонны соблюдать в отношении меня определенные правила. Однако служанка, которая осмелилась ответить на мой вопрос, была тут же изобличена слугами, стоявшими за дверью, а найденный у нее мой кошелек с несомненностью установил ее вину. Разумеется, я ее более не видела, а женщины, сменившие ее, были то ли слишком осторожны, то ли слишком несведущи, чтобы отвечать на мои вопросы, даже если бы у меня оставались деньги для подкупа.

Некогда я была столь привычна к одиночеству, что оно вскоре утратило бы для меня всю свою тягостность, если бы им исчерпывались мои несчастья. Не желая, однако, увеличивать их пустыми и бесплодными сожалениями, я потребовала для себя книг, которые подкрепили бы и развлекли мой ум, противопоставив таким образом мудрость веков тяготам настоящей минуты. Часть своей пищи я уделяла птицам, обитавшим в ветвях за моим окном, и тем собрала вокруг себя бессловесных друзей, которые более, чем те высшие существа, что позволяют себе взирать на них с пренебрежением, способны к благодарности и всегда отвечают привязанностью на добро.

Мое дремотное спокойствие вскоре было прервано приходом лорда Бэрли.

В учтивых выражениях опытного царедворца он похвалил то смирение, с которым я подчинилась неизбежной судьбе, высказал восхищение тем, как мудро я использовала время своего заточения для того, чтобы развить и обогатить ум новыми знаниями, заверил меня, что в моем устройстве и содержании значительно превысил полученные им приказания, но что доставленное этой ночью письмо от королевы дает ему наконец возможность вернуть мне свободу, которой по ее повелению он меня ранее лишил. Сердце мое возликовало от столь нежданной перемены судьбы. Но он опередил изъявление восторга известием, которое тяжким грузом обрушилось на меня:

— Не думайте, сударыня, что снисходительность Ее Величества ни к чему вас не обязывает. Она пожелала, чтобы вы, если вам предстоит покинуть эти стены, сделали это как жена лорда Арлингтона.

— Пусть же тогда эти стены станут моей могилой, милорд! — в ожесточении воскликнула я. — Позор ей, бесчеловечному тирану, за такую снисходительность!

— Умерьте свой гнев, — продолжал он прежним невозмутимым тоном. — После вашей дерзкой попытки ввести ее в заблуждение с помощью подложных свидетельств о невозможном браке и сомнительном рождении, вы должны признать, что она обошлась с вами милостиво.

— Подложных свидетельств? — язвительно переспросила я. — Но тогда отчего она их так старательно уничтожила? Однако старания ее, милорд, были тщетны. Взгляните с небес вы, блаженные души тех, кто населял некогда это благородное жилище, взгляни с небес, дорогая сестра убитого Норфолка, взгляни с небес, свято чтимая миссис Марлоу, нежная наставница наших юных лет, и ответьте, кому мы обязаны жизнью? Но зачем призываю я их светлые души оттуда, где получили они свою заслуженную награду, зачем призываю я их подтвердить права, которых не может уничтожить злоба Елизаветы? О королева Мария, дорогая мать, которой я не знала, как подтвердила бы любовь твоя правдивость слов гонимой дочери, если бы жестокость тирана, творя двойную несправедливость, не разлучила в заточении мать и дитя! Соедините же нас, и вы сами увидите...

— Я не уполномочен обсуждать столь деликатный вопрос, — прервал меня коварный лорд Бэрли. — А вы, прежде чем предаваться необузданным речам, подумайте, сколь роковыми они могут оказаться. Над головой королевы Шотландии меч давно уже висит на едином волоске... Теперь это зависит от вас. Хорошо обдумайте к нашей следующей встрече, кто вы и кем станете.

Произнеся эти зловещие слова, он поднялся и вышел. Я осталась одна. Что чувствовала я в эту минуту? Я была потрясена, уничтожена; ужас, равного которому я не знала никогда прежде, сковал мои члены и оледенил мысли. «О Ты, — воззвала моя объятая ужасом душа, — единственный, чьей грозной волею могла быть ниспослана эта мука, которой нет имени в человеческом языке, дай мне силы вынести ее! Неужели я буду достойна зваться дочерью, лишь отрекшись от всех прав на это имя? Матушка, моя прекрасная царственная мать, даже под гнетом страданий сколько нежной заботы проявила ты о своих несчастных детях! Ах, для того ли оберегалась их жизнь, чтобы сократить твою?»

От этих мыслей я едва не утратила рассудка и решила скорее подчиниться бесчеловечному повелению Елизаветы, чем еще хоть единый час мысленно видеть чудовищную картину, подсказанную прощальным намеком моего тюремщика.

Именно тогда, на этом роковом повороте судьбы, моя болезненно разгоряченная кровь породила и взлелеяла ту непомерную возбудимость чувств, которая с тех самых пор губительно сказывалась на уравновешенности и на достоинствах моего характера. Кровь то кипела в моих жилах и, в соединении с расстроенным воображением, населяла мир вокруг меня сонмами бессвязных фантастических образов, на чьи голоса откликалось мое пылающее сердце, то медленно отступала к жизненным органам, и тогда, казалось, сам процесс жизни во мне замирал, я часами сохраняла ледяную неподвижность, и лишь дыхание говорило о том, что я еще жива. Всякий раз, как приступ возбуждения овладевал мною, ко мне возвращалось страстное желание спасти свою мать. В этой смене мучительных состояний тела и души я прожила ужасные сутки.

На другой день, в тот же час, что и накануне, лорд Бэрли явился вновь, чтобы узнать мое окончательное решение. Я едва могла отвечать на его вопросы, не в силах была оторвать взгляд от земли, где мне виделась лишь могила; весь мой вид говорил о том, как я провела минувшие часы. Моя безнадежная молчаливая покорность придала ему решимости. Он развернул и начал читать какую-то бумагу. Это новое и неожиданное обстоятельство пробудило мое внимание, и я безмолвно, ничего не видя вокруг, выслушала невероятные, позорные измышления. Бумага, помнится, была озаглавлена «Добровольное признание, сделанное Эллинор от своего имени и от имени ее сестры Матильды». В ней говорилось, что «вскоре после того, как королева Мария Шотландская испросила для себя убежища в Англии (под покровительством своей сестры Елизаветы), она по различным политическим и честолюбивым соображениям (как-то: на случай смерти своего единственного сына, что лишило бы ее потомства, сделав необоснованными притязания на британский трон наряду с троном покинутого ею королевства; а также дабы привлечь к себе сочувствие тех вероломных подданных, под чьим надзором она пребывала) решилась ложно объявить, что заключила брак с Томасом Говардом, герцогом Норфолком, и при помощи и пособничестве его сестры, леди Скруп (чей муж был назначен ее охранять), нескольких слуг-шотландцев, а также некой Гертруды Марлоу (незаконнорожденной сестры лорда Скрупа) вышеозначенная королева Шотландии притворно изобразила беременность, а со временем — рождение двух дочерей, которые, при содействии вышеупомянутых сообщников, тайно воспитывались означенной Гертрудой Марлоу до той поры, когда Мария сочтет за благо публично объявить о них. Многочисленные свидетельства были сочинены, составлены и заверены указанной группой людей с целью узаконить по желанию королевы Шотландской упомянутых выше тайно появившихся отпрысков под именами Матильда и Эллинор. Оная Эллинор, поняв, с течением времени, этот искусный сговор и горько раскаиваясь в оскорблении, чинимом Елизавете, королеве Англии, своей законной повелительнице, от своего имени и от имени своей сестры Матильды добровольно признает и торжественно подтверждает, что они не считают себя рожденными вышеназванной Марией, королевой Шотландской, но имеют основания верить, что родители их, люди низкого положения, побуждаемые корыстью, навсегда от них отказались, предоставив вышеназванной королеве Шотландии и ее сообщникам поступать с детьми как будет сочтено нужным.

Настоящее заявление сделано и подписано в месте, где, по признанию Элли-нор, она и ее сестра были тайно выращены и воспитаны, а именно — в Сент-Винсентском Аббатстве, поместье покойного лорда Скрупа, в присутствии и проч.».

Закончив чтение этого ни с чем не сравнимого образца гнусности, он призвал нескольких слуг и вложил в мою руку перо. Моя непокорившаяся, возмущенная душа негодующе восстала против такого очернения и меня, и моей матери — даже ради спасения ее жизни. Я хотела заговорить, но, прежде чем мое горе и мой гнев обрели слова, он взглядом пригвоздил меня к месту и поднес к моим глазам приказ — подлинный, составленный по всей форме, с подписью и датой — о казни королевы Шотландии. Моя содрогнувшаяся душа не вынесла этого ужаса. Я поспешно нацарапала и, выхватив из его рук чудовищный приказ, который он держал передо мной, разорвала его в мелкие клочки и рухнула на пол, содрогаясь от рыданий. Они были так бурны и ужасны, что оставить меня одну было бы равносильно убийству. Слуги лорда Бэрли, ухаживая за мной, проявили человечность, неведомую их господину. Рыдания сменились лихорадочным бредом. Увы, в этом судорожном бреду я, вне сомнения, непрестанно опровергала постыдный вымысел, который скрепила своей подписью, ибо самые дорогие воспоминания неотступно преследовали мой мятущийся, слабеющий рассудок. Мать, сестра, возлюбленный, окровавленные, представали перед моим мысленным взором; смерть являлась мне в обличии самых дорогих людей, а я тщетно молила ее принять мой облик.

В изнеможении я, казалось, остановилась на самом краю могилы. Ах, если бы я сделала этот последний шаг, от скольких мучений я была бы избавлена! Заботами окружающих я оправилась довольно, чтобы подняться с постели; тогда, объявив, что я вполне здорова, они оставили меня наедине с моими мыслями — то была зловещая свита, сестра моя. Увеличивая мрачность этих мыслей, воображение теперь представило мне мою судьбу в новом свете: что, если это постыдное лжесвидетельство было исторгнуто у меня лишь затем, чтобы опорочить сестру и меня самое? Эта мысль вела за собой другую, еще более тягостную: что может помешать Елизавете положить перед несчастной королевой Шотландии клеветническое заявление и тем нанести ей удар не менее смертоносный, разве что более медлительный, чем тот, от которого заявление ее спасло? И если так, то могла ли я надеяться, что когда-нибудь она забудет и простит это позорное отступничество, на непосвященный взгляд столь же необъяснимое, сколь и чудовищное? И наконец (о, горшее несчастье!), не найдет ли королева удовольствия в том, чтобы уязвить возвышенную душу Эссекса, явив его взору злосчастную возлюбленную, навеки опороченную собственным признанием? Эти мучительные мысли и образы были непереносимы для моего потрясенного рассудка, они исторгали у меня стоны и вопли; недуг мой вернулся и едва не принес мне того избавления, которого я так жаждала.

