Разве лес

Не безопаснее, чем двор коварный?

Здесь чувствуем мы лишь Адама кару —

Погоды смену¹.

Сэру Джону Элиоту², баронету

Сэр,

я нанесла бы оскорбление сердцу, которое самую большую радость находит в том, чтобы делать добро, если бы просила официального разрешения на то, чтобы во всеуслышание объявить его достоинства, что и побуждает меня удивить Вас этим обращением. Время и расстояние могли изгладить автора из Вашей памяти, но ни то, ни другое не сотрут в ее памяти благодарность к человеку, который, соединяя сочувственный интерес с ученостью и великодушием - с этими двумя качествами, стал для страдальцев вторым Провидением. В долгу перед Вами за все Ваши дружеские усилия, пока сердце мое не охладеет, как те, которые даже Ваше искусство не в силах спасти, навсегда остаюсь, сэр,

Ваша благодарная и покорная слуга София Ли.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Поскольку я не располагаю позволением обнародовать обстоятельства, предоставившие в мое распоряжение старинный манускрипт[2], из которого извлечена следующая далее повесть, только простота ее и может служить ручательством за ее подлинность. Я не приношу извинений за то, что приблизила язык автора к современному, так как в противном случае он был бы часто непонятен. Удивительное совпадение событий сообщает повествованию по меньшей мере вероятность, а царствование Елизаветы было временем романтическим. Если эта Дама — не порождение фантазии, то ее судьба не знает себе равных; род, к которому она принадлежала, именитый историк определил как блистательно несчастный.

Персонажи, вплетенные в ткань повествования, в целом не противоречат исторической правде, а если любовь или дружеские чувства затеняют недостаток или ярче освещают достоинства, то лишь разумно будет снизойти к слабости, свойственной всем в каждом особом случае. История, подобно живописи, увековечивает лишь выдающиеся свойства ума, тогда как лучшие и худшие поступки властителей проистекают из пристрастий и предубеждений, которые живут в их сердцах и уносятся ими в могилу.

Разрушительное действие времени оставило в повествовании пробелы, которые порой лишь увеличивают его занимательность. Нерушимое почтение к правде не позволяет мне заполнить эти пробелы даже там, где они наносят ущерб повествованию. Сердцам представителей обоего пола, которых природа наделила восприимчивостью, а жизненный опыт — утонченностью, смиренно предлагаю это повествование, уверенная, что они найдут его достойным своего внимания.

София Ли

АДЕЛАИДЕ МАРИ ДЕ МОНМОРАНС

Часть I

Долгий и скорбный жизненный путь прошла я, и теперь, когда сокрушено мое сердце многими горестями и иссякли в глазах слезы, чтобы оплакать их, все мои помыслы обращены к могиле, на краю которой я стою. Зачем же требовать, безмерно великодушный друг мой, чтобы вновь я пережила свои несчастья? Такова была особенность судьбы моей, что, хотя познала я и в муках утратила все те привязанности и надежды, кои возвышают и украшают род человеческий, едва мое немощное тело скроется во прахе, из которого вышло, как не останется следов моего существования — разве что в уязвленной совести тех, кто наметил меня как одинокую жертву, осужденную страдать за преступления предков, ибо поистине не могла я сама заслужить столь плачевного жребия в жизни, что прожила, и в смерти, что мне предстоит.

Увы! Ваша благосклонная привязанность требует моих воспоминаний, кои вызовут к жизни печальные образы, схороненные в груди моей, и вновь откроют кровоточащие раны моего сердца. Однако безграничное несчастье таит в себе нравственный урок, и если эти страницы станут достоянием читателей, то пусть научится человек, сетующий на малые невзгоды, быть справедливее к своему Создателю и к себе самому, вследствие неизбежного сравнения. Но не притязаю ли я дерзко на чрезмерную значительность, поучая таким образом? Увы, докучность — дорого оплаченное право несчастных.

Моя жизнь началась событием столь невероятным, что лишь изложенные далее обстоятельства могут склонить читателя к доверию. С той поры, как обрела способность размышлять, помню я себя и сестру, одного со мною возраста, в некоем жилище в обществе дамы и служанки, постарше ее. Каждый день мы получали все необходимое для нашего существования и развития, приносимое словно бы невидимой рукой, ибо редко случалось, чтобы я не видела рядом кого-нибудь из тех немногих лиц, что меня привычно окружали. Наше Убежище нельзя было назвать пещерой, так как в нем было много комнат, а каменные стены его явно были сложены человеческими руками, однако каждая комната существовала особо, отделенная от других сводчатыми переходами со множеством ступеней, а свет проникал сквозь окна с цветными стеклами, так высоко расположенные, что мы не могли смотреть из них на внешний мир, и такие тусклые, что солнечные лучи оказались для нас новы и непривычны, когда мы покинули свое уединение. Эти подробности мы стали замечать лишь по мере того, как созревал наш разум; поначалу же мы, в силу привычки и неведения, довольствовались существующим, нимало не задумываясь над тем, что нас окружало. Упомянутая мною дама звала нас своими детьми и ласкала обеих с родительской нежностью. Она была щедро наделена тихим очарованием, и неудивительно, что мы, не имея иного предмета поклонения, любили ее всей душой. По утрам мы сходились в одной из комнат, больше прочих, где некий в высшей степени достойный господин служил молебен, всякий раз заключая его рассуждением о том, сколь благодетельно затворничество. От него мы узнали, что существует страшное и обширное место, именуемое миром, где горстка спесивых людей помыкает миллионами обездоленных, направляемая несколькими людьми, хитроумными и ловкими; что Провидение милостиво оградило нас от тех и от других; что благодарность наша должна быть безмерна. Молодые сердца бывают исполнены неясных порывов и слишком подвластны возвышенным и восторженным впечатлениям. С течением времени незаметно росло влияние на нас этого человека; мы видели в нем существо высшего порядка, чему немало способствовала и его наружность. Вообразите высокую сильную фигуру в черном одеянии, властную строгость обращения. Черты его были отмечены следами многих скорбей и печатью преждевременной старости, неизменно привлекавшей к себе внимание. Пламенный и благородный взор, изящное достоинство, с каким он встречал старость, покоряющее сердца торжественное звучание его голоса:

все это делало безграничным авторитет отца Энтони, как мы называли его вслед за матушкой, которой, как мы понимали, он доводился братом. Он обыкновенно обедал вместе с нами и затем исчезал до утра таким образом, что мы не знали ни как, ни куда он уходит. В его отсутствие мы занимались мелкими полезными делами или проводили время в беседах с нашей матушкой, которая все свои силы отдавала единственной задаче — развивать и воспитывать наши юные умы, ибо мира мы были научены страшиться. Она была нашим миром, и вся нежная привязанность, на которую, как показало время, так щедро мое сердце, была отдана ей и моей сестре. Годы и печали сообщили усталую утонченность ее безупречно правильным чертам, в нежно-гармоничном облике красота и элегантность, отвечающие самому требовательному вкусу, соединялись с женской беспомощностью, которая, если она неподдельна, чарует неотразимо. Нрав у нее был спокойный и ровный, а ум обогащен обширными познаниями, которые она неустанно расширяла ежедневными занятиями. От природы склонная к серьезным размышлениям и разделяя с ней любовь к ее занятиям, я обычно проводила рядом с нею те часы, которые Эллинор отдавала своим игрушкам и Алисе, чья память хранила множество чудесных сказок, столь милых детям. По мере того, как день ото дня ширился круг наших мыслей, мы стали все чаще задумываться над своим происхождением и своей затворнической жизнью. Мы знали, что отец Энтони постоянно исчезает, но как и куда — было для нас непостижимо, ибо во всех своих поисках мы не нашли ни одной двери, кроме той, что была общей для всей семьи и отделяла нас от мира. Эллинор, чье живое воображение питалось невероятными историями, выдумала, будто все мы находимся во власти некоего великана; впрочем, ее неприязнь к отцу Энтони была так сильна, что временами она высказывала опасение, не колдун ли он и не съест ли он нас в один прекрасный день. Я имела на этот счет совершенно иное мнение: наше Убежище казалось мне зачарованным кругом, обороняющим нас от злых людей, а отец Энтони — нашим добрым гением. Часто мы, сговорившись, подступали с расспросами к Алисе, но она, хотя и была, как водится у старых нянюшек, привязана к нам обеим, а в особенности к Эллин, не поддавалась на те маленькие хитрости, что диктует детям сама природа. Пытались мы время от времени расспрашивать и матушку, но, смущенные ее серьезностью, всякий раз отказывались от тщетных попыток.

Раз она исчезла на две недели, предоставив нас самим себе в месте поистине безрадостном. Часть этого времени мы провели в новых поисках двери, остальное — в ребяческих жалобах на матушкино отсутствие. Алиса, впрочем, заверила нас, что оно будет лишь временным. Неукоснительно исполняя свой долг, она всякий раз запирала наше жилище после обеда; несомненно, именно в это время приходили в Убежище и покидали его все, кто имел в том надобность. Так как я оказалась лишена своего обычного прибежища — книг, мы, дабы скоротать, хоть отчасти, печальный досуг, условились поочередно сочинять истории по многочисленным портретам в полный рост, украшавшим парадный покой. Эллинор тут же придумала забавную историю о старике с портрета, очень насмешившую нас обеих. Я обратила взгляд к следующей картине, чтобы собраться с мыслями для рассказа. Там был изображен мужчина благородной наружности в одеянии, название которого мне в то время было неизвестно, но, как я узнала впоследствии, называемом латами. Шлем его был в руках у пажа, и светло-каштановые кудри ниспадали на плечи. Его окружало множество символов воинской доблести, а глаза, устремленные, как мне казалось, прямо на меня, излучали тихую ласку. Чувство благоговения, соединенного с небывалой нежностью, внезапно заполнило мою душу; язык тщетно пытался выразить некую смутную мысль, и я склонилась головой на плечо сестры. Моя милая сестра быстро обернулась ко мне, и светлый взор ее был тот же, что на портрете. Все пристальнее я вглядывалась в нее и находила в ее чертах все большее сходство с человеком на портрете: когда она хмурила брови, в ней было его достоинство, когда улыбалась — его нежность. Благоговейный страх, преодолеть который я была не в силах, не позволял мне сочинить историю об этом человеке, и я обратилась к следующей картине. То был портрет молодой дамы в трауре. Черты ее выражали 'глубокую скорбь, а складки черного покрывала наполовину скрывали корону, над которой она склонилась в горе. Если первый портрет вызывал благоговение, то этот порождал в душе множество разнообразных чувств — трогательных и нежных. Глаза наши невольно наполнились слезами, и, зарыдав, мы бросились друг другу в объятия.