Направляемая тиранической волей, судьба теснила меня с обрыва, я стремительно приближалась к краю пропасти, как вдруг возникло на пути препятствие, внезапно остановившее меня. Я поняла, что, сломившись таким образом под ударом судьбы, я оставлю позорное пятно на своем имени, вовеки несмываемое, если же я останусь жить, то еще обрету возможность оправдать свое намерение поступком, отсвет которого падет на меня и на тех, кто мне дорог. По слабости, объяснить которой не могу, я вдруг оказалась готова вынести скорее все тяготы длящейся жизни, чем мысль о безвестном конце и бесславной могиле.

Мое здоровье, которому позже предстояли еще более тяжкие испытания, не было непоправимо разрушено под влиянием случившегося, но выздоровлению сопутствовали мрак и уныние, неизгладимые из моей памяти. Молчание сделалось для меня не столько привычкой, сколько наклонностью, порой мне казалось, что я утратила способность говорить. Новый визит лорда Бэрли побудил меня собрать оставшиеся силы. С притворной жалостью глядя на мое измененное страданиями лицо, он посетовал на тяжкую обязанность, возложенную на него королевой. Я так давно была лишена сочувствия, что малейший знак его вызвал у меня потоки слез.

— Несчастная девушка, — продолжал он, — во всем вам надлежит винить себя самое. Выслушайте же то, что мне поручено вам сказать, и сами решите свою судьбу. На чем бы ни основывалась связь между вами и королевой Шотландии, надо ли говорить, что, проявляя должную заботу о себе и о мире и покое Англии, моя царственная повелительница не может предоставить полную свободу той, чья решительность и выдающийся ум существенно помогут любому замыслу, участницей которого она станет. Но если принять во внимание взаимную склонность вашу и графа Эссекса (который вызывает тревогу у наиболее осмотрительных королевских советников своим честолюбием и дерзким нравом, еще не подкрепленными какими бы то ни было воображаемыми правами), то совершенно очевидно, что вам открыт лишь один путь к обретению свободы.

При звуке дорогого мне имени, так давно не касавшегося моего слуха, все чувства, медленно копившиеся в сердце, мучительным волнением сотрясли все мое тело. Едва слышно я повторила это имя, но лорд Бэрли жестом призвал меня к молчанию, и далее я лишь презрительным взглядом выражала свое отношение к его речи.

— Не стану скрывать от вас, — вновь заговорил он, — что королева была достаточно благосклонна к Эссексу, чтобы до поры относиться снисходительно к такой ошибочности его поведения. Быть может, она положилась бы на время в подыскании иной партии для вас, но этот нетерпеливый, опрометчивый молодой человек...

Я молчала, сдерживая себя. Он бросил на меня внимательный взгляд и продолжал:

— Видя, как тщетны его надежды отыскать вас (для чего, надо сказать, он не пожалел ни угроз, ни просьб, ни денег, ни стараний), Эссекс окончательно прогневил Елизавету, примкнув к заговору с целью освободить королеву Шотландии. К счастью для моей царственной повелительницы, заговор был своевременно обнаружен, изменники схвачены. Разумеется, гнев ее прежде всего направлен против Эссекса, который был столь щедро ею взыскан. Так как она убеждена, что единственная причина его мятежных действий заключается в вас, то лишь избрав себе в мужья другого, вы можете спасти Эссекса от искупления этих действий на плахе. Питая к нему сердечную слабость, Елизавета все еще стремится сохранить ему жизнь. Признаюсь, по моему крайнему разумению, самое надежное средство — самое лучшее...

— Ах, нет! — воскликнула я, мгновенно проникшись доводами, которые он так искусно выстроил. — Пусть живет, хоть и не для меня! Даже Елизавете ведомо милосердие — так я ли обреку его на смерть? Я ли лишу мир несравненного украшения оттого лишь, что мне не дозволено владеть им? Я более не потревожу ее сновидений. Я более не украшу его снов. Что значит имя, которым я буду зваться те немногие дни, что остались мне в этом безрадостном мире? Скажите мне, милорд, чем я могу спасти его?

— Те же причины, что побуждают королеву разлучить вас с графом Эссексом, — заговорил коварный Бэрли, — не позволят ей выбрать вам в мужья всякого другого человека, столь же честолюбивого и решительного. Но так как она не имеет намерения совершенно унизить вас браком, то вестником ее воли ко мне послан лорд Арлингтон. — Я содрогнулась при этом невыносимом для меня имени. — Его ограниченные способности — одна из причин, по которым выбор королевы остановился на нем: в них — залог ее безопасности. Другая причина — его титул и состояние, поскольку этих благ она не намерена вас лишать. Вы становитесь его женой, или он тотчас возвращается, и его возвращение означает казнь Эссекса.

Моему рассудку — слабому, не окрепшему после болезни — недоставало твердости, чтобы вникнуть во все причины и обстоятельства, направляющие мои поступки. Увы, я не в силах была видеть свою судьбу иначе, чем неразделимо переплетенной с судьбой моего возлюбленного. Повинуясь великодушной безоглядности сердечного порыва, столь мне знакомой, он навлек опасность на свою честь, свободу и жизнь. Быть может, эта опасность и преувеличена (подсказывала мне осторожность), но — о! — если нет, если, побуждаемая страхом и яростью, Елизавета пошлет его на плаху, как некогда моего отца за преступление не более тяжкое... Моя израненная душа не в силах была совладать с этой мыслью. Я вновь впала в беспамятство и бред. Фантазия наделяла видимыми образами все лживые доводы, мне представленные: то и дело я видела перед собой избранника моего сердца, судимого, приговоренного, казненного; я орошала слезами обезглавленное тело, для меня по-прежнему прекрасное, и лишь с трудом могла поверить, когда сознание мое прояснялось, что он еще жив и судьба его еще зависит от моего решения.

Лорд Бэрли, не забывая о данном ему бесчестном поручении и устав выполнять свои обязанности тюремщика, воспользовался болезненным состоянием моего рассудка, чтобы добиться от меня покорности воле Елизаветы. Меня освободили из заточения, и в присутствии капеллана и всех обитателей дома лорд Арлингтон был мне торжественно представлен, контракты подписаны, и совершилась краткая брачная церемония, во время которой я в слезах перебирала в уме мысли, далекие от происходящего.

* * *

Обвенчанная, погубленная, уничтоженная, несчастная хозяйка пустынного великолепия, где мой мысленный взор всюду различал следы священного присутствия тех, кого нет более на свете, я знала в сердечной муке одно лишь утешение: «Я умираю, чтобы Эссекс жил, я тяжко вздыхаю, чтобы он мог дышать полной грудью». О эти вздохи! Казалось, они наполняют мраком и скорбью самый воздух, в котором они растворялись. Лорд Арлингтон молчаливо терпел это, не имея достаточно ума, чтобы или заглушить в душе своей сожаления, или предаться им вполне. Наши мысли никогда не соприкасались, и лишь поэтому я не ведала о катастрофе, которая, когда открылась, сокрушила меня. Увы, сестра моя, по изощренной жестокости своей гонительницы, наша мученица-мать взошла на эшафот едва не в ту самую минуту, когда я опорочила тебя и себя, дабы спасти ее. Этот завершающий удар в череде страданий и бед оказался слишком тяжел для моего рассудка: опасения и несчастья следовали друг за другом с такой быстротой, что краткие промежутки между ними лишь делали каждое новое еще более мучительным. За один краткий месяц я была обманута, опозорена, принесена в жертву. Слезы горькой жалости к себе смешивались со слезами дочернего долга и любви. Мысль об Эссексе, неизгладимо запечатленная в моем сердце, удваивала тяжесть страдания. Между тем лорд Арлингтон возвратился ко двору, и одиночество принесло мне некоторое облегчение.

Я была оторвана от всех, с кем дотоле связывали меня узы природной склонности; я дышала, но не жила; и глубокая меланхолия, завладевшая моим рассудком, проникла мне в кровь, отравив ее. Чувства мои, в странном помрачении и беспорядке, часто являли мне события и предметы, никогда не бывшие, бесследно вытесняя те, что повседневно проходили перед моим взглядом. Порой я замечала крайнее удивление слуг, когда заговаривала об этих видениях, но чаще оставалась ко всему безучастной и бесчувственной. Бывали мгновения, когда я словно пробуждалась от глубокого сна (а как бездонно глубок сон души!), неуверенно осматривалась, что-то смутно припоминая, одной рукой прикасалась к другой руке, пытаясь увериться, что я все еще существую, вздрагивала от звука собственного голоса или, подняв нерешительный взгляд к голубому небесному своду, смотрела на щедро сияющее солнце как на нечто незнакомое и непонятное...

Увы, сестра моя, не ищи более в этом печальном повествовании спокойную и рассудительную Эллинор, какой ты некогда знала меня. Начиная с того рокового времени, чувства, по остроте своей непереносимые и не передаваемые словами, затмили все благородные свойства моего характера, часто подменяя мгновенным порывом здравое суждение. Я осознавала помрачения своего рассудка в тот самый миг, как они оканчивались, и стыд следовал за ними по пятам, я же, таким образом, испытывала все страдания безумия и ясного сознания.

Весна, обновляя всю природу, донесла свое благотворное веяние и до моего увядшего сердца.

Непомраченные периоды сделались более спокойными и более частыми. Я достаточно окрепла, чтобы выходить в сад, и, гуляя там, я постепенно восстановила для себя всю роковую последовательность событий и свое нынешнее положение и начала находить — или воображать — его менее невыносимым. То, что я стала жертвой сговора Елизаветы и ее министра, было очевидно, но я склонялась к убеждению, что лорд Арлингтон, слабый и бесхарактерный человек, и без того уже наказанный такой женой, как я, не был соучастником обмана. Я давно была предметом его устремлений, и он, совершая ошибку, свойственную представителям его пола, не заботился о том, какими средствами достичь желаемого — лишь бы обрести его. Но в своих слабых попытках вернуться к жизни я нуждалась во всяческой поддержке и потому написала лорду Арлингтону, заверяя его, что «наилучшим образом использую мой проясняющийся разум, чтобы подготовить свое сердце к исполнению в будущем тех мучительно тяжелых обязанностей, которые возложены на меня в результате стечения роковых обстоятельств, но что столь трудная для меня задача потребует большого терпения и снисходительности с его стороны». Я заключила письмо изъявлением надежды, что «покой и уединение со временем дадут мне силы встретить его с чувством менее ожесточенным».

С возвращением рассудка во мне ожили мои привязанности. Загадка твоей и лорда Лейстера судьбы тщетно тревожила мое измученное воображение. В письмо к лорду Арлингтону я вложила записку для леди Пемброк. Записка содержала один лишь вопрос — о вас.

Отослав эти письма, я направила все свои помыслы на то, чтобы исполнить обещание, данное в первом из них. Множество раз я на коленях молила Господа укрепить меня в этих достойных чувствах, которые только Он один мог мне внушить. Стремясь изгладить из памяти те человеческие действия, посредством которых осуществлялась Его воля, восприняв происшедшее лишь в свете Его воли, я старалась кротко подчиниться ей. Увы! Ответное письмо леди Пемброк до основания поколебало все мои благие решения. Изумление, ужас и любовь ко мне звучали в каждой строке письма. С пылким нетерпением она жаждала новых вестей обо мне и о тех событиях, которые непостижимым образом вновь привели меня в Сент-Винсентское Аббатство и там побудили вступить в столь невероятный брак.

Из ее письма я наконец поняла отчасти причины, вызвавшие твое внезапное исчезновение. Я также узнала, что ты благополучно достигла Франции, судя по известиям, полученным от тебя многими друзьями, как вдруг (по словам леди Пемброк) всякая переписка прекратилась и многочисленные попытки возобновить ее лишь увеличивали печаль и недоумение твоих друзей. Она также писала, что Ле Валь, выполняя распоряжение, оставленное его господином, поспешил в Кенильворт, а оттуда — в Убежище, вход в которое обнаружил открытым настежь, и убедился в том, что господин его там побывал. Не получив никаких иных сведений, он возвратился в Лондон, чтобы там ожидать дальнейших указаний лорда Лейстера, но, не дождавшись их, встревоженный этим непонятным молчанием, преданный слуга отправился к себе на родину на поиски своего господина. Однако страх и горе надломили его сердце, тяготы морского путешествия обострили нездоровье, и он умер, едва успев сойти на берег. Она писала, что и старания других посланцев, как и все старания ваших друзей, были столь же безуспешны, хотя многим удалось проследить ваш путь до Руана. Тайна того, что случилось с тобой, так и осталась неразгаданной, хотя все поверили, что лорда Лейстера более нет в живых. Сообщали, что он скончался на пути в замок Кенильворт, что там тело его было выставлено для прощания, а затем захоронено в Варвике. И хотя сообщению этому, казалось, поверили, так как оно подтверждалось доверием к нему королевы, у друзей и родственников графа возникли сильнейшие сомнения, когда она присвоила замок Кенильворт и разнообразное имущество Лейстера якобы в возмещение причитающихся ей сумм — настолько это поведение противоречило ее многолетней благосклонности к нему. Наконец, подкупив слуг, занятых разглашением помпезного вымысла о похоронах, родственники получили не вызывающее сомнений известие, что тело, преданное земле под именем лорда Лейстера, было специально добыто для этой цели.

Потрясенная до глубины души этим загадочным, всколыхнувшим мое сердце рассказом, я тщетно пыталась уяснить его себе. Не оставалось сомнений в том, что лорд Лейстер скончался, но когда, где и как — невозможно было вообразить. Однако поступки королевы доказывали, что она вполне обо всем осведомлена. Ах, где же тогда моя Матильда? Где та, что более несчастна, чем я? Сопоставив обстоятельства, я пришла к убеждению, что твоя смерть, случись она, также получила бы огласку, но что, по какой-то неизвестной случайности, тебе довелось пережить своего супруга, и это внушило мне мысль, что ты и твоя скорбь похоронены заживо в каком-нибудь французском монастыре, но почему похоронены там же известия о тебе, отсутствие которых терзает столько любящих сердец? Увы, дорогая сестра моя, год за годом тщетно повторяла я про себя исполненный любви призыв: «Явись, молю тебя, если обитаешь ты еще в этом мире, и успокой тревогу любящего сердца! Если же ты отошла в лучший мир, но хоть что-то осталось дорого тебе в мире подлунном, о, подай мне знак о себе!»

Как часто глухой полночью, когда счастливцы предаются сну, я взывала к тебе, побуждаемая любовью, не знающей страха! Но все было объято ужасным безмолвием, ничей голос не отвечал мне, ни единый образ не возникал в непроглядной тьме, где теряется взгляд. Но эти дни, прошедшие в неопределенности и неведении, были не напрасны — они незаметно побуждали к действию ту, на ком лежал долг разъяснить все сомнения.

* * *

Я видела во сне Эссекса... Ах, что я говорю? Я видела во сне Эссекса?.. Увы, я вижу его в моих мечтах всю жизнь!.. Что-то непонятным образом вторгается между мною и смыслом моих слов... Все равно... Мой разум сейчас бессилен, и я не могу этого объяснить.

* * *

О, эти жестокие помрачения мысли!.. Но я не решаюсь даже попытаться исправить или избежать их, боюсь, что при этой попытке разум покинет меня, что одно неосторожное усилие лишит смысла весь мой рассказ.

* * *

Увы, леди Пемброк, как решились вы сообщить мне, что лорд Эссекс женат? Да еще на леди Сидней! Боже милосердный! Так я погубила себя лишь для того, чтобы увенчать дни ее жизни ни с чем не сравнимым счастьем! При этой мысли неодолимая страсть рушит слабые преграды разума и религии, сметая все прочие горести и печали. Моя мать... сестра моя... Увы, эти привязанности, столь драгоценные, столь священные, лишь пополняют собою поток, в котором исчезают.

Прочь, мучительные чувства! Я слила их, Матильда, в один тяжкий вздох. Ах, верно, в этот миг и сердце мое невзначай рассталось со мной и на месте его осталась такая пугающая бездонная пустота. Да, сестра, Эссекс женился — тот самый Эссекс, ради которого я перенесла муку, горшую смерти, женился тайно; святой и нежный союз был украшен всеми достоинствами, кроме чести; из-за леди Сидней он навлек на себя гнев мстительной королевы... Боже милосердный, благодарю Тебя за эту мысль — это случилось не из-за меня. Нет, я умирала, сердце мое изнемогало вдали от самого вероломного и — ах! — все еще самого любимого мною... Эта мысль несет мне странное утешение — лучше мне было умереть, чем бросить тень на это лучезарное солнце, к которому не должен более обращаться мой потухший взор.

* * *

Я вижу, что в чрезмерных красках расстроенного воображения уже открыла тебе ту правду, от которой едва не разорвалось мое сердце, — этим оглушающим известием заканчивалось второе письмо леди Пемброк. Какой глубокий и ужасный след оно оставило! Спокойствие, здоровье, рассудок — все рухнуло под этим ударом. С несчастьями, которые несет судьба, как бы тяжки они ни были, природа наша постепенно смиряется, но, о, когда стрелы бедствия оперяет любовь, а ядом напитывает дружба, раны от них загнивают. Мысль об обмане, неблагодарности и злобе возмущала и преследовала меня постоянно. Все это погрузило меня в новую ледяную ночь, которая растянулась на несколько долгих месяцев. Очнувшись от нее, я словно переродилась. Вместе со спокойной рассудительностью я утратила всю мягкость характера. Месть стала единственной опорой моего существования, и я начала втайне вынашивать свой план задолго до того, как приступила к его осуществлению. Не удивляйся этой перемене, сестра: несчастья служат смягчению сердца, от обиды же оно ожесточается. Как странно, что мы мгновенно усваиваем тот порок, от которого пострадали!

Лорд Арлингтон ранней весной вновь приехал в Сент-Винсентское Аббатство. Так как негодование мое было обращено на дорогого мне, далекого Эссекса, я проявляла к лорду Арлингтону, когда бывала властна над своим рассудком, грустную учтивость, отчего он решил, что разум полностью вернулся ко мне, и предложил взять меня с собой в Лондон, когда необходимость вновь призовет его туда. Я с готовностью согласилась, ибо к тому и намеревалась направить свои усилия. Моя неожиданная уступчивость представлялась лестной этому до крайности самовлюбленному человеку: радуясь результату, он не задумывался о причинах. Мне нетрудно было убедить его, что приличия требуют, чтобы я была представлена ко двору, и он взялся сам ходатайствовать об этом перед Елизаветой. Леди Пемброк, изумленная всем, что слышала и видела, упорно противилась плану, в котором было так много тягостной неясности. Но лорд Арлингтон жаждал унизить Эссекса и единственную возможность видел в том, чтобы явить перед ним предмет его страстной привязанности — ту, что была роковыми обстоятельствами разлучена с ним и, в силу обстоятельств еще более злосчастных, сделалась леди Арлингтон. Мое желание сообщилось ему в такой степени, словно возникло у него самого. Королева, как я и предвидела, выслушала это пожелание с удивлением и презрительно в нем отказала, но очень скоро ей пришлось убедиться, что я могу успешно направлять даже глупца, выбранного ею мне в мужья. Он стоял на том, что удалится от королевского двора, если ему будет отказано в торжественном поздравлении, на которое дает право его титул. Спокойствие Елизаветы уже так сильно зависело от него, что она не решалась явно восстанавливать его против себя и, опасаясь, что мрачная история, скрытая в душе моей, будет явлена всему свету, если она станет упорствовать в своем неосмотрительном отказе, наконец с великой неохотой согласилась принять меня. Я услышала об этом со злобным удовлетворением, прежде мне совершенно чуждым, и стала обдумывать свое мрачное торжество, которое так долго готовила.