— Ах, кто же это может быть? — плача вопрошали мы в один голос. — Отчего так трепещут наши сердца перед безжизненными холстами? Все, что мы видим, несомненно, лишь часть некой великой тайны, так когда же, когда настанет день, в который всему суждено разъясниться?

Рука об руку мы шли вдоль стен, обмениваясь мыслями о каждом портрете, но ни один из них не заинтересовал нас так, как те два. Нам не наскучивало разглядывать и обсуждать их: молодое сердце часто бывает всецело поглощено какой-нибудь излюбленной мыслью посреди света и блеска огромного мира — надо ли удивляться, что наши сердца так сосредоточились на одном, заживо погребенные в столь тесных пределах? Не знаю почему, но мы жили в присутствии этих двух портретов так, словно они понимали нас, и краснели перед ними за малейшую провинность. Как только вернулась наша матушка, мы тотчас кинулись к ней в объятия и, прерывая ее нежные ласки, засыпали ее вопросами об этих портретах. Она посмотрела на нас, пораженная, глаза ее наполнились слезами, и она попросила оставить ее одну и дать ей собраться с мыслями. Вскоре она призвала к себе Алису и в беседе с ней, по-видимо-му, почерпнула спокойствие, но тщательно избегала расспросов, стараясь разнообразить наш досуг музыкой, рисованием, поэзией, географией и другими изящными и поучительными занятиями. Стоило нам малейшим намеком коснуться тайны нашего Убежища, она неизменно говорила:

— Подождите, милые мои девочки, подождите назначенного часа. Увы! За ним может прийти час, когда вы пожалеете о былом неведении.

Осененные неясной печалью, шли годы, пока мы не подросли.

Простите, если я слишком долго задерживаюсь на этих воспоминаниях: их немного, и они — единственное в моей жизни, на чем сердце позволяет памяти остановиться. Поистине мы рождаемся на свет, чтобы создавать собственные несчастья! Мы пускаемся в путь от порога юности, отважно и нетерпеливо, не ведая о тех высотах и глубинах, что надлежит нам одолевать вопреки враждебным стихиям, сгибаясь под гнетом самого тяжкого бремени — своей неудовлетворенной души. Как часто с тех пор оплакивала я миг, когда покинула Убежище, а ведь тогда я жила надеждой на этот мир! Всегда заблуждаться — слабость рода человеческого, всегда оплакивать свои заблуждения — наказание за них. Увы! Если бы мудрость можно было обрести без жизненного опыта, как было бы счастливо человечество!

Отец Энтони со временем снискал наше расположение тем, что постоянно выражал неудовольствие нашей жизнью взаперти. Он считал, что затворничество ограничивает наш кругозор и не способствует успехам в учении.

Мы вторили его совету своими беспрестанными мольбами. Наша матушка, которая как никто умела убеждать, не оставалась глуха к доводам других.

— Ах, дети мои, — не раз повторяла она, — на горе себе желаете вы покинуть дом, о котором станете вспоминать с любовью, исполненной сожалений. Возвращение в него было бы тщетно: вы утратите вкус к радостям, оставляемым здесь, не обретя, быть может, ничего взамен. Однако храни меня Бог от себялюбивой слабости порицать вас, даже для вашего блага. Вы увидите этот хваленый мир. И пусть он всегда радует вас так, как порадует по первому взгляду!

В бурном юношеском восторге мы кинулись обнимать ее, потом друг друга.

— Наконец мы уйдем отсюда! — ликовали мы. — Наконец мы увидим много людей — таких же, как мы!

— О чем вы говорите, дети? — воскликнула она. — Ах, как мало увидите вы людей таких, как вы!

На следующий день назначено было наше освобождение. Не менее пятидесяти раз мы складывали и перекладывали свое небольшое имущество, единственно чтобы занять время до установленного часа. Когда он настал, мы были призваны к нашему единственному другу. Она расхаживала взад и вперед по комнате, по-видимому взволнованная некой тайной.

— Матушка! — воскликнула я. — Неужели вы горюете оттого, что мы будем счастливы?

— Ах нет, Матильда! Я горюю оттого, что вы сейчас, как я думаю, расстаетесь со счастьем. В этом счастливом уединении я могла заменить всех утраченных близких вам, детям, которых удочерило мое сердце; я стояла между вами и судьбой, равно благородной, мрачной и печальной. Увы, зачем заставляете вы меня расстаться с вами и с вашей тайной? Зачем вынуждаете сказать, что вы не должны более называть меня иначе, чем миссис Марлоу?

— Никогда более не звать вас матушкой? — прошептала я со вздохом. — Кто же тогда наши родители?

— У вас нет отца. Имя того, кто подарил вам жизнь, покоится в этой груди.

— А наша мать...

— Жива, но не для вас. И более ни о чем меня не спрашивай: пусть то, что ты узнала, научит тебя страшиться знания. Когда время того потребует, я открою вам всю вашу историю. А теперь перестаньте плакать, мои чудные, мои любимые девочки: я лишь не зовусь более вашей матерью, но сама я остаюсь прежней. Всем, кто будет видеть нас, известно, что я никогда не была замужем, — это и заставляет меня открыться вам. Но я смею верить, люди будут полагаться на то, как поведу себя я, и примут вас под любым именем, которое

я вам дам. Причины, о которых вы узнаете позже, побуждают меня неизменно держать в тайне Убежище, где только и могла я скрывать вас — обещайте же мне обе никогда и никому не доверять этой тайны.

Пораженные торжественной сценой, мы чувствовали, как покидает нас желание свободы: сами себе мы казались звеньями, выпавшими из единой цепи творения. Между тем беспокойное воображение наше стремилось до конца проникнуть в тайну, предчувствие которой заставляло нас лить слезы. «Она жива, но не для вас». Слова эти эхом отдавались в моем сердце, когда беззаботная радость порхала вокруг меня, и страх перед будущим своим холодным дыханием губил восторг настоящего.

Мы дали обещание, о котором она просила, после чего она завязала нам глаза, взяла за руку меня, а Алиса — мою сестру, и нас несколько минут вели по многочисленным холодным переходам. Когда повязки с глаз были сняты, мы увидели, что стоим под сенью величественной сводчатой колоннады. Мы выбежали в сад, который она окаймляла, и как ярко было впечатление от того, что предстало нашим глазам! Роскошный дом венчал вершину холма, а вокруг раскинулась богатая и плодородная долина с разбросанными по ней рощами и селениями, то полускрытыми густой зеленью, то теснящимися на виду; между ними протекала река,

Солнце садилось среди клубящихся волн золота и пурпура, и мы не в силах были отвести глаз от его слепящего блеска. Хотя мы часто читали и слышали о лучезарном светиле, только Творец мог явить его нам во всей славе. Воображение может превзойти чудеса искусства, но чудеса природы оставляют воображение далеко позади.

Миссис Марлоу провела нас через Аббатство, которое правильнее было бы назвать дворцом. Его возвели на руинах старого аббатства, разрушенного во времена Реформации, и оно по-прежнему называлось именем Святого Винсента. Его отличали готическое великолепие и изящество, и нам радостно было узнать, что в миссис Марлоу, сестре нынешнего владельца, лорда Скрупа, все слуги видели хозяйку. Нам были отведены роскошные покои в ее апартаментах, и чары нового для нас мира, соединяясь с печальными раздумьями, равно тревожили наш покой. Восход солнца, чей первый луч золотил наши окна, пробудил нас. Когда я останавливаюсь на этих мелочах, время словно замирает и прошедшее живо представляется мне. Тяжелые капли росы, эти алмазы, которыми природа убирает себя, сверкающие в лучах, что скользят по траве; различные животные, чье каждодневное существование словно порождается присутствием светила; утренний хор пернатых созданий — все это сливалось воедино, пробуждая в наших сердцах благодарность и покорность воле Творца.

— Прими, о Господи, — восклицали мы, — благоговейную любовь двух сердец, у которых только Ты и есть во всей безграничной вселенной. Удостой своим благословением наше желание творить добро и дай нам на это силы, а если лишь печаль коснется сердец наших, освяти ее смирением — с тем чтобы, когда настанет для нас срок предстать перед вечностью, надежда могла стать нам проводником!

Мы наблюдали с восторгом за резвыми оленями и, желая поиграть с ними, тихонько пробрались в парк из комнаты миссис Марлоу коридором, который она нам указала накануне. Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что создания, с которыми мы мечтали сблизиться, оказались крупными и грозными животными, и, не убеги от нас они, нам пришлось бы спасаться бегством от них; что каждая птичка страшится своего природного защитника; что люди ведут постоянную войну со всеми, даже с себе подобными!

Может быть, я утомительно долго останавливаюсь на этих ребяческих впечатлениях, но они, мне кажется, доставляют чистейшие радости нам в нашей жизни.