Я несколько раз откладывала свое появление при дворе до той поры, пока лорд Эссекс не возвратился от войска. Увы, всеобщая радость, вызванная его возвращением, усилила мою глубокую и все возрастающую враждебность. Отличенный той же благосклонностью Елизаветы, что некогда и твой супруг, сам удостоившийся многих почестей и способствовавший тому, что их добывали другие, Эссекс вел себя столь благородно, что был любим даже теми, кому не оказал услуг, те же немногие счастливцы, что были удостоены его доверия, видели в нем существо высшего порядка. Я, я одна дерзала молчаливо ставить под сомнение его великодушие, его честь, его моральные принципы. Измученная повсеместным и бесконечным обсуждением его достоинств, сама не решаясь вымолвить на эту тему ни слова, дабы оно не превратилось в стон, я часто делала вид, что разговоры эти мне досаждают. Лорд Арлингтон усмотрел в моих проявлениях досады знак того, что моя былая пагубная страсть к его сопернику погасла и я подобающим образом признаю те права, которые сам он на меня возымел. В восторге от этой мысли, лорд Арлингтон стал щедро одаривать меня драгоценностями и иными украшениями, и то спокойствие, с которым я готовилась к появлению при дворе, усыпило все его подозрения. Увы, пока меня убирали дорогими украшениями, выбранными для этого торжественного случая, я со злорадным удовольствием отмечала разрушительный след, который горе успело оставить в моих чертах, осанке и фигуре: лицо стало бледным, осунувшимся, изможденным, болезненную худобу тела не мог скрыть никакой наряд. Я знала, однако, что люди, видевшие меня изо дня в день, могли обманываться, представляя эту бледную тень взору того, чье пылкое сердце некогда могло расцветить еще более живыми красками облик, и без того щедро украшенный природой, юностью и надеждой... О, я хорошо знала, какой глубокий, нескончаемый укор может вместить в себя единственный взгляд!

Я вступила в Приемный Зал с видом столь решительным, величавым и спокойным, что сама тому подивилась. Сердце мое мгновенно отыскало того единственного, к кому влеклось. Эссекс стоял, опершись одной рукой на спинку королевского кресла, в той же весело-непринужденной, изящной позе, в какой, на моей памяти, часто стаивал лорд Лейстер. На нем был сверкающий великолепием наряд воина. Лицо его (о, это роковое для меня лицо, которому суждено было разрушать в прах равно мои мудрые и ошибочные решения!) светилось обаянием юности, любезности, гордости и удовольствия. Взгляд его прекрасных глаз, легко переходя с предмета на предмет, остановился наконец на мне — воистину остановился — так глубоко и беспощадно отозвался в нем этот взгляд. Его речь, обращенная к королеве, оборвалась на полуслове, дрожащие губы бессвязными звуками силились дать выход невыразимой боли. Удивление, нежность, скорбь — ах! более чем скорбь, — мука погасили счастливое сияние этого лица и мгновенно заволокли взор слезами. Не помня более, где он, забыв королеву и придворный круг, он шагнул вперед и, уже преклоняя колено, вдруг опомнился, почувствовав неуместность этого жеста, и кинулся прочь. Вместе с ним меня покинули остатки моего затуманенного разума, который так упорно побуждал меня к этой странной мести. Позже мне рассказали, что я позволила подвести себя к креслу королевы и, когда она, по установленному обычаю, протянула мне руку для поцелуя, я надменно оттолкнула эту руку, устремила на нее тяжелый, изобличающий взгляд и, издав глухой стон, без чувств упала к ее ногам. Елизавета вскочила в крайнем негодовании, выбранила лорда Арлингтона сумасшедшим не лучше меня за то, что он навязал ей мое присутствие, и поспешно удалилась в свой кабинет. Изумленный моим столь неожиданным поведением, он не более, чем я, способен был рассуждать здраво, но вскоре пришел в себя настолько, что внял совету друзей — попытаться умилостивить королеву, а меня препоручить заботам окружающих. Только благодаря этому он не стал свидетелем сцены, глубоко поразившей всех присутствующих. Мои друзья сочли наиболее удобным перенести меня по центральной галерее. В комнате, ведущей в нее, сидел на кушетке мой несчастный возлюбленный, пришедший сюда, чтобы вдали от людских глаз оправиться от удара, который я с таким жестоким удовлетворением нанесла ему. Движимый предчувствием, он поднялся навстречу приближающейся толпе людей, повинуясь порыву, растолкал их, властно выхватил меня из их рук, опустил на кушетку и, упав рядом с ней на колени, пытался потоками жгучих слез и объятиями пробудить к жизни мои чувства, скованные хладным сном. Он называл меня своей нареченной, своей любовью, бесценной, загубленной Эллинор.

— Во всем этом кроется какая-то темная интрига, какое-то дьявольское злодеяние! — воскликнул он, надменно выпрямившись и обводя всех пылающим взором, грозно отыскивая среди них того, кто, к счастью для себя, отсутствовал. — О, если только я прав, те, что разлучили нас, от меня не уйдут!

В этих неосторожных и малопонятных восклицаниях раскрылось главное из несчастной истории нашей любви, и лишь я, все еще в бесчувствии, не слышала знакомого голоса, который когда-то надеялась слышать до последнего дня моей жизни.

Эта сцена, которая с каждой минутой могла стать роковой, была наконец прервана появлением леди Пемброк. Проницательный ум этой замечательной женщины с самого начала усмотрел в моем желании появиться при дворе (хотя мотивы мои были от нее скрыты) порождение нездорового рассудка: она тщетно пыталась просьбами и уговорами побудить меня отказаться от своего намерения, но, видя, что план этот одинаково привлекателен для лорда Арлингтона и для меня, перестала говорить на эту тему, но сопутствовать мне отказалась и, страшась чего-то непредсказуемого и странного, удалилась в свои покои во дворце, чтобы там в тревоге ожидать исхода событий. Известие о том, что я напугала королеву и вызвала переполох среди придворных, тотчас достигло ее.

Как ни оскорблена была она моим упрямством, случившееся потрясло ее, и она не раздумывая кинулась мне на помощь, чтобы оберечь и спасти, если удастся. Пробившись сквозь толпу, которая вследствие безудержных любовных сетований лорда Эссекса продолжала расти, она узрела меня в его объятиях и услышала его жалобы. Изумление лишь на короткий миг отвлекло ее спокойный и уравновешенный ум.

— Что делаете вы, милорд? — вопросила она с видом, даже его заставившим опомниться. — Разве так надеетесь вы вернуть бедняжке чувства и разум? Проявите должное уважение к ней и к себе самому и предоставьте мне всю заботу о ней.

Не уступая ни мольбам его, ни гневу, она приказала своим слугам нести меня в ее барку и сама последовала за мной. В полном отчаянии Эссекс насильно удержал ее, умоляя позволить ему оставаться при мне. С достоинством, которое неизменно отличало эту превосходную женщину, она сурово выговорила ему за его поведение, не менее безумное, чем мое, хотя и гораздо менее извинительное, и призвала своего супруга внимательно присмотреть за ним.

Женщины, сопровождавшие меня в барке, брызнули мне в лицо холодной водой — это и свежий воздух постепенно вернули мне ощущения, так долго погруженные в сон, что они казались навсегда утраченными. Я с трудом приподняла голову с груди леди Пемброк и некоторое время не могла понять, где я и как здесь оказалась. Тысячи мрачных сомнений одолевали меня, и наконец, найдя облегчение в потоке слез, я смогла обратиться мыслями к действительности. Леди Пемброк, видя, что я в состоянии слушать ее, избавила меня от необходимости спрашивать о случившемся, рассказав мне, что произошло, и сопроводив рассказ замечаниями, продиктованными просвещенным умом и любящим сердцем. Лихорадочное возбуждение не владело мною в эту минуту, и ее мягкие порицания нашли во мне должный отклик.

— Оглянитесь на весь свой безумный замысел, моя дорогая Эллинор, — сказала она, — и, я думаю, вы согласитесь со мной, что он воистину безумен. Королева (недосягаемая для вашего мщения в этом мире) может жестоко отплатить любому из тех, кто вам дорог, за мгновенную тревогу и неприятность, причиненную ей вами. Вы сорвали с глаз благородного Эссекса повязку, которая сохраняла и его и вас от опасности. До этой минуты я позволяла вам верить, что он обманщик и виноват перед вами, лишь потому, что в вашем положении гнев куда менее опасен, чем любовь. Душа его вновь пробудилась, и я напрасно пыталась бы скрывать правду от него или от вас. Он настоит на том, чтобы его выслушали, он даже настоит на том, чтобы видеться с вами, если пылкой решительности его нрава вы не противопоставите самое суровое благоразумие. Увы, милый друг мой, какая мучительная борьба предстоит вам! Борьба, от которой пожелала бы уклониться даже сильная, еще не испытанная горем душа... Как же ваш надломленный дух...

— Не бойтесь за меня, моя добрая бдительная наставница, — сказала я, обретая мужество перед лицом опасности. — Душевная борьба суждена мне от рождения, и, мне кажется, лишь в умственном напряжении этой борьбы я черпаю силы для существования. И хотя, вместе с вами, я горько сожалею о неодолимом упрямстве, которое так далеко завело меня, поверьте — мне легче будет стерпеть любое несчастье, которым может грозить оправдание Эссекса, чем сгибаться под тяжким бременем его предполагаемой неблагодарности. Ко всякому другому горю я привыкла готовить свое сердце. Это сердце, взлелеянное слезами и нежностью, оказалось во власти невоздержанности и безумия лишь тогда, когда источники эти иссякли. Ах, дайте же вновь пролиться потоку радости! Скажите мне, что Эссекс невиновен, что он не переменился! Скажите, что он прежний, несравненный Эссекс, которого боготворило мое юное сердце! Словом, скажите мне всю правду, и вы увидите, что мое спокойствие будет достойно вашего доверия.

— Как мало оснований для такой уверенности дают мне эти пылкие восклицания, эти бурные слезы, этот жаркий румянец, — печально заметила добрая леди Пемброк. — Будь на то моя воля, я все же предпочла скрыть от вас правду, но, открывая ее теперь, я лишь опережаю того, кто, нежностью добившись заслуженного оправдания, вернул бы себе место в вашем сердце и тем безвозвратно разрушил бы ту малую долю покоя, что Небо даровало вам.

Тяжелое состояние моего здоровья в то время, когда вы сами и ваша сестра так необъяснимо исчезли из Лондона, заставило моего мужа с великим тщанием оберегать меня от всяких известий об этом. Поначалу тревога возникла у меня в связи с неожиданным возвращением и постоянными визитами графа Эссекса. Они часто приходились на странное и неподобающее для визитов время и обычно начинались или заканчивались секретными разговорами наедине. Продолжение такого неуместного поведения и тогда, когда я была уже в состоянии выходить из своих комнат, внушило мне неприязнь к вашему поклоннику, которую я не скрыла от супруга. Он объяснил и извинил поведение Эссекса его несчастьем и тем самым дал мне повод для подробных расспросов, которые вскоре вынудили его открыть мне всю правду. Увидев, как тяжело подействовал на меня его рассказ, лорд Пемброк порадовался, что все это время скрывал от меня происходящее. Тревога и привязанность вскоре помирили меня с Эссексом, и его заботы стали близки мне. Надежда отыскать вас завладела нами безраздельно. Каждый день рождал новые планы. Сколько разочарований постигло нас! Но неуемность его воображения могла сравниться лишь с жаром его сердца, никакие трудности не обескураживали его, и, принимая все фантастические планы Эссекса, я поощряла его упорство, с радостью раздувая пламя, которое благоразумие скорее требовало умерить. Пришла счастливая весть о лорде Лейстере и Матильде, которая в нас обоих оживила надежду. Охотно разделяя иллюзию, которой он тешил себя, я предсказывала, что ему суждено возвратить вас благородным изгнанникам и, испросив вашей руки, соединиться с ними в общей счастливой судьбе.