Миссис Марлоу наняла для нас наставников во всех науках и искусствах — лучших, каких можно было найти в этой удаленной от столицы местности. Ее собственный пример сообщил нашим манерам ту элегантную утонченность, что не достигается никакими нравоучениями. В силу своего положения мы были чрезвычайно далеки от общества и без труда поняли, что именно таково было желание миссис Марлоу, так как она часто выражала беспокойство по поводу возвращения лорда Скрупа, который, как я поняла, был отправлен в Гаагу в качестве посла королевы Елизаветы. Раз в неделю наши наставники, слуги и крестьяне, населявшие поместье, сходились в часовню Сент-Винсентского Аббатства, и это были наши единственные появления на людях. По воскресным вечерам мы посещали келью отца Энтони, представлявшую собой хижину, выстроенную для него лордом Скрупом (с которым он состоял в том же родстве, что и миссис Марлоу) на краю большого леса, который примыкал к господскому дому сзади. Здесь, пока нас потчевали простым угощением, которому сама новизна придавала прелесть, разум наш развивался в беседах о всевозможных возвышенных и поучительных предметах. Когда дела благотворительности призывали миссис Марлоу, она всякий раз брала нас с собой и раздавала милостыню исключительно нашими руками, при этом побуждая нас добавлять понемногу от себя, соразмерно с нашими средствами. Юность редко грешит скупостью, по крайней мере, насколько могу судить я по склонности собственного сердца: самой большой радостью было для меня получая — отдавать. И трудно представить себе, чтобы Милосердие могло низойти на землю в более прелестном обличии, нежели миссис Марлоу. Когда бедняк рассказывал ей о своих невзгодах, взор ее выражал нежную заботу, которую редко можно увидеть и невозможно описать, а самое ее появление приносило страдальцу такую радость, словно перед ним зримо предстал его ангел-хранитель.

Так прошло три года, прежде чем вернулся лорд Скруп. Когда же он вернулся, то сразу погрузился в политику, так что для нас единственным напоминанием о его возвращении были разнообразные подарки, постоянно присылаемые им из Лондона.

По-прежнему печальные слова «Ваша мать жива, но не для вас» звучали порой в наших сердцах, по-прежнему мы желали отыскать наше былое Убежище и с этой целью бродили по Сент-Винсентскому Аббатству с тем же любопытством, с каким некогда бродили по Убежищу. Чем более мы об этом раздумывали, тем более утверждались в мысли, что оно должно быть где-то поблизости, но почтение, которое нам внушили торжественные предостережения миссис Марлоу, налагало печать на наши уста, не давая расспрашивать слуг, а бродить без присмотра нам не дозволялось.

Миссис Марлоу справедливо полагала в счастии достойнейшую цель знания и не жалела усилий на то, чтобы убедить нас, что нет на свете судьбы желаннее той, что уготована нам.

— Здесь, — говорила она, — вы равно свободны от тягот высокой и низкой доли, здесь мир и невинность покоят ваши сердца и розами цветут на ваших щеках. Да будет вам дано встретить тот час, коего никто не избежит, так же не ведая и не возбуждая зависти, как сейчас. Ах, как непохоже это на грехи и горести придворной жизни! Там нет порока более губительного для вас, чем искренность, нет большего достоинства, чем лицемерие. Любовь и дружба там не ведомы, а их имена лишь используют как ловушку для неосторожных. Женщинам красота несет погибель, отсутствие красоты — оскорбительное небрежение. Людские дары подменяют Божий дар, деньги признаются единственным достоинством. Ах, неустанно, милые мои девочки, благодарите Провидение за то, что вы далеки от всего этого!

Сознаться ли в своем тщеславии? Глядя в зеркало, я не верила, что оказалась бы в небрежении даже при дворе. Я не имела перед глазами образца для справедливого сравнения: крестьянки, которых мы видели, изнуренные повседневными трудами, сохраняли в своей наружности лишь те следы очарования, которые позволяли судить, каковы бы они были, живя в довольстве и холе. Белизной кожи и тонкостью черт я могла сравниться только с сестрой. Даже наши платья, хотя они часто были лишь из более тонкого камлота[3], чем у них, так отличались покроем, что казались сшитыми совсем из иных тканей.

Как ни склонны были мы использовать во благо советы той, что была для нас более чем матерью, Небо не сулило нам счастья. Гром грянул внезапно над нашими головами. Миссис Марлоу, единственная наша привязанность на земле, более всех любимая, была сражена болезнью, тем более опасной, что поначалу она не проявлялась бурно и потому не сразу была замечена. Невозможно описать наше горе. Четырнадцать дней и ночей мы провели, стоя на коленях по обеим сторонам ее постели, воссылая слезы и мольбы ко Всевышнему. Из любви к нам она боролась с недугом, и он, оставив ее изможденной и слабой, начал наконец отступать, но, несмотря на все усилия врачебного искусства, так и не был побежден вполне. Не успели мы опомниться от этого несчастья, как гонец из Лондона доставил миссис Марлоу пакет, по поводу которого она спешно призвала к себе отца Энтони. Некоторое время они совещались, а потом послали Алису за нами.

— Дети мои, — сказала миссис Марлоу слабым голосом, — непредвиденные обстоятельства вынуждают нас вновь удалиться в Убежище. Там сейчас идут приготовления, чтобы принять нас. Вы уже в таких летах, что можете сами судить о том, насколько важно скрыть его, и я не буду более окружать его тайной. Но зачем же так унывать из-за временного ограничения? Если я, ради вас, готова к тому, чтобы меня отнесли туда, как труп в усыпальницу, не будете же вы столь невеликодушны, чтобы предаваться эгоистичным сетованиям?

Мгновенно устыженные этим благородным порицанием, мы собрали в безмолвном смятении и горе свои платья и украшения и вернулись в ее комнату, где нашли отца Энтони, старого слугу по имени Джеймс, Алису и домоправительницу, которая, предварительно отослав прочих слуг, повела нас в кладовую в нижнем этаже. Там она открыла шкаф, отвела в сторону его заднюю стенку, и мы оказались в чулане, освещенном лишь нашими факелами. Затем она подняла плотно пригнанную плиту пола, за которой открылись два узких лестничных марша. По ним мы сошли вниз, расставшись с ней и надежно запершись изнутри. Мы миновали несколько подземных переходов, выстроенных на арочных опорах и предохраняемых от сырости с помощью воздуха, который поступал через полые статуи, украшавшие сад, и наконец достигли своей тюрьмы. Судите же, как я поразилась, обнаружив, что столь долго разыскиваемый нами вход был дверью в точный размер того портрета, что некогда пробудил во мне такие странные чувства, и закрывалась эта дверь с помощью едва различимой пружины. Отец Энтони остановил готовое сорваться с моих уст восклицание и тотчас направил меня к миссис Марлоу, чьи бледность и недвижность, вызванные утомительным переходом, сделали еще ужаснее эту тягостную минуту. Душевное ли смятение способствовало ее недугу, был ли он изначально неисцелим — не знаю, но с момента нашего возвращения в Убежище я чувствовала, в безмолвном горе, что она никогда не выйдет отсюда живой. В этом заточении, лишенная свежего воздуха, врачебной помощи и совета, она дала нам последнее подтверждение своей великодушной привязанности, решительно отвергая наши мольбы.

— Уйдем из этого мрачного места, — говорила я, — хотя бы в хижину. Зачем отягчать нашу потерю жестоким сознанием, что мы сами причастны к этому несчастью? О, что может страшить нас более утраты той, кого мы любим?

— Почему, почему, дети мои, — возражала она, — такой горечью наполняет вас общий для всех удел? Мне ли, добровольно проведшей юность в гробнице, страшиться оставить в ней свой прах? Вы знаете, что я не колеблюсь в своем решении, к тому же, я думаю, когда Господь призывает нас, человеку не уклониться от своего часа, как бы он того ни желал, как бы мудр он ни был. Будь я взята от вас раньше, беда поистине могла быть тяжела для всех, но теперь, когда я передала вам знание жизни, остался лишь этот последний урок, и тогда долг мой будет исполнен. Вы теперь можете судить обо всем сами; полагайтесь на Бога, и Он вас не оставит.

— Увы! — отвечала я, обливаясь слезами. — Только в ваших глазах находили мы подтверждение тому, что поступаем правильно. Как отличим мы добро от зла, когда эти дорогие нам глаза закроются?

— Помни одно, Матильда, — торжественно промолвила она, — прежде чем совершить важный шаг, обратись к сердцу своему в одиночестве. Бог поместил в каждом сердце непогрешимого советчика, и если мы не слышим его спокойного, тихого голоса, то потому лишь, что шум мирской заглушает его. Тогда мы встретимся вновь и не расстанемся более; тогда пред Высшим Судом скажу я с радостью: «Эти сокровища, о Господи, доверил ты моей заботе незапятнанными — взгляни, такими же я возвращаю их».

С этими словами она приподнялась на своем ложе и прижала к сердцу мою руку и руку сестры. Из глаз ее, обращенных к Творцу, струилось сияние. Никогда я не видела такого одухотворенного лица: казалось, душа ее в этот миг рвалась из своей прекрасной оболочки, чтобы влиться в сонм сестер-ангелов.

— Матильда и Эллинор, — вновь заговорила она, — более драгоценные для меня, чем дети, помните ли, что я некогда отклонила ваши вопросы, сказав, что открою вам тайну вашего происхождения, когда час для того настанет. Он настал. Увы! Тысячи мыслей вскоре встанут между вами и вашей привязанностью к той, что нынче так мучительно тревожится о вас.

В безмолвной печали мы целовали ее руки.

— Разумеется, — продолжала она, — мой брат мог бы поведать вам вашу историю, но есть в ней подробности, рассказ о которых требует женской мягкости, дабы научить вас сострадать, не подражая. Из этого рассказа вы вполне узнаете, что побудило меня к уединению и какими средствами оно было достигнуто.

Вам уже известно, что я сестра нынешнего лорда Скрупа, но вам неизвестно, что появлением на свет я обязана неразумному религиозному рвению своей матери. Воспитанная в папизме, она, когда в душе ее зародилась любовь к лорду Скрупу, задумала обратить его в католицизм. Она, как я часто слышала, была хороша собой, а он — молод; он притворился, что сочувственно относится к ее усилиям, и она удвоила старания. Она верила, что сердцем ее движет лишь любовь к Богу, но лорд Скруп воспользовался этими моментами, и она с опозданием поняла, что ради спасения его души погубила свою. Ее родные, поощрявшие ее тем более, что отец мой, при его богатстве, был превосходной партией, разгневанные за совершенную ею ошибку, вину за которую им по справедливости следовало возложить на себя, заточили ее в четырех стенах и обращались с ней крайне сурово.

В этой ужасной обстановке она разрешилась мною. Родные тотчас отняли меня у нее, завернули в жалкие лохмотья и вместе с письмом, полным ожесточенных угроз и попреков, отослали к моему отцу. Отнюдь не проявив того безразличия к своим детям, что так свойственно большинству молодых людей, он принял меня как первый дар Небес и, поручив надлежащим заботам, сделал лицом не менее значительным, чем законная дочь и наследница его поместий.

Между тем моя мать пребывала в полном неведении о судьбе своего ребенка. Несчастная до глубины души, постоянно попрекаемая за бесчестье, которое навлекла на семью, она решилась бежать к лорду Скрупу. Побег удался, и в его доме она обрела сокровище, о котором не смела и мечтать, — свое дитя. Но так как она не достигла совершеннолетия, родные, обнаружив, где она скрывается, вновь вырвали ее из объятий моего отца, и я лишилась матери, не успев почувствовать ее присутствия. Как часто мой отец раскаивался в том зле, что причинил ей! Оно тяготило его всю жизнь и страшно терзало перед смертью. Тщетно он пытался отыскать ее — с того часа они более не встречались. Спустя несколько лет он женился, и жена родила ему сына — нынешнего лорда Скрупа. Это обстоятельство не только не умалило его любви ко мне, но, напротив, сделало меня еще дороже для него: он помнил, что у меня нет иного состояния, кроме его щедрот, и нет иных притязаний, кроме права на его любовь. Леди Скруп, не родив более ни одного ребенка, стала смотреть на меня как на свою дочь, и несчастные обстоятельства моего рождения были почти забыты. В такой обстановке я росла, ласкаемая всеми его друзьями, хвалимая несравненно больше, чем того заслуживала, ибо с той поры, как брат мой достаточно повзрослел, чтобы появляться в свете, отец сменил Сент-Винсентское Аббатство на жизнь при дворе. Здесь мне представилось множество партий, из которых отец просил меня сделать выбор. Я, однако, никому не отдавала предпочтения, и, сознавая, что сердце мое слишком нежно, чтобы в нем однажды не зародилась любовь, я до той поры желала избежать всяческих предложений. В эти дни меня постигло несчастье — я потеряла отца. В последние дни болезни он был в беспамятстве и не мог сделать необходимых распоряжений, касающихся меня, но в бреду беспрестанно поминал меня и мою матушку. Перенести утрату мне помогли великодушие и нежность, которые проявили ко мне мой брат и вдовствующая леди Скруп. Однако я заметила, как быстро редела свита моих поклонников; как вдруг появился тот, кто в моих глазах стоил утраты тысячи других. Это был молодой человек из Вест-Индии со значительным состоянием, привлекательной наружностью и неиспорченным сердцем. Когда я говорю, что любила его, слова звучат холодно — позже вы узнаете, как сильно я его любила. Мистер Колвилл — так его звали — характером был столь схож с молодым лордом Скрупом, что тот был к нему особенно благосклонен. Великодушием своего поведения и искренностью любви он доказал, что ни печальные обстоятельства моего рождения, ни отсутствие состояния не умаляют его чувства ко мне — скорее, напротив, делают его еще более пылким. Его состояние было независимо, а я не желала ничего, помимо самых скромных средств к существованию. День свадьбы был назначен и наступил, к нашей обоюдной радости. Я венчалась в присутствии лорда и вдовствующей леди Скруп, осыпавших меня щедрыми дарами. Сердца наши были исполнены веселья, и многочисленное общество, собравшееся по этому радостному поводу, находило для себя все новые развлечения. Сидя после обеда во главе стола, я пела, когда вошел слуга и что-то прошептал моему мужу. Тот поднялся и вышел. Я неотрывно следовала за ним взглядом, и так как он не затворил дверь, то в большом зеркале напротив я видела, как он принял от человека пакет с письмами. Он подождал, держа их в руке, пока я допела, потом стал читать. Через несколько мгновений я вдруг увидела, как сильно задрожала его рука. Потом дрожь прекратилась, и он, потеряв сознание, рухнул на пол. В смятении я бросилась к нему — он был холоден и недвижим. Я подняла бумаги, но, не прочтя и половины, так же, как и он, потеряла сознание.

(В этом месте рассказа миссис Марлоу охватило такое волнение, что она не в силах была продолжать. Наконец справившись с собой, она воздела руки и с глазами, полными слез, заговорила вновь.)

— Не допусти, о Господи, чтобы я, пережив ту минуту, теперь сломилась под тяжестью воспоминания о ней. Я сокращу свой рассказ, опустив подробности сцены, по сей день терзающей мое сердце. Письма были от его матери. Она писала, что его отъезд в Англию был облегчен для нее тем, что давал ей давно желаемую возможность открыть ему тайну, которую стыд долго заставлял скрывать. И далее она поведала о событиях своей жизни, и рассказ этот решил нашу судьбу и убедил меня, что мы дети одних родителей. Ужасное открытие! Я опущу те подробности, что вам уже известны. Упомяну лишь, что, вынудив мою мать покинуть дом лорда Скрупа, деспотическая родня отправила ее под присмотром дяди в Вест-Индию, где у него было имение. Во время путешествия она обнаружила, что вновь готовится стать матерью. Ее родич, крайне этим раздосадованный, всячески склонял ее выйти замуж за мистера Колвилла (дворянина, чье имение граничило с его собственным и который был пассажиром на том же корабле), скрыв от него подробности своего положения. Притесняемая и измученная, она приняла решение при первой же возможности во всем открыться мистеру Колвиллу. Его неотступное ухаживание вскоре предоставило ей такую возможность, которой она и воспользовалась без промедления. Мистер Колвилл, как только оправился от изумления, тотчас заверил ее, что она никогда не раскается в том великодушии, с каким положилась на его честь и которое он особенно оценил в сравнении с низким обманом, задуманным его другом. Он признался, что сердечно расположен к ней и, если только она не станет питать необоснованных надежд заполучить его состояние, готов немедленно жениться на ней, не претендуя ни на какие права, даваемые браком, кроме права освободить ее от тирании семьи и в дальнейшем обеспечить ее ребенка так, как обеспечил бы своего собственного. Измученная суровым обращением с нею тех, кому прежде всего надлежало щадить ее, понимая, что незнакомый человек, который мог говорить с нею столь великодушно, способен одарить ее счастьем — большим, чем теперь она осмеливалась бы ожидать, моя мать попросила дать ей время обдумать его предложение, и это время было ей предоставлено. В последовавшие за тем дни она пришла к решению обрести возможность удержать при себе хотя бы одного из своих детей, согласившись на предложение мистера Колвилла. Их обвенчал на корабле святой отец, который, по желанию мистера Колвилла, объявил, что поженил их еще два месяца тому назад в Лондоне, но скрывал это по причинам, касающимся друзей молодой особы. Ее дядя, не подозревавший об их чистосердечном объяснении, был поражен тем, что ей удалось вынудить у мистера Колвилла согласие на это, но так как власть его над племянницей окончилась, когда она исполнила его волю, он выразил чрезвычайное удовлетворение и предложил новобрачным дорогие подарки. Мистер Колвилл, чье прямодушие было возмущено его низостью, с презрением отверг эту жалкую компенсацию за обман, который мог оказаться роковым для его счастья и благополучия, а также не оставил у своего бывшего друга сомнений в том, что осведомлен о его замысле. Изобразив в ярких красках всю постыдность его поведения, мистер Колвилл по прибытии на Ямайку тотчас увез молодую жену в свое имение, не снизойдя до того, чтобы проститься с ее родственником.