Романтический героизм, присущий его характеру, побуждал его с готовностью отдаваться этим приятным заблуждениям, как вдруг до нас дошло странное известие, что вы вступили в брак с лордом Арлингтоном в присутствии лорда Бэрли и оставлены им в Сент-Винсентском Аббатстве. Эссекс с большой горячностью утверждал, что непоколебимо полагается на вашу верность данному обещанию, и готов был незамедлительно мчаться туда, где, согласно слуху, вы находитесь. Бледность, покрывшая мое лицо, была укором его нерассуждающей уверенности. Упоминание о лорде Бэрли, то, что лорд Арлингтон недавно покинул королевский двор, интуитивное чувство, которое выстраивает и сочетает тысячи важных мелочей, складывающихся в печальную уверенность задолго до того, как мы можем высказать суждение, говорили мне, что слух правдив. Лорд Пемброк вызвался пойти к министру и тем разрешить все сомнения. Мы охотно согласились, и, пока он отсутствовал, Эссекс в волнении шагал по комнате, находя все новые и новые доводы в поддержку своего мнения; между тем само усердие, с которым он подыскивал эти доводы, указывало на тайные опасения. Наконец лорд Пемброк вернулся и подтвердил роковое известие, добавив, что лорд Бэрли показал ему брачный контракт, подписанный обеими сторонами. Что была бледность моего лица в сравнении с той, что покрыла цветущее лицо вашего возлюбленного при этом бедственном подтверждении! Его душевная борьба вместила все смертные муки, кроме облегчения, даруемого смертью. Речь вернулась к нему, бледность сошла с лица; оно теперь пылало негодованием, губы дрожали от горя и обиды. Он стремительно вышел, а мой муж, чье внимание и забота в эту минуту были направлены на то, чтобы утешить меня, не сразу заметил уход нашего друга. Увы, могли ли мы предположить, какая судьба, какая злосчастная судьба ожидает его?

Покинув так поспешно наш дом, лорд Эссекс тотчас направился в дом сэра Фрэнсиса Уолсингема, где застал только леди Сидней, которая втайне была столь же чувствительна к его достоинствам, как прежде к достоинствам моего брата, и встретила равно с удивлением и радостью. Не входя ни в какие объяснения, он с пылким нетерпением тут же просил ее руки. Ее возражения ясно показывали, что она лишь ждет настойчивых уговоров, но он не желал слышать ни о каких колебаниях и отсрочках. Был срочно призван его капеллан, и брачная церемония, почти столь же внезапная и малолюдная, как ваша, состоялась. Ах, эти два роковых брака, начавшиеся и кончившиеся в слезах! Известие это обрушилось на нас поутру. Лорд Пемброк был ошеломлен. Я просила его поспешить к несчастному новобрачному и постараться примирить его с тем бедственным выбором, который он так безоглядно сделал, чтобы неосторожным проявлением сожаления или разочарования он не пробудил этот разнузданный нрав, от которого даже философское спокойствие моего снисходительного брата сменилось отвращением. Мы слишком хорошо знали, что пылкая душа Эссекса взбунтуется против такого рабства, сколь бы добровольно он его на себя ни навлек.

Презрение и холодность, которые лорд Пемброк и я всегда выказывали этой высокомерной женщине, впервые внесшей разлад в нашу семью, известную своей сплоченностью, делали это поручение нелегким. Исполнить его можно было лишь во имя дружбы. Время, которое мы потеряли, пытаясь подчинить свои чувства необходимости проявить снисходительность, лишило поручение всякого смысла. Милорд застал сэра Фрэнсиса в растерянности и недоумении и узнал, что дочь его в истерическом припадке, а лорд Эссекс исчез. Не в силах совершенно скрыть гнетущую его тоску и льстя себя надеждой, что благородная откровенность по отношению к молодой жене со временем скрепит их союз, Эссекс вполне открылся ей. В эту минуту ей не хватило благоразумия заглушить в себе ту смертельную ненависть, что она питала и к вам, и к вашей сестре. Опечаленный Эссекс, искавший сочувствия, а не страсти, неосторожно защитил ту, кого так безоглядно обличал. Мстительный характер его жены проявился во всей мелочной низости, и ссора приняла такие размеры, что рано утром он приказал седлать лошадей и, объявив жене, что «в ней его ошибка и его наказание», собрался в путь, на прощание с горечью заметив, что «во всем повторяет судьбу сэра Филиппа Сиднея». Такой укор не мог не задеть даже самого черствого сердца — с леди Эссекс сделалась истерика. Невзирая на это, ее супруг сел в седло и умчался прочь с такой быстротой, что вскоре был уже недосягаем и для друзей, и для врагов.

Королева, которая с каждым днем становилась к Эссексу более благосклонна, чем была некогда к его предшественнику, постепенно позволила ему занять и в своем сердце, и при дворе место лорда Лейстера. Многие считали, что она намеревается вступить с ним в брак, и та ярость, которую вызвал у нее этот его шаг, придала убедительности такому ни с чем не сообразному предположению. Одинаково негодуя на его поспешный брак и внезапный отъезд, она отлучила от королевского двора его жену. Не избежал порицания и сэр Фрэнсис, хотя ничем его не заслужил.

Эссекс вскоре снарядил несколько кораблей и с ними присоединился к Дрейку и Норрису. Слава делала Эссекса ото дня ко дню все более дорогим сердцу Елизаветы, и она, с трудом соблюдая видимость неудовольствия, которое он, по ее мнению, заслужил своим сумасбродством, изнывала в ожидании его возвращения.

Через короткое время мы получили письма от Эссекса, в которых он признавал, что брак его был шагом безрассудным и что, не желая краснеть за него в нашем присутствии, он отправился в добровольное изгнание. И хотя гордость побуждала его отзываться о вас в язвительной манере, из общего тона письма было очевидно, что он покинул Англию столько же для того, чтобы не видеть вас, сколько и для того, чтобы не жить рядом с женщиной, которой сам предоставил законное право делать его несчастным. Великодушная забота, которую он проявил о вашей сестре, даже при этих обстоятельствах направив сэра Уолтера Кертиса во второй раз в Руан с поручением не жалеть ни трудов, ни денег, чтобы разыскать Матильду, была еще одним примером благородства натуры, которое украшало собой даже его ошибки. Направляя свои помыслы к более высоким целям, чем любовь, он всеми силами старался заполнить пустоту — ту мучительную пустоту, — что оставила в его сердце поруганная страсть.

От природы бездействие было ему чуждо, и скоро его дерзкая отвага обратила к нему мысли всей нации. Елизавета, хорошо знавшая, что источник его нынешних отважных предприятий — разочарование и отчаянье, мгновенно смягчила свою показную суровость и вновь призвала его ко двору. Мысль о возвращении все еще была ему отвратительна, он медлил, и лишь властный приказ королевы вынудил его вернуться. Когда со дня на день ожидали его приезда, я получила ваше первое письмо. В нем ничего не говорилось ни о вашем истинном положении, ни о причинах столь странного поступка, как ваше согласие на брак с лордом Арлингтоном. Ваше долгое молчание, туманное и лаконичное письмо и мое величайшее желание вернуть душевное спокойствие вам и вашему возлюбленному, хоть в счастье вам и отказано судьбой, — все это заставило меня решиться показать ему письмо, где не было ни единого упоминания не только его имени, но и того, что с ним связано. Случай вскоре представился, и я убедилась в правильности своего решения. Лорд Эссекс читал в безмолвном изумлении, и убеждение, которое он вынес из прочитанного, произвело разительную перемену в его образе мыслей и в манерах. Ни следа уязвленной гордости, страсти, разочарования с этой минуты не оставалось в его поведении. Сразу примирившись со своей судьбой, он использовал во благо расположение королевы и принял решение жить с женой достойно, если уж не счастливо. Никогда более я не слышала, чтобы он произнес ваше имя. Я верила, что он изгнал его и из своего сердца, и, видя, как преуспела я в своем замысле с одним из вас, я решилась прибегнуть к нему и по отношению к другой. Когда вы поведали мне о жестоком обмане, посредством которого лорд Бэрли воздействовал на ваши чувства, разумно ли было бы сообщать вам, что Эссекс не участвовал ни в каком заговоре, не был заточен в тюрьму и тем более осужден? Убежденность в том, что вы принесли себя в жертву ради Эссекса, который явно не оценил этого, исключала всякую возможность объяснения или даже просто беседы между людьми, столь справедливо почитавшими себя глубоко оскорбленными друг другом. Каково же было мое огорчение, когда по приезде вашем в Лондон я увидела, что вы заботливо лелеете некий тайный план, который угрожает целиком разрушить мой! Видя, что все мои советы напрасны, я сочла за благо предоставить вам решать по-своему в надежде на то, что ваша природная мягкость возобладает над болезненно-раздраженными чувствами. Увы, моя дорогая, этот роковой день показал мне, как непоправимо я ошиблась, как много ран предстоит вам теперь нанести благородному сердцу Эссекса! Терзаемый муками несчастной, загубленной любви, мелочными подозрениями своей неумной жены и высокомерным надзором королевы, он будет с этого мгновения лишен в своей жизни покоя, как давно уже лишен надежды.

Нежная забота, которой было продиктовано это позднее признание, как и сокрытие правды, грустное пророчество, которым заключила свой рассказ леди Пемброк, глубочайшим образом подействовали на меня, вызвав поток слез, к великому облегчению моего сокрушенного, выжженного страданиями сердца.