«Здесь, сын мой, — продолжала она свой рассказ, — я подарила тебе жизнь, и здесь я впервые познала счастье. Добротой и щедростью, которые мистер Колвилл проявлял к тебе, и вниманием, которым неустанно окружал меня, он заслужил и обрел мою любовь. Казалось, искренность моего поведения искупила мои ошибки, и могу сказать не кривя душой, что всякий раз, видя, как он ласкает тебя, я страстно жалела о том, что тебе не принадлежит по праву то имя, которое ты носил по его доброте. Ты рос, а я так никогда более и не слыхала о твоем настоящем отце и, не желая ранить сердце мужа, обходила эту тему молчанием и словно не вспоминала о том, что такой человек когда-либо существовал. Не могу сказать, что я никогда о нем не думала: природа научила тебя напоминать мне о твоем отце тысячью безыскусных жестов. Со временем я подарила тебе двух сестер и брата, чья судьба тебе, без сомнения, памятна. Всю их жизнь между мистером Колвиллом и мною продолжалась молчаливая борьба великодуший: я всегда стремилась убедить его, что тебе, хотя ты и старший, принадлежит лишь справедливая доля моей любви, а он, не менее ревностно, старался показать мне, что собственные дети не заставляют его забыть обещания, касающегося тебя. Небо, однако, призвало их к себе. Между мною и тобой мистер Колвилл поделил состояние, доставшееся нам ценой этой страшной потери, и хотя ты уплатил дань сыновней благодарности над его могилой, помни, что она недостаточна, что ты обязан ему всем и навсегда перед ним в долгу. Твоя юность и та радость, которую испытывал мистер Колвилл, называя себя твоим отцом, не позволяли мне посвятить тебя в тайну, столь унизительную для меня и тягостную для него. Однако, сознавая, что это необходимо, я после его смерти сотни раз решалась на признание и сотни же раз отказывалась от своего решения. Наконец, мое милое дитя, ты облегчил мою задачу, решив посетить Англию, и я перенесла твой отъезд с меньшими сожалениями, ибо надеялась, что там ты обретешь своего родителя, который имеет на тебя те же права, что и я, и который, я уверена, с гордостью признает тебя своим сыном. Итак, ступай, мой милый Энтони, к лорду Скрупу, покажи это письмо и скажи ему, ибо я не боюсь сказать это даже тебе, что я посылаю к нему сына, достойного более благородного имени, чем то, которое досталось тебе вследствие слабости твоей матери. Скажи ему, что я не хочу допустить, чтобы он взял на себя обеспечение твоей сестры Гертруды, так как состояние, которым я владею, уже отказано ей, если она будет жива. Сделай все, милый мой Энтони, чтобы возместить ей потерю матери, ибо, чтя память моего мужа, я никогда не увижусь с отцом своих детей: это место станет моей могилой, здесь, пока жизнь моя не угасла, буду я благословлять моих дорогих детей и молиться, чтобы на их головы не пали грехи родителей».

— Тщетное желание! — сказала миссис Марлоу. — Удар уже был нанесен. Представьте себе, милые мои девочки, что ощутила я, читая выражения столь нежных чувств и понимая, что слова написаны рукой моей матушки!

Нас поместили в разных покоях. Мистер Колвилл, более не муж мой, был достаточно силен телом, чтобы перенести катастрофу, но дух его надломился под ее тяжестью. Он впал в глубокую меланхолию и затворился от мира. Я же, по милости Небес, была в забытьи, сраженная жестокой лихорадкой. Жизнь моя оставалась в опасности несколько недель, и за это время он принял решение, которое мое выздоровление дало ему возможность осуществить. Так как нам обоим недостало мужества встретиться, он сообщил мне письмом, что ждет лишь моего согласия, чтобы вернуться в свою страну, распорядиться имением и деньги от продажи его отдать в монастырь, где сам он намерен принять монашеский обет. Он убеждал меня стойко перенести несчастье, которое, как явственно было для меня из его письма, сам он вынести не мог. Сделанный им печальный выбор был также и моим выбором — я написала ему об этом и умоляла навсегда скрыть от нашей матери роковое последствие ее умолчания, уверить ее, что мы оба счастливы. Неисполнимая просьба! Даже если Небеса не лишили бы ее навсегда возможности свидеться с ним, как мог бы он скрывать столь невыносимую муку? Такая глубокая рана кровоточит при малейшем прикосновении.

Я пришла в себя, но то отвращение, которое вследствие всякого разочарования (тем более столь глубокого) завладевает юными умами, делало все, что меня окружало, непереносимым. Во всей моей жизни для меня существовали лишь те часы, что я прожила в столь сладостном обмане. Еще до того, как я покинула свою комнату, был решен брак между лордом Скрупом и леди Матильдой Говард. Союз милорда с первой по знатности и красоте дамой Англии был великой радостью для всех, кто любил его. Не имея физических, а тем более душевных сил принимать участие в торжествах, я удалилась, сославшись на нездоровье, в Аббатство. Смерть вдовствующей леди Скруп, в самый разгар празднеств, тотчас положила им конец. Лорд Скруп привез молодую жену в поместье на время траура. Новобрачная, приветливая и очаровательная, возымела ко мне дружеские чувства, которые, как это нередко бывает у благородных душ, возможно, черпали свою силу в постигших меня несчастьях. Исполненная очарования, каким украшает себя подлинное величие, леди Скруп обладала прелестной простотой деревенской девушки с сердцем чувствительным и деликатным и красотой, достойной ее ума. Милорд боготворил жену, и при ее высокородности и чарах Сент-Винсентское Аббатство перестало быть, в моих глазах, местом уединения.

Вскоре я получила от брата письмо, в котором он сообщал, что по приезде на Ямайку узнал о смерти матери во время своего отсутствия; вместе с этим известием ему были представлены счета на большую сумму, составившую половину той, за которую он, полагаясь на мое согласие, продал имение. В самом имени, в самой мысли о матери, пусть никогда не виданной, есть нечто столь нежное, что среди всех моих несчастий потеря ее поразила меня чрезвычайно. Сердце мое не находило покоя. Прежде память о том, что удар, постигший меня, нанесен, хотя и безвинно, ею, придавала мне некоторое мужество, о котором я не подозревала, пока не утратила его. Есть радость для утонченных натур в том, чтобы чем-то жертвовать для любимых друзей. Молчание, которое мы хранили, чтобы оберечь ее от сердечной боли, уменьшало мою боль — теперь же она возвратилась с новой силой. Добрая леди Скруп делала все, чтобы смягчить эту боль. Не жалея усилий, она удерживала меня от задуманного мною ухода в монастырь. При том влиянии, которое она имела на мужа, ее желания были его желаниями, и он неизменно присоединял свой голос к ее увещеваниям. Я была в неоплатном долгу перед семьей лорда Скрупа, высоко чтила его супругу и имела в душе ту склонность к самопожертвованию, о которой уже упоминала, и потому не могла отказать им. За такую доброту никакая благодарность не была чрезмерной. Моя невестка, которая не только не отвергала это родство, но похвалялась им, пренебрегала, чтобы угодить мне, увеселениями, естественными для ее возраста и беззаботности, словно она облекла меня властью, словно моя, а не ее воля управляла семьей. Гости наши постепенно разъехались, и только ее брат, молодой герцог Норфолк, да еще несколько родственников оставались в поместье.

Дабы убедить моего брата Энтони, что никогда непостоянство не сотрет в моей памяти те нежные узы, что некогда связывали нас, узы, которые ни время, ни разум не смогут окончательно разорвать, я изложила ему мотивы своего поведения и заверила его, что, коль скоро мне не суждено принадлежать ему, я никогда не буду принадлежать другому. Леди Скруп, не сумев уговорить меня возвратиться в Лондон, отправилась без меня, прежде добившись обещания, что я откажусь от мысли о монастыре. Не прошло и трех месяцев после ее отъезда из Аббатства, как она, к неизреченной радости мужа, подарила жизнь нынешнему лорду Скрупу⁵. Желая в меру сил своих отблагодарить за все благодеяния, полученные мною от лорда Скрупа и его покойной матери, я разделила свое состояние и половину просила принять как подарок молодому наследнику. Великодушная Матильда пыталась отказаться, но ее супруг, лучше зная цену деньгам, принял дар. Матильда дружески пеняла мне за этот поступок с шутливым неудовольствием, которое друзья умеют делать столь приятным: она твердила, что перестанет любить меня, потому что люди теперь могут счесть ее любовь корыстной.

В ее отсутствие я проводила долгие часы, осматривая руины, которыми изобилует это место. Мрачное великолепие этих разрушенных произведений искусства было ближе моей опечаленной душе, чем более нежные и разнообразные картины природы. Несомненно, именно любовь, которую я возымела к этим местам, побудила домоправительницу показать мне Убежище. Она жила в семье с незапамятных времен и знала эту тайну. Как часто я бродила в этих разрушенных переходах, не подозревая, что здесь могут находиться пригодные для жилья покои! Я объясню вам, мои милые дети, их расположение и устройство. Некогда это был женский монастырь, населенный монахинями ордена Святой Уинифриды, но покинутый ими еще до упразднения монастырей, так как обветшал и разрушился. В таком состоянии он пребывал долгие годы. Окрестные жители обходили его стороной, и лишь путешественники, из любопытства или волею случая попавшие в эти места, посещали и осматривали его. Когда же Реформация, при Генрихе, лишила монастыри их обширных владений⁶, предок лорда Скрупа приобрел у короля эти земли. Он разрушил аббатство, чтобы возвести на его месте более величественное строение, и обнаружил тайный ход от него к женскому монастырю. Ход, о котором знали лишь немногие, был завален, а руины монастыря оставлены как дополнение к окружающему пейзажу, и потом о ходе почти не вспоминали, пока случай не повысил его ценность. Нужно ли говорить, что вельможа, столь щедро пожалованный королем, исповедовал протестантскую веру? Но не в силах забыть и той веры, в которой был воспитан, он давал в своем доме приют многим святым отцам, оставшимся без средств к существованию. Когда это обстоятельство стало известно, вельможа обнаружил, что его мирское благополучие требует удалить их из дому, и тут на память ему пришел тайный ход. Когда святые отцы по его желанию осторожно разобрали камни, оказалось, что ход имеет высокие своды, хорошо вымощен и защищен от сырости. Он заканчивался комнатой, которая прежде была, по их предположениям, трапезной и сохранилась неповрежденной, в нее было снесено постепенно все необходимое для жизни, и туда удалились беглецы. Пищу им доставляли из Аббатства. Оказавшись запертыми в таких тесных пределах, лишенные иных занятий, они принялись за подземные работы и со временем выстроили еще два хода из Убежища: один заканчивался в Пещере Отшельника, где жил старейший из них, другой — среди развалин. Таким образом они защитили себя от нашествия, вернее, подготовили возможности для побега на случай, если будут обнаружены. Обследуя развалины, они нашли несколько помещений, наглухо заваленных, но не разрушенных, и среди них выбрали те, в которых потом жили мы. Они предпочли сохранить помещения раздельными, чтобы не возбудить подозрений. Так, через несколько лет, у каждого из монахов была своя келья, и среди развалин спрятался монастырь. С течением времени суровость правительства несколько смягчилась, и некоторые из монахов отважились вернуться в мир. Из тех восьми, что некогда нашли здесь приют, только двое окончили в нем свои дни. Хорошо понимая, сколь ценным может оказаться такое Убежище, лорд Скруп хранил его в тайне после того, как оно было покинуто обитателями. Знали о нем лишь двое преданных слуг. И пока домоправительница не поведала мне эту историю, я и не догадывалась о существовании такого места.