— Нет, мой великодушный, добрый друг, — ответила я тоном более спокойным, чем могла ожидать леди Пемброк. — Я не могу ложно истолковать поведение, которое всегда проистекало из благороднейших намерений, и, явив передо мною в истинном свете побуждения несчастного Эссекса, вы открыли мне цель, которая сделает посильной тяжелую задачу, возлагаемую мною на себя. Обязанность предотвратить хотя бы часть того зла, которое может стать следствием моего неблагоразумного поступка, вновь обратит меня к велениям разума, чести и к своей истинной природе. О ты, — вскричала я, давая волю слезам, — нежно любимый, горько оплакиваемый, прости, если я, словно темное дождевое облако, заслонила яркую звезду твоей славной судьбы, — скоро она засияет вновь во всем неомраченном великолепии, и лишь я, пролившись дождем слез, напою землю, которая сокроет меня. А ты, счастливейшая из женщин, кому дано разделить его судьбу, попытайся сделать эту судьбу счастливой — и та, которой в жизни осталось лишь плакать о твоем жребии, поможет увенчать его всеми земными радостями. Я чувствую, что мой шаткий рассудок долее не в силах углубляться в этот предмет, — заключила я, уже оказавшись дома. — Прощайте же, моя дорогая леди Пемброк, пусть это объяснение будет залогом нашего взаимного прощения. Поверьте, в первый и последний раз вам пришлось краснеть за своего бедного друга — или я вновь не властна над лучшей частью своей натуры.

Она прижала меня к чистейшему сердцу, которое когда-либо билось в груди человеческой, и вновь оставила наедине с этим ненадежным советчиком — моим заблуждающимся сердцем.

Возвращение лорда Арлингтона, раздосадованного яростью королевы и пересудами при дворе, подвергло нелегкому испытанию мою решимость. Быть может, даже она оказалась бессильна, если бы я не помнила об обещании, данном леди Пемброк, и о своем намерении подать достойный пример моему благородному возлюбленному, кого теперь считала равно со мной несчастным. Все это время я безвыездно оставалась дома, не без надежды, однако, получить какую-нибудь весть от лорда Эссекса, хотя, как он смог бы мне ее переслать, я не знала. Весть эта была мне доставлена самым неожиданным образом. Леди Пемброк воспользовалась первой представившейся возможностью поговорить со мной наедине.

— Запутанные обстоятельства порождают странных посланцев, — сказала она со вздохом. — Кто бы мог вообразить, что я возьмусь передать письмо от Эссекса вам, Эллинор? Но, узнав, что он намеревается обратиться к вам с письмом, я добровольно вызвалась передать его — как для того, чтобы верно судить о происшедшем, так и для того, чтобы помешать Эссексу унизить себя и вас перед слугой, которого ему удастся подкупить. К тому же если бы он ошибся в выборе посланца, то погубил бы ваш покой и репутацию.

Едва слыша это великодушное объяснение, я с жадностью устремила взгляд на письмо и запечатлела на прекрасной руке, держащей его, порывистый поцелуй, преодолев искушение поцеловать драгоценное послание. Ах, как невыразимо подействовал на меня вид знакомого почерка! Эссекс писал взволнованно и несвязно, винил себя, меня, своих и моих друзей, всевластную судьбу, распорядившуюся нами. Им владело убеждение, что подлоги, тайны и тысячи доселе неизвестных гнусных ухищрений соединились, чтобы разлучить нас. Он заклинал меня открыть ему, каковы были эти люди и средства. О лорде Арлингтоне он говорил скорее как о ничтожном орудии в руках своих более коварных недругов, чем как о человеке, достойном его ненависти, глубокой и безграничной, дремавшей до той поры, пока я не указала ей направление. «Отбросьте узкие предрассудки обычая и вашего пола, — продолжал он. — Не будьте беспомощной жертвой обстоятельств. Осмельтесь быть искренней и считать верность Вашим первым священным обетам (обетам, драгоценным своей нерушимостью) истинным следованием закону чести, религии и морали. О, вспомните ту роковую минуту, когда Вы неумолимо разорвали кольцо рук, которым, должно быть, никогда более не суждено обнять этот прекрасный стан. Самая малость доверия и откровенности сделали бы тогда нас обоих счастливыми; сейчас, увы, они могут сделать нас лишь менее несчастными. И все же говорите, моя нареченная, любовь моя, — заканчивал он письмо, — скажите мне все. Еще раз заклинаю Вас теми правами, уничтожить которые могут лишь Ваше вероломство или смерть, скажите мне все и в Вашей заботе о жизни, что еще теплится в этой истерзанной груди, дайте мне обрести желание длить ее».

Вникая в эту волнующую исповедь его сердца, я чувствовала, как мое переполняет нежность. Тем не менее я была тверда в намерении поступить так, как решила, и, взяв перо, ответила ему следующим образом:

«Отдав Вам свое сердце, милорд, признаю, я дала Вам право и власть над каждым моим поступком, и хотя обстоятельства могут приостановить осуществление этого права, уничтожить его они не могут. Увы, единственное право, которое я оставила за собой, — это право скрывать от Вас то, что может сделать Вас несчастным. Так позвольте же мне навсегда скрыть в сердце своем то стечение роковых событий, которые оторвали нас друг от друга. Надо ли говорить, что они истерзали мне сердце и довели меня до помрачения рассудка, ибо ничем иным нельзя оправдать тот намеренно жестокий удар, который я нанесла Вам. То, как подействовало на Вас мое присутствие, быть может, и то (к чему скрывать?), как подействовало Ваше присутствие на меня, вместе с чувством сурового долга, убеждают меня, что мы не должны более видеться. Свет, этот докучливый и пристрастный судья, всегда упивается зрелищем исполнения жестоких приговоров, им выносимых. Ах, избранник души моей, помните, что довершить ее страдание можете только Вы, не вынеся того сурового испытания, которое я решилась во что бы то ни стало выдержать. Не лишайте меня печальной радости, все еще дозволенной мне судьбой, — в каком бы уединении я впредь ни похоронила себя, верить, что тот, кого избрала я из всех людей, подобен ангелу.

Не подчиняясь тирании людского мнения, я не знаю иного советчика, чем нравственное чувство, и оно говорит мне, что самим Небесам угодны те старания, которых я не оставляю, чтобы внушить Вам любовь к жизни, величию и славе...

О грозный Отец всего сущего, чья воля одна только может лишить любого из нас того единственного в мире, кто дорог ему, направь к благороднейшей цели веления моего разума, дай силы нам обоим принять раздельный жребий, назначенный нам. Возвысь чувства Эссекса над мелочными заботами мести и злобы, обрати любовь его в милосердие, а гнев — в героизм. А слабому сердцу, что ныне истекает кровью перед Тобою, ниспошли терпение и смирение, чтобы проживать каждый долгий день так, словно следующий навечно соединит меня с ним. Я не прошу силы, чтобы изгнать его из своего сердца, нет, пусть он всегда остается его единственным властелином. Но пусть поступки его воссияют благородством, чтобы, когда оба мы вместе со всеми людьми будем призваны на Твой Страшный Суд, я могла пренебречь их ошибочным мнением и правдиво сказать: «Отец Небесный, не Эссекса я любила, но саму Добродетель в его облике».

Это восторженное заключение, сколь высокопарно оно ни показалось сдержанной леди Пемброк, было всецело рассчитано на романтический характер того, кому предназначалось. Я горячо просила Эссекса смириться с тем, что моим письмом завершится переписка между нами, не допускавшая никаких уступок, помимо тех, которые содержались в письме. Я отдала его в руки леди Пемброк с приятным чувством самоуважения, которое всегда сопутствует сознанию достойно исполненного тяжкого долга.

Да, это драгоценное чувство все еще остается при мне, порой пронизывая своими лучами густой мрак, что затопляет мою душу и мертвит разум... Я боюсь, что мысль моя опять начинает блуждать, потому что собственный почерк вдруг кажется мне почерком Эссекса... О, как стиснута моя голова, как стеснено сердце!.. Почему никто не ослабит эти тугие волокна? Чу! Не королева ли это?.. Нет... Это только мрачный гул зимнего ветра.

* * *

Бедный Эссекс! Поразило ли мое письмо его так глубоко? Прижимал ли он его с такой нежностью к губам? Орошал ли его слезами? Те слезы, что я пролила о тебе, Эссекс, утопили бы тебя, если собрать их вместе... «Несравненная Эллинор... о, боготворимая! Да, я буду следовать за яркими блужданиями этого чистого ума, помрачению которого способствовал, и с этой минуты я стану всем, чем она пожелает...» (Кто сказал ему тогда, что разум мой помрачен и мысль блуждает, хотела бы я знать? Право, при нем я всегда сопротивлялась этому.) Ах, прекрасные, драгоценные чувства! Как душа моя жадно впитывает их очарование!.. А есть у вас маленький ножичек, леди Пемброк, чтобы врезать мне в сердце эти слова, вырезать их на самом моем сердце?.. О, я хочу, чтобы они вошли в сердце глубоко-глубоко... Я хочу чувствовать их, а не только видеть... И ты, память, предательница память, хоть раз сохрани приятный звук голоса, повторяющего их... Даже у леди Пемброк голос не так музыкален...

* * *

Вы говорите — в браке с лордом Арлингтоном? О, этот брак! Что приобрел он злодейством и обманом? Невыносимое общество несчастной безумицы, чья усталая душа может в любую минуту ускользнуть, оставив в его руках грязные обноски, которые он купил такой ценой. И все же мне говорят — я в браке с ним... Он все еще возит меня за собой, называет меня своей, своей, о, Боже! Но я более ничья — помните об этом, помните, иначе может произойти убийство, и меня не окажется рядом, чтобы стать между смертоносными клинками и узнать, какой из них окажет мне услугу.

Матильда, мне кажется, я еще не сказала тебе об этом, но едва ли я в силах сделать это сейчас — такой тяжелый сон обволакивает меня... И все же, если я не сделаю этого сейчас... знаешь, ведь я могу никогда более не проснуться... Но теперь я вспоминаю, что уже просыпалась вновь и вновь, так что совсем устала, и сейчас наконец спокойно усну и буду видеть во сне тебя.

* * *

Позволь мне воспользоваться минутой возвращения рассудка и памяти и продолжить свой рассказ. Следуя принятым мною благим решениям, я испросила у лорда Арлингтона позволения удалиться в Сент-Винсентское Аббатство и в будущем жить там безвыездно, на что он с готовностью согласился. Если мое добровольное затворничество не истребило полностью его ревнивых подозрений, то, во всяком случае, не оставляло ему поводов терзать меня ими. Натуру этого человека я всегда считала самой заурядной: он был легковерен и переменчив, но своеволен и вспыльчив. Тщеславясь правами, даваемыми знатностью рода, но не имея достоинств, которые отличили бы и прославили бы его, он всегда чувствовал себя обойденным, если предпочтение выказывалось другим, и благосклонность Елизаветы к его сопернику оскорбляла его почти так же, как та, которую я столь очевидно проявила.