Рассказ показался мне почти невероятным — развалины монастыря были по меньшей мере в полумиле от дома, откуда в те дни открывался вид на них. Возделываемых земель с каждым днем становилось все меньше, и вскоре лес, кроме небольшой части его со стороны Пещеры Отшельника, стал безлюден и даже непроходим. Мне не терпелось тщательно обследовать все секреты этого романтического места.

Домоправительница с готовностью удовлетворила мое любопытство. По ее зову явился старый слуга, знавший о подземных помещениях, и с факелом повел меня через лабиринт. Сводчатый потолок, который благодаря каким-то строительным ухищрениям был совершенно не тронут сыростью, эхом отзывался на наши шаги. Мрачность этих мест отвечала моему образу мыслей и подсказала мне план, который я сочла чрезвычайно удачным. Комнаты, удаленные одна от другой, голые стены, отверстия в потолке для доступа воздуха не нравились мне, но поскольку моя привязанность к лорду и леди Скруп не позволяла мне удалиться в монастырь, я решила сделать это место пригодным для жилья и скрываться там всякий раз, как веселье владельцев и гостей Сент-Винсентского Аббатства станет тяготить меня. Я трижды посетила это место, и с каждым разом желание мое возрастало. Я побеседовала со стариком слугой, и он, за предложенное мною значительное вознаграждение, согласился, с помощью своего сына, каменщика, превратить это место в удобное жилище. Я не склонна была посвящать еще одного человека в тайну Убежища, но оказалось, что Джеймс, сын старика, уже знает о ней. Они тут же начали сносить орудия своего труда в пещеру, которая была перестроена и сделана фасадом жилища. За три месяца оно стало таким, каково сейчас. В то время я не могла предвидеть, как полезно оно окажется для моих друзей. Восхищенные устройством моего жилья, домоправительница и моя служанка Алиса под моим руководством собрали все необходимые мне вещи в темном чулане, откуда мужчины перенесли их.

Ко времени возвращения лорда Скрупа жилище мое было проветрено, книги и одежда снесены туда, и, передавая заботу о семье в руки доброй моей невестки, я сообщила ей о своем намерении уединиться. Она была до крайности удивлена тем, каким удобным мы сделали это заброшенное место, и, опасаясь противиться принятому мною решению, чтобы это не показалось стеснением моей свободы, смирилась с этой прихотью. Я удалилась туда в сопровождении Алисы и Джеймса, которые поселились в пещере, чтобы оградить Убежище от непрошеного вторжения и доставлять в него все необходимое. Это одиночество, столь согласное с моей душевной печалью, было мне невыразимо приятно: оно имело все преимущества жизни в монастыре без обязательства оставаться там навсегда, а именно это условие, пожалуй, более всего и отвращает от ухода в монастырь. Мой брат Энтони (с которым я постоянно переписывалась), очарованный описанием этого места, созданного для тех, чье сердце не в ладу с жизнью, заверил меня, что вместо того, чтобы заточить себя в монастырь, к чему, как он понял, у него нет призвания, он, как только привыкнет видеть во мне лишь сестру, приедет и сделает пещеру своим жилищем.

Я прожила в своем уединении два месяца, когда приехал гонец из Лондона с повелением лорду Скрупу явиться ко двору. Причина не могла остаться тайной. Мария Шотландская⁷, несчастная красавица королева, взятая под стражу своими подданными как соучастница убийства мужа, нашла способ бежать и теперь умоляла о защите Елизавету. При зависти и ненависти, издавна питаемыми королевой Англии к женщине, столь превосходящей ее именно в тех качествах, которые сама Елизавета ценила более всех, этот шаг Марии можно объяснить лишь тяжестью ее положения. Но разве само это положение не обязывало отнестись к ней по-королевски? Ко многим благородным качествам Елизаветы примешиваются раздражительность, капризы, гордыня и безмерное тщеславие. Торжествуя над соперницей, оказавшейся у нее в руках, грозная вдвойне, вместо того чтобы предложить ей убежище, достойное королевы, до тех пор, пока она, доказав свою невиновность, не вернет себе корону, Елизавета тотчас дала королеве Шотландии почувствовать свою власть, отказавшись от всех пламенных изъявлений уважения и дружбы, которыми до той поры были полны ее письма (скорее всего, скрывая чувства прямо противоположные), и настояв, чтобы она согласилась быть судимой на основании законов, с которыми не была знакома, которым никогда не была подвластна. Именно для того, чтобы поставить Марии эти суровые условия, королева и призвала лорда Скрупа. Елизавета отрядила его в сопровождении герцога Норфолка⁸ и еще нескольких лордов, членов комиссии, выслушать, что может сказать Мария в свое оправдание, и проверить истинность ее показаний.

Всеми оставленная — нет, хуже — почти всеми преданная, королева Шотландии слишком поздно поняла, как мало можно полагаться на посулы великих мира сего. Она оказалась в положении худшем, чем была бы в своей стране, судимая по законам, по которым правила сама. Жестокая судьба принудила ее склониться перед женщиной, равной ей по статусу, стать добровольной пленницей правительства, против которого она ни в чем не была виновна, над которым ей, быть может, суждено было главенствовать; судьба принудила ее, как преступницу, оправдываться перед людьми, которым, если даже они сумеют уклониться от осуждения, соображения политики не позволят признать ее невиновной и вернуть ей свободу. Королева Англии уже окружила ее людьми, столь пристально следящими за каждым ее шагом, что лишь по названию они не были тюремщиками. Против всех страхов и унижений единственным ее оружием было смирение. Несмотря на свою молодость, она уже научилась смиряться с достоинством и побуждать к великодушию тем, что словно бы не сомневалась в том, что его встретит. Поэтому она подчинилась волеизъявлению королевы с полным самообладанием, предала себя в руки лорда Скрупа и согласилась отложить свидание с сестрой своей Елизаветой до той поры, пока не сможет с честью предстать перед нею оправданной.

Это великое событие приковало к себе внимание всей Европы. Мнения были различны, но никогда еще Мария не была в глазах Елизаветы опаснее, чем сейчас, находясь в ее власти. Все порицали ее за ошибки, но жалели за молодость, и многие из ее ошибок относили на счет неопытности и пробелов в воспитании. Ее редкостная красота, приветливость, изящество манер и речи удостаивались похвалы всех, кто ее видел, и тех, кто не слушал рассказы о ней с жадным любопытством и не передавал с преувеличениями. Каждое слово, сказанное в похвалу ей, было для Елизаветы как острый нож, и в ее глазах величайшими преступлениями несчастной Марии были те дары, которыми наделила ее природа.

Леди Скруп в юности провела несколько лет при французском дворе. Мария была приветлива и дружелюбна и всей душой привязалась к тому, кто удостоился ее благосклонности. Дружба, которую она питала к леди Матильде, сделала их расставание еще более горьким для обеих, если бы по смерти Франциска Второго Мария не оказалась чужой во Франции и не была вынуждена, с бесконечным сожалением, покинуть королевство, где была воспитана, и принять власть в другом, раздираемом внутренними смутами, не ведающем той мягкости нравов, которая придает очарование обществу и которая чрезвычайно украшала собою французский двор, до той поры возглавляемый ею.

Беды, которые обрушились на нее, едва она оказалась в Шотландии, не оставили ей времени как-нибудь отличить тех, кого она прежде удостоила своим вниманием. Леди Скруп, однако, навсегда сохранила привязанность к ней, порожденную скорее сочувствием, нежели благодарностью. Нынешнее горестное положение королевы, о котором она много слышала от мужа, волновало ее до глубины души. Она обвиняла Елизавету в низости и несправедливости и, не сомневаясь в невиновности Марии, горячо желала облегчить ее заточение и убедить ее в том, что не все друзья отвернулись от нее в несчастии. Чувства ее были столь пылко-великодушны, что не могли оставить меня безучастной. Я, незаметно для себя, оказалась причастна к тому, что так близко затрагивало интересы моей невестки, и стала порицать такое обращение с королевой, которую, при более счастливых для нее обстоятельствах, я бы, несомненно, осуждала.

Лорд Скруп, уступая неустанным просьбам жены, представил на рассмотрение Елизаветы недопустимость того, что при королеве Шотландии нет ни одной высокородной дамы и отсутствует свита, которую любой замок, избранный ею в качестве убежища, должен ей предоставить, независимо от того, виновна она или нет. Вдобавок он намекнул на ошибочность суровых мер, которые могут привлечь внимание простонародья и, возбудив в нем жалость, ослабить его преданность трону.

Этот последний довод значил для королевы несравненно больше, чем первый, ибо сердце ее было скорей доступно соображениям политики, нежели деликатности. Все же она назначила леди Скруп состоять при Марии и отдала распоряжение о более подобающем ее сану обращении с ней.