Великодушный Эссекс, уважая мой душевный покой и добродетель, после еще одной бесплодной попытки убедить меня свидеться с ним, согласился следовать предначертанным мною путем, удовлетворяясь моей верностью ему, поклялся свято беречь те чувства, которые я позволила ему сохранить. Я не нуждалась в дружеских известиях о человеке, голос которого был голосом королевства. К счастью, мне внятен был этот голос, подхваченный молвою. Поэтому я нежно простилась с леди Пемброк и, мешая слезы прощания с сотнями невысказанных благословений, поддерживая себя сознанием, что поступаю как должно, и гордясь собой за это, я обратилась лицом к своей судьбе, решившись не жалеть усилий, чтобы сделать ее приемлемой.

Сент-Винсентское Аббатство вновь приняло меня. Лорд Арлингтон купил поместье сразу после свадьбы не столько из-за присущего ему очарования, сколько оттого, что прилегающие земли давали простор для всевозможных сельских развлечений. Здесь я наконец перевела дыхание и, отдавшись грустному покою, которым одаривает даже плачевная судьба, когда обретает определенность, призвала себе на помощь спасительные нравственные и религиозные принципы. Я направила свои еще нетвердые шаги к тем жилищам, которых не миновали невзгоды, и, помогая дарами и словом утешения несчастным, поверженным судьбою, согревала свое сердце отраженным светом той заботы, которую проявляла о них. Я собрала в Аббатстве болезненных и убогих детей и, пока их сверстники, которых природа наделила крепким здоровьем, приобщались к крестьянскому труду, обучала их ткать гобелены, плести кружева, читать, писать, играть на музыкальных инструментах — сообразно их полу и возрасту. В окружении этих трогательных созданий, которые в щедрости искусства находили теперь прибежище от несправедливости к ним природы, я порой прикасалась к струнам лютни с чувством столь возвышенным, что воображение устраняло все телесные несовершенства моих маленьких слушателей, окрашивало их лица нежнейшим цветом утренней зари, и я словно видела, как падают с них жалкие одежды несчастного человеческого жребия и легкие крылья бессмертия увлекают их к небесам. Стремясь этими и всеми иными доступными мне средствами заглушить бесплодные сожаления об утраченном счастье, которые продолжали яростно осаждать мое сердце, я заполнила неустанными занятиями долгий-долгий год. Часто ноги сами приводили меня к моей келье и к Убежищу. Часто на знакомых извилистых тропинках в лесной чаще, где некогда вдвоем мы распевали беззаботно и звонко, как птицы вокруг нас, я останавливалась, сестра моя, и орошала горькими слезами драгоценные напоминания о невозвратных днях.

Зная, что не смогла бы вынести малейшего сомнения или расспросов относительно моих поступков, я взяла себе за правило не выходить за ворота без сопровождения, и все же лорд Арлингтон возымел неприязнь к этому одинокому приюту, и неприязнь его с каждым днем возрастала: я не пожелала в угоду ему совершенно отречься от тех немногих невинных развлечений, которые доступны в уединении. Увы, из его поведения мне стало ясно, что ревность, эта самая неутомимая и ненасытная из всех наших страстей, становится привычкой, даже будучи изгнанной из сердца. Если бы в любви его присутствовала утонченность, свойственная страсти благородных натур, он бы почувствовал, что несчастная привязанность черпает силы в одиночестве, среди домашних стен; когда же человек отваживается покинуть эти стены, он являет благородную решимость бороться со своим чувством. Множество раз он следовал за мною по пятам, он вторгался в мое уединение. Ему словно бы доставляло удовольствие наблюдать мои слезы и горестные сожаления, виновником которых он некогда стал.

Старческое слабоумие королевы с каждым днем становилось все очевиднее, и даже пощечина, данная ею Эссексу⁴⁰ в одном из ее припадков бешеного гнева, более посрамила ее, чем его. Его бесстрашное негодование, его дерзкая, неслыханная при дворе откровенность, его надменный уход — каждый его поступок утверждал меня в том восхищении, на которое, как я считала, я все еще имею право. Безграничная власть, которой он впоследствии, после примирения с ним Елизаветы, пользовался, свидетельствовала о том, как безгранична была ее привязанность. Елизавета, жестокая, безжалостная ко мне во всем остальном, на этот раз ценою своего унижения даровала мне исполнение единственного желания, которое мне дозволено было сохранить.

После нескольких безуспешных попыток добиться высокого положения при дворе лорд Арлингтон почел себя обойденным и, удалившись в поместье, докучал мне своим присутствием круглый год. Но, не имея ни вкуса к ученым занятиям, ни тех интересов, которые сам собой подсказывает развитой ум, он должен был постоянно искать, чем бы занять себя. Соколиная охота, охота с гончими, рыбная ловля заполняли собою однообразные годы, и редкий вечер не завершался пьянством в охотничьей компании. Ту апатию, в которую погрузились мои чувства, он по недалекости ума принял за полное довольство. По мере того как его любовь шла на убыль, он вообразил, что моя возрастает, и пришел к убеждению, которого не разделил бы с ним даже самый жалкий из его прихлебателей, что мы с ним наконец вполне счастливы.

Для полноты этого неожиданного счастья (которое существовало только в его воображении и зародилось, надо думать, в винных парах) он решил уничтожить те развалины, где, как я призналась, прошло мое детство. Он полагал, что именно они не дают угаснуть горестным воспоминаниям, которые без них время сотрет бесследно. Управляющий убедил его, что камень необходим для строительства поблизости мануфактуры, а вырубка леса, разросшегося вокруг, даст ценное строительное дерево и с избытком окупит все расходы. К тому же сквозь новые посадки будет открываться вид на другую сторону Аббатства, а я лишусь этого неодушевленного предмета привязанности, к которому лорд Арлингтон все еще испытывал ревность, столь же непомерную, сколь и нелепую.

Намерение это вызвало мое сильнейшее противодействие по многим причинам. Меня страшила мысль, что исчезнет всякое напоминание о днях моей юности, всякий след того, что и я некогда имела близких и была любима. Ужасно было думать о том, что священные останки моих опекунов и защитников будут потревожены и над ними станут властны ветры и заступ работника. Но более всего меня страшила опасность, грозящая тому непрочному покою, который я выстроила на обломках своих надеж, опасность, что проснутся желания, которые пребывали в оцепенении, быть может, лишь оттого, что были тщетны, опасность побудить лорда Эссекса нарушить то обещание, что я вынудила у него, — иначе говоря, меня страшила даже самая отдаленная возможность встретиться с ним, ибо во избежание сожалений, которые я испытывала бы, ежедневно наблюдая тягостные для меня изменения любимых мест, лорд Арлингтон вознамерился увезти меня на это время в Лондон. Все мои протесты были напрасны. Чем более я проявляла отвращения к предстоящей поездке, тем менее он мог вообразить причин для своих опасений, и ни разу, среди прочих опасений, ему не пришло в голову, что я могу страшиться самой себя. Печальный опыт прошлого говорил мне, что малейший намек на истинную причину будет губителен, все же прочие доводы скорее укрепляли его в принятом решении, и я вынуждена была подчиниться.

Как легко, с каждой оставленной позади милей, возвращались ко мне милые сердцу, привычные впечатления! Кровь быстрее текла по жилам, подчиняясь ожившему сердцу, и даже дворец я узрела без отвращения, потому что там царил Эссекс. Леди Пемброк приняла меня в объятия, которых не охладили ни время, ни мое отсутствие. Она с радостью отметила, что в наружности моей не осталось и следа нездоровья, и решила, что я более не похожу на привидение и, следовательно, счастлива. Ах, дорогой мой, заблуждающийся друг, тлеющие угли рокового пожара, почти залитого слезами, постепенно вновь наливались жаром! Я была едва ли не опечалена, услышав о том, что Эссекс все еще в море, что он увенчан победой при Кадисе⁴¹, где его мужество уступало только его флотоводческому таланту. Чувство, испытанное мною при этом известии, заставило меня осознать, на краю какой бездны я стою, и, горячо возблагодарив Небеса за его отсутствие, я признала, что только в этом отсутствии заключается мое спасение.

Те немногие друзья, которых судьба оставила мне, радостно приветствовали мое возвращение, и в их обществе моя угнетенная душа, быть может, нашла бы некоторое облегчение, будь мне дозволено пользоваться этим обществом неограниченно. Но лорд Арлингтон по-разному видел свет, живя в нем и наблюдая его издали. Привычка знать о каждом моем шаге, когда я не нахожусь у него на глазах, настолько укоренилась в нем, что он лишил меня права распоряжаться собственным временем и не допускал, чтобы хоть малая толика его, проведенная вне дома, проходила в его отсутствие. Возмущение против запретов было одним из основных свойств моей натуры. Увы, сколько страданий оно успело навлечь на меня! Это вопиющее оскорбление одинаково затронуло мои чувства и мои принципы. Ожесточенность и неподвластность голосу разума, от которых я пыталась избавиться в тишине и уединении, вновь появились в моем характере. Я сделалась угрюмой и замкнутой; ради себя самой я воздерживалась от греховных и яростных поступков, но меня более не заботило, обязана ли я это делать... Быть может, вина лорда Арлингтона была не так велика, как поначалу казалась, ибо меня неотступно преследовала ненависть к леди Эссекс. После моего рокового обморока во дворце она сочла оправданными свои оскорбительные предположения, которые давно перешли всяческие границы; и теперь, со дня на день ожидая появления супруга, она окольными изощренными инсинуациями[6] отравляла мои мысли, дабы оградить себя от опасности, когда вернется Эссекс.

Жалкая, неразумная женщина! Прояви она великодушное сочувствие к той, у кого жестокая судьба грабительски вырвала счастье, чтобы ненароком кинуть ей, — и я всем сердцем, до последнего вздоха, желала бы ей нескончаемости этого счастья. Только чистый ум притягивает к себе ядовитую людскую злобу, как воздух — земные испарения, но, если волнения не породят в нем бури, он, как и воздух, вскоре вновь обретает ясность и постепенно возвращает благотворными дождями тяжкие земные испарения. Не замышляя дурного против самой графини Эссекс, я слишком уважала душевный покой ее мужа, чтобы напоминать ему о несчастной, чьим роковым предназначением было этот покой разрушить.

И все же я полагала, что сама добродетель не отказала бы мне в одном малом утешении, которого я желала всей душой. Взятый в плен испанский живописец написал картину, изображавшую штурм Кадиса, и Эссекс прислал ее лорду Пемброку. Среди многих лиц, запечатленных на этой картине, особенно выделялось лицо Эссекса, и все в один голос утверждали, что это лучшее из его изображений. Картина возбуждала любопытство у людей всякого звания, и галерея, где она была выставлена, никогда не пустовала. О картине говорили так много, что всеобщий интерес, вероятно, вызвал бы и у меня желание взглянуть на нее, не будь мое сердце затронуто. Однако безосновательная ревность лорда Арлингтона вынуждала меня молчать. Не решалась я и предложить, при таких обстоятельствах, нанести визит леди Пемброк, чтобы мое желание не было истолковано как доказательство того, что я повинна в недозволенных мыслях. Природа моя возмущалась против этого запрета, и, мой добрый друг, леди Пемброк (опасаясь, что самоограничение может иметь более тяжелые последствия для моего душевного равновесия, чем уступка этому желанию) нашла, как ей казалось, способ избежать опасности, грозящей и с той, и с другой стороны.

Королева устраивала в Гринвиче празднество по случаю свадьбы одного из своих фаворитов, куда был приглашен весь двор. Ожидалось представление масок и многие другие развлечения. Леди Пемброк не могла манкировать присутствием на празднестве. Не мог и лорд Арлингтон. Зная, что на этот раз его определенно не будет дома, она предложила приехать за мной в своей барке, и, прежде чем отправиться в Гринвич, препроводить в свой дом и оставить в галерее, отдав распоряжения слугам отвезти меня назад, когда я пожелаю.

В предложении этом не было ничего бесчестного или опасного, и я с радостью приняла его. Я знала, что лорду Арлингтону как родственнику жениха надлежало быть в Гринвиче с утра, и ждала назначенного часа с нетерпением, судить о котором способен лишь тот, кто, как я, целые годы живет одним кратким взглядом.

Леди Пемброк осуществила свой план с такой же легкостью, с какой его задумала, и, отправляясь в Гринвич, оставила меня на попечение своих домашних, которым было объявлено, что я намереваюсь скопировать превосходный рисунок их госпожи, находящийся в галерее. Как тяжелы тайные уловки истинно благородным душам! Я остановилась на пороге, и если бы могла, не возбудив недоумения, тут же повернуть назад, то не вошла бы в дом. В доме было тихо и безлюдно: все, кроме младших слуг, отправились вместе с господином и госпожой. Слуги, проводившие меня в галерею, заперли за мною двери, дабы оградить меня от незваных посетителей, которые, со времени присылки картины, стали здесь явлением привычным. Ах, с каким чувством взирала я на черты, неизгладимо запечатленные в моем сердце и увековеченные на холсте почти с такой же ясностью и правдивостью! Вырывая клинок из рук того, кто, судя по его яростному взгляду, миг назад направил его в грудь английскому полководцу, Эссекс с надменной гордостью смотрел на окружающих его испанцев, чьи выразительные жесты молили сохранить жизнь нападавшему на победителя.

— О, Боже! — вскричала я в страхе и слезах. — Неужели я так долго грезила о величии, почестях и бессмертной славе и ни разу не задумалась, ценою каких опасностей они достаются?

— Не расточай эти драгоценные алмазы на бесчувственный холст, — раздался голос, от которого всегда суждено трепетать моему сердцу. — Взгляни на Эссекса, на твоего верного Эссекса, столь же безраздельно твоего, как в тот миг, когда впервые эта нежная рука ответила на мое пылкое пожатие.

Ах, сестра моя, при этом неожиданном появлении я застыла в неподвижности. Целый вихрь чувств овладел моей душой. Но более всего я ощутила страх, который, казалось, заслонил даже счастье вновь видеть его, и, хотя я не отрывала от него глаз, сердце мое впервые закрылось перед ним, погрузившись в беспросветную тьму.

— Вы молчите, моя любимая, — продолжал он. — О, умерьте муку моего сердца — позвольте мне верить, что вы узнаете меня!

— Узнаю вас? Ах, Эссекс, — отозвалась я дрожащим голосом, и слезы с новой силой хлынули из моих глаз. — Что, кроме могилы, может изгладить эти черты из моей памяти? Быть может, бессильна даже могила... Но сотни безымянных бед понуждают меня страшиться этого мгновения, заставляют мою душу в ужасе отшатнуться даже от вас...

— Успокойтесь, моя боготворимая Эллинор, — вновь заговорил он. — Я пришел сюда не как бесчестный и коварный соблазнитель. Случай, и только случай, увенчал желание, так долго послушное вашей воле. Случай не допустил, чтобы священные для меня вздохи бесследно растворились в воздухе, чтобы драгоценные слезы кропили землю; случай привел меня сюда, где я воспользовался теми милостями, которыми вы готовы были одарить мою тень.

— Если я лишаю вас этих милостей, — ответила я, силясь овладеть своими взволнованными мыслями, — то не приписывайте это моей воле, а лишь всесильной судьбе, разлучившей нас. О Эссекс, не будем более оглядываться на прошлое, обратимся мыслями лишь к настоящему — время, место, ваше присутствие запятнают меня позором, если станут известны, лишив единственной гордости, единственного утешения, что оставила мне судьба. Я давно перестала существовать для света и для себя, но перед Богом и перед вами мой долг — соблюдать те принципы, которые Он дал мне, а вы вызвали к жизни.

В полном смятении я поднялась с места и попыталась высвободить свою руку, но его более сильные пальцы упорно удерживали трепещущую пленницу, и, уступая его взволнованным мольбам, я согласилась остаться еще на несколько минут и снова села подле него. Боже милостивый! Сейчас, когда я рассказываю об этом, мне трудно поверить, что все происходило на самом деле. Действительно ли я видела Эссекса? Действительно ли чувства мои были пробуждены звуком этого голоса, так давно забытого, воскрешаемого лишь моим воображением? Ах, слишком печальна неопровержимость случившегося, каким бы странным и невероятным оно ни казалось.

— Верьте мне, любовь моя, — заговорил он, — я не имел намерения расставлять вам ловушку. Я только что возвратился в Англию и предположить не мог, когда, поддавшись досаде, решился на тайный приезд, какое великое счастье мне выпадет при этом. Возмущенный несправедливостью выжившей из ума королевы (которая увенчала Говарда лаврами, завоеванными мною), я решил втайне созвать своих друзей, за которыми сейчас отправился Пемброк. В полночь мы должны собраться здесь и обсудить, как лучше всего ответить на ее пристрастное решение. По случайности, оказавшейся счастливой, о чем Пемброк не догадывался и чего я не мог предвидеть, мы разговаривали, прогуливаясь по галерее, и, оставшись один, я под влиянием дорожной усталости прилег на кушетку в нише окна, задернул штору и отдался сморившей меня дремоте. Как сладостно был прерван мой сон тою, которая наполнила печалью столько бессонных ночей! В радостном удивлении я видел, как она вошла, как заботливый слуга, словно движимый любовью, закрыл за нею дверь и удалился. Объятый блаженством, в полной неподвижности я наблюдал, как ее прекрасные глаза остановились на моем безжизненном изображении. Я видел, вернее чувствовал, те проявления нежности, которые вырывались из глубины души, незаметно для нее самой. Долгие, томительные века прошли с тех пор, как мои глаза могли не отрываясь смотреть в ее глаза, с тех пор, как, сжимая эту милую руку, я обретал благо, способное составить смысл и счастье всей моей будущей жизни!..

— Увы, милорд! — прервала его я. — Вспомните, что эти прекрасные дни, эти отрадные надежды, эти радостные желания сокрушила могущественная власть, и, пока существуют те узы, которые лишают вас права на эту дрожащую руку, я не могу позволить вам так сжимать ее. Но вспомните также и о той власти, что сохраняете вы над моим сердцем, власти, которую одна только добродетель может оспаривать у вас. Ах, милый Эссекс, не смотрите на меня с гневом... вы не знаете, какую рану наносите мне, какие ужасные последствия можете вызвать...

Исступленное звучание моего голоса поразило даже мой слух. Не решаясь более произнести ни слова, я пыталась в молчании скрыть свое волнение и свои чувства. Увы, возбуждение оказалось для меня непосильным. Я ощутила удушье, более мучительное, чем обморок. Пораженный неожиданностью, охваченный нежностью и страхом, Эссекс хотел было крикнуть на помощь слуг. Я сохранила еще достаточно разумения, чтобы остановить его. Он распахнул окно и, пытаясь успокоить меня, клялся во всем беспрекословно повиноваться мне. Чувства почти вернулись ко мне, как вдруг шум в дверях заставил меня пожелать, чтобы они навсегда угасли. Не в силах более различать позволительное и недопустимое, я кинулась, ища укрытия, в объятия, радостно распахнувшиеся, чтобы принять меня, и спрятала лицо в складках шелкового плаща Эссекса. Голос, которого я страшилась, раздался в моих ушах, усиливая ужас и заставляя меня еще крепче прижаться к своему защитнику. Опасность, не оставлявшая времени на извинения, заставила моего великодушного возлюбленного отбросить меня в сторону. В страхе я открыла глаза и, охваченная ужасом, увидела, что лорд Эссекс и лорд Арлингтон нацелили клинки в грудь один другому. Почему в эту гибельную минуту мой слабый, колеблющийся разум не покинул меня? Увы, никогда более ясно я не ощущала муку и ужас. Мне показалось, что крик, который я издала, должен стать для меня последним, но, видя, что его недостаточно ни чтобы убить меня, ни чтобы помешать кровавому поединку, я вскочила и стремительно бросилась между клинками. Шпага мужа пронзила мне плечо, а его более искусный противник ранил и обезоружил его. Приученная ко всяческим несчастьям, кроме этого, я смотрела на струящуюся кровь с испугом, до сей поры мне неведомым, и, испытывая от потери крови слабость, не сомневалась, что приближается миг, которого я так часто желала. Я объявила, что умираю. Потом, подняв глаза на бледного, неподвижного, как статуя, Эссекса, который, опершись на обе шпаги, в безмолвном страдании склонялся надо мной, я просила его восстановить мое доброе имя и обратилась ко Всемогущему с мольбой принять мою безвинную душу и увенчать его дни честью и счастьем, коим я одна была помехой. Затем, повернувшись к несчастному глупцу, с чьей струящейся кровью смешивалась моя, я угасающим голосом подтвердила свою невиновность, прося и его простить меня. Однако мне уже недостало сил принять его прощение. Чрезвычайная слабость слила воедино предметы, до того столь различные, и я перестала испытывать нежность к возлюбленному и страх перед мужем.

Конец второго тома