Довольная тем, что добилась своего, оставаясь при этом в тени, леди

Скруп не стала медлить с отъездом, но, не желая расставаться со мной, использовала все мыслимые доводы и все свое влияние, чтобы убедить меня ехать вместе с нею. Она говорила, что не имеет намерения вовлекать меня в веселые затеи, что поручение, данное ей, вполне отвечает меланхолическому направлению моих мыслей. Мое желание увидеть Марию, в соединении с ее доводами, побудило меня согласиться.

Замок Болтон, куда Марию препроводили по приказу королевы, был неприступной крепостью на границе Йоркшира — без мебели и удобств, подобающих царственной гостье, и сразу показал ей, на какое горестное заточение она обречена. Напрасно лорд Скруп, по доброте души, пытался скрыть от Марии судьбу, ей уготованную: она предалась безутешной скорби, которая возросла от известия о смерти Ботвелла, скрывавшегося в Норвегии.

В Дерби нас встретил герцог Норфолк, которого страстное желание видеть королеву Шотландии побудило присоединиться к нам. Этот вельможа, в полном расцвете сил, обладал привлекательной наружностью и покорял пылким, живым нравом. Не имея в Англии равных себе в знатности, он давно вознамерился сочетаться браком с Марией, и смерть Ботвелла возродила его утраченные было надежды. Я поражена была явной переменой в нем и не сразу поняла, что вызывает у него то нетерпеливую досаду, то глубокую задумчивость, но удовольствие, с которым он слушал хвалебные речи сестры о королеве, нежность, которая светилась в его глазах, когда он рассказывал о событиях, открывшихся из писем Марии к Ботвеллу, показали мне, что честолюбие зажгло в душе его пламя, ошибочно принятое им за любовь.

Мы приехали в Болтон. Мария не была предуведомлена до той самой минуты, когда леди Скруп предстала перед ней, что Елизавета послала ей друга, всей душой желающего скрасить ее заточение. Я могла бы описать вам королеву Шотландии, милые мои дети, если бы природа не позаботилась создать портрет более верный, чем тот, что смогу написать я. Взгляни в зеркало, Матильда, и ты увидишь перед собой ее образ.

Я не смогла сдержать своего изумления.

— О Боже! — воскликнула я. — Возможно ли, что, оплакивая судьбу несчастной королевы, я лила слезы о матери!

— Еще немного времени, и я объясню все, — сказала миссис Марлоу. — Королева была в расцвете юности, и печаль, осенявшая ее черты, сообщала им неотразимую привлекательность. Утонченное достоинство и мягкая женственность соединялись в ней с выражением невинности и природной скромности. Если я и прежде склонна была жалеть ее, то как же возросло это чувство теперь! Совершенные ею ошибки, казалось, были искуплены перенесенными несчастиями. Трудно представить что-нибудь более трогательное, чем ее встреча с леди Скруп, которая лишь слезами могла выразить свою боль за нее!

Как должна была сцена, столь опечалившая меня, подействовать на сердце, готовое любить ее! Герцогу открылась страсть более сильная, чем честолюбие. Не корона Марии владела теперь его помыслами — лишь ее саму желал он, оплакивая то зло, которое навлекла на нее корона и от которого ей было не спастить, даже отказавшись от короны. Любовь сообщала ему душевную тонкость, и человек, дерзавший домогаться Марии в дни ее покоя и благополучия, сейчас, когда она была в несчастии, не осмеливался поднять на нее взор, сказать о своей любви, оскорбить ее состраданием.

Леди Скруп, при ее чуткости, тотчас заметила перемену, совершившуюся в брате, но, далекая от дурных предчувствий, льстила себя надеждой, что ему суждено восстановить королеву в правах и в ее благодарности и расположении обрести награду, отвечающую его заслугам.

Стремясь скрасить тягостный досуг, леди Скруп изобретала всяческие увеселения, в которых никто не участвовал, но которыми все, отдавая должное ее усилиям, были, казалось, довольны. Молчаливая печаль герцога Норфолка привлекла королеву, которая усмотрела в ней деликатное сочувствие своему несчастию и проявила к герцогу внимание, слишком лестное, чтобы остаться незамеченным. Он был покорен уважением, которого скорее желал, чем ожидал от нее. Его сердечный пыл наконец нашел слова, и Марии открылось, что, пытаясь заручиться дружбой герцога, она обрела его любовь. Соблюдая лишь собственные интересы, она, возможно, поощрила бы это чувство, но помня, какое несчастье может навлечь на него, она умоляла герцога отречься от всяких мыслей о страсти, потворствовать которой было бы жестоко, и видеть в ней лишь несчастного друга. Она признала себя в долгу перед ним за интерес к ее судьбе и усилия, предпринятые ради нее.

В первом безумии любви ничто не кажется невозможным, и даже такой сдержанный ответ лишь разжег в нем пламя надежды, которое призван был навсегда погасить. В голове его рождалась тысяча планов, он посвятил в свои заботы сестру, и каждый час его жизни был отдан теперь избавлению королевы. Но так как его пребывание в замке невозможно было держать в тайне, а он опасался привлечь внимание Елизаветы еще до того, как замыслы его будут готовы к осуществлению, он доверил сестре просить за него о том, о чем не осмеливался просить сам: ей более приличествовало убедить королеву, что мудрым шагом было бы связать свою судьбу с судьбою герцога.

В этом опасном стечении обстоятельств, на беду себе, Мария вновь послушалась пристрастного совета своего сердца, которое побуждало ее уступить столь благородному, столь достойному возлюбленному. Ей передалось его безумие, и она с такой же легкостью уверовала в осуществимость его фантазий. Обширные поместья Норфолка, его многочисленные вассалы и, более всего, его широко разветвленные связи среди знати давали ей надежду вознаградить его со всей щедростью, а, по ее мнению, великодушие требовало, чтобы награда опережала заслугу, а не следовала за нею.

Роковое заблуждение пристрастного ума! О Мария, слишком нежная сердцем! Отчего все прежние несчастья твоей жизни, проистекавшие из любви, не стали твоими наставниками? Отчего не научили они тебя избегать этой ошибки, которая усугубляет всякое несчастье, наполняет новыми страданиями бесконечно долгое заточение?

Герцог, не осмеливаясь вовлекать шурина в предприятие, прямо противоречащее его поручению, посвятил в свои намерения только сестру. К такому ходатаю, пылкому и милому ее сердцу, королева Шотландии не могла не прислушаться и, под влиянием ее убеждений, согласилась сочетаться браком с герцогом. Их венчали в присутствии леди Скруп, моем, сэра Артура Форрестера и двух секретарей герцога.

Мария была средоточием всех его помыслов и желаний, и ее тюрьма стала для него дворцом. Его страсть, которая, казалось, не может быть сильнее, росла не по дням, а по часам. Власть, которую Мария дала ему над собой, нежность, которую она питала к нему, делали разлуку немыслимой, но леди Скруп с тревогой следила за бурным развитием этой страсти, ею поощренной. Она хорошо знала крутой нрав Елизаветы и предвидела ее гнев, если этот шаг откроется, но так же хорошо она знала, что соображения собственной безопасности не побудят ее брата покинуть Болтон. Поэтому она стала внушать ему, что он проявляет неблагодарность к прекрасной королеве Шотландии, продлевая заточение, которому должен стремиться положить конец, и спрашивала, какие надежды может связывать Мария с мужем, который уже сейчас ставит свои прихоти выше ее свободы, счастья и славы.

Упреки были слишком справедливы, чтобы оскорбить герцога. Ропща на судьбу, он подчинился жестокой необходимости. Мария, словно предчувствуя, что это последние счастливые часы в ее жизни, всячески пыталась отсрочить его отъезд, но, побуждаемый великодушием ее привязанности к еще большему великодушию, он простился с прелестной женой, которую ему не суждено было больше увидеть, и отправился в Лондон, где рассчитывал найти у всех своих друзей поддержку браку, который никто теперь не мог предотвратить. Он полагал себя фигурой столь значительной, что королева, как казалось ему, вынуждена будет дать согласие на этот брак, нравится он ей или нет. Надо сказать, это был единственно возможный образ действий, ибо предполагать, что Елизавета настолько уступчива, чтобы добровольно соединить свою соперницу и наследницу с первым среди своих подданных, было бы непростительной слепотой.

Судьба, однако, готовила иное и лишь улыбалась до поры, чтобы тем тяжелее пал ее удар. Все знатные лорды двора Елизаветы, с сожалением смотревшие на заточение Марии, охотно присоединились к замыслам Норфолка. Его письма были полны самых радужных надежд, и королева, в то время ожидавшая ребенка, послала ему известие об этом. Эта весть прибавила ему радости, и он пообещал, что еще до того, как придет ей срок разрешиться от бремени, все знатные дворяне Англии распахнут перед нею ворота ее тюрьмы. Графы Бедфорд, Пемброк, Арундел, Дерби, Шрусбери, Саутгемптон, Нортумберленд, Уэстморленд и Суссекс приняли в его замысле самое горячее участие, и одних только их имен было довольно, чтобы склонить многих к тому же. Но вельможа, на которого он рассчитывал более всего, был граф Лейстер⁹, чье влияние на королеву было хорошо известно, именно он взял на себя все открыть Елизавете, когда в этом возникнет настоятельная необходимость. Между тем Норфолк делал все возможное, чтобы помешать Регенту Шотландии выдвинуть перед королевой обвинения против Марии, и его искусные усилия не пропали даром. Мэррей, вступив в Англию с этой единственной целью, внезапно возвратился, ничего не предприняв и тем разрушив все планы английского двора. Но Елизавета, еще сильнее опасаясь какого-нибудь заговора с целью освобождения Марии, перевела ее в Татбери и приставила к ней стражем, кроме лорда Скрупа, графа Шрусбери.

Невестка моя последовала за нею, я также не могла покинуть ее при таких обстоятельствах. По тому, что нам стало известно от герцога, мы надеялись, что граф Шрусбери склонен будет относиться к ней благожелательно, но то ли он предвидел, чем кончится этот незадачливый сговор, то ли обманул Норфолка, но он строго следил за каждым шагом королевы, вынуждаемый своим положением не покидать комнат.

Герцог, ободренный отъездом Мэррея, поручил нескольким друзьям в Шотландии осторожно выяснить, как отнесется этот вельможа к его браку. Те неосмотрительно открыли ему больше, чем предполагалось, и Мэррей, взбешенный тем, что был обманут герцогом, послал известие о заговоре Елизавете. Письмо было доставлено ей, когда она навещала больного лорда Лейстера, и так как она открыла фавориту причину охватившего ее волнения, он, пока королева совещалась с Сесилом¹⁰, послал предупредить Норфолка, чтобы тот скрылся, ибо Елизавета, по всей видимости, намерена заключить его в Тауэр.

Ошеломленный тем, что все внезапно открылось, герцог поспешно выехал в свое поместье в Норфолке, но, рассудив по дороге, что его стремительный отъезд свидетельствует против него сильнее, чем обвинения врагов, он тут же вернулся, но был встречен несколькими офицерами, посланными вдогонку, и препровожден в Бэрнхем.

Его секретарь был послан в Татбери с известием обо всем, что случилось. Известие поразило королеву в самое сердце и тем сильнее, что она надеялась к этому времени уже быть на свободе. Она ежечасно пребывала в ожидании события, которое должно было обнародовать ее брак или покрыть ее позором. В эту трудную минуту леди Скруп предложила единственно возможный выход: тотчас после рождения ребенка отослать его из замка с секретарем герцога, скрыть причину ее нездоровья и подождать более благоприятного момента для объявления о ее замужестве. Только так можно было не повредить безопасности герцога и ее чести. Чтобы подготовить все заблаговременно, я рассталась с королевой, якобы возвращаясь в Сент-Винсентское Аббатство. Поселившись со своей служанкой в специально нанятом уединенном доме, я ожидала, когда мне передадут рожденное королевой дитя, чтобы отвезти его в Убежище, где оно останется на моем попечении до тех пор, пока не прояснится судьба его родителей.

Печальный момент был ускорен еще более печальным событием. Ботвелл, которого считали умершим, сумел переслать королеве письмо, где сообщал, что известие о его смерти распространили, чтобы умиротворить шотландцев, которые иначе не оставили бы его в покое; что он дожидается в Дании, когда смута в ее королевстве поможет ему собрать сильную партию и сделать попытку освободить ее. Марии, при первом же взгляде на знакомый почерк, открылся весь ужас ее судьбы. С нею случились страшные судороги, за которыми последовали родовые муки. Она родила двух девочек. Вы, милые мои дети, плод этого рокового брака. Вы, едва мать успела прижать вас к своей груди, были отторгнуты от нее — боюсь, что навсегда.

Верный секретарь с нежнейшей заботой доставил вас ко мне. Когда я услышала его печальный рассказ — о, как болела моя душа о несчастной королеве! Я поклялась, что вы будете моими детьми, ибо вы — дети несчастья, и никогда, никогда я не нарушила этой клятвы. В несчастье родительская доброта завоевала мне вашу любовь, судьба дала мне вас в утешение за всю ее суровость. Только благодаря вам живы в моем сердце нежнейшие природные побуждения. Вы были ангелами в младенческие годы, подрастая, стали радостью моих дней и украшением моего одиночества.

Помня о великой ответственности, возложенной на меня, я постаралась со всей поспешностью оставить это опасное место. Я благополучно довезла вас сюда с помощью Алисы после того, как окрестила Матильдой старшую из вас (старшую на несколько минут) в честь леди Скруп и Эллинор — младшую — в честь матери герцога.

Вернемся к королеве Шотландии. Она долгое время не могла оправиться от болезни и отчаяния, но герцог нашел способ известить ее, что это несчастье недолго будет разделять их. Он подал прошение Папе Римскому об аннулировании брака Марии с Ботвеллом, и Папа, надеясь на значительную выгоду от предполагаемого союза, по-видимому, склонялся к тому, чтобы удовлетворить эту просьбу, но выдвинутые им условия были столь тяжелы, что герцог утратил надежду.

Между тем Елизавета, узнав, что Ботвелл жив и тем самым ставит между герцогом и Марией неодолимую преграду, и надеясь, что слабое здоровье Марии избавит ее от постоянных опасений, освободила Норфолка по ходатайству его неизменного друга лорда Лейстера, оставив королеву Шотландии в презрительном небрежении. Сознавая всю опрометчивость своего прежнего поведения, герцог решил впредь избегать этой ошибки и не пытался свидеться с королевой Шотландии, а предавался охоте и развлечениям в Кеннинг-Холле, пока шпионы Елизаветы, убедившись, что он оставил былые намерения, не прекратили слежки за ним. Герцог объезжал поместья своих друзей якобы ради развлечения, на деле же — чтобы удостовериться в их преданности и, словно случайно, доехать до Сент-Винсентского Аббатства и обнять дочерей, детей своей любви. Вам сравнялся год, когда я в ночи привела герцога в это Убежище. Заточение и несчастная участь его жены поразили его с тысячекратной силой, когда он узрел детей, отторгнутых от ее груди, словно они рождены в позоре, и скрытых в уединении, вдали от людских глаз. Видеть и знать, что он бессилен был это предотвратить, было для него душевной мукой. Он провел ночь, глядя на вас, препоручая вас покровительству Небес, обращая тысячи молчаливых укоров к своей судьбе и обдумывая тысячи решений, которые, сократив его жизнь, навлекли на вас то зло, что он пытался исправить. Когда же настала пора вернуться в отведенные ему покои, он снова взял вас обеих на руки и, со слезами родительской любви, многократно благословил. Затем он передал вас мне и, пока я укачивала Эллинор, сидел, глубоко задумавшись. Выйдя внезапно из своей задумчивости, он подошел, стал рядом со мной и, взяв меня за руку, сказал:

«Я все еще надеюсь, моя дорогая миссис Марлоу, что сумею дать этим младенцам жизнь, достойную дочерей прелестнейшей и добрейшей из повелительниц. До тех пор я поручаю их вам как драгоценнейшее из сокровищ. Научите их ценить смиренную долю, и они украсят собой долю высокую. Сохраните от них тайну их рождения до той поры, пока они не научатся понимать тщету знатности. Но если мне никогда не суждено востребовать их, если несчастья их родителей окончатся лишь вместе с жизнью, поступайте сообразно той священной обязанности, которую я возложил на вас и мою сестру. Пусть никогда не узнают они жизни при дворе Елизаветы, но невинно и счастливо окончат свои дни в том уединении, где расцветали».

— Тени благородного Говарда и прелестной Марии, я исполнила ваши заветы! — воскликнула миссис Марлоу, с живостью оборотясь к портретам, о которых я с таким почтением поминала. — Ваши слова я всегда хранила в памяти, и заботы мои были не напрасны.

— Увы, сударыня! — отозвались мы, благоговейно преклоняя колени. — Неужели прекрасные лица на этих портретах — лица наших родителей? О, нежный, несчастный отец, неужели мы никогда не свидимся с тобой? Неужели никогда более ты не примешь нас в свои объятия после того, как обнял младенцев, не ведающих о своем счастье? А ты, дорогая матушка, в горе и муках произведшая нас на свет, — неужели не суждено нам посвятить наши жизни тому, чтобы радовать и покоить твою, а потом излить нашу печаль на твоей могиле?

— Вы прерываете и огорчаете меня, дети, — заметила нам миссис Марлоу. — Дайте мне окончить мою печальную повесть. Увы, времени на сетования у вас будет довольно.

Герцог уехал на другой день. Прошло немного времени, и Елизавета, назначив лорда Хантингдона и лорда Херефорда на место лорда Скрупа, лишила королеву Шотландии ее последнего утешения, когда леди Скруп должна была последовать за мужем.

Герцог, видя, что половинчатые меры успеха не приносят, решился на шаг, который счел единственно верным: он вступил в сношения с неким купцом по имени Ридольфо, с тем чтобы через него условиться с герцогом Альбой¹¹ о высадке десяти тысяч солдат в Харвиче, откуда они должны были дойти до Лондона и устрашить Елизавету. Герцог Альба дал свое согласие, и даже Папа, устыдившись наконец своего безразличия, принял участие в освобождении Марии. Приготовления были закончены, друзья Норфолка в Англии лишь ожидали знака, чтобы присоединиться к нему, когда все рухнуло из-за

одной из тех ничтожных случайностей, что губят искуснейшие планы. Чтобы содействовать междоусобицам в Шотландии, которые, отвлекая внимание Мэррея, не позволяли бы ему вмешаться в заговор, герцог неоднократно посылал туда крупные суммы для раздачи сторонникам королевы; теперь же, когда наступил решительный момент, он приготовил большой мешок золота, который, вместе с письмом, имел несчастье доверить человеку, совершенно не причастному к заговору. Посланец, собираясь в дорогу, случайно порвал мешок и, ошеломленный содержимым, поведал об этом брату, служившему у лорда Бэрли. Тот, в надежде вместе с ним присвоить золото и полагая, что в письме содержится какая-то тайна, убедил его пойти с этим письмом к своему господину. Посланец согласился, и лорд Бэрли, легко разгадав заговор, хотя и не догадываясь о его истинных размерах, сообщил о нем королеве, вследствие чего герцога арестовали, подняв ночью с постели, и всех его слуг заключили в тюрьму.

Этот роковой удар сокрушил все надежды. Слуги предали его, и все письма, написанные и полученные им в связи с заговором, многие из которых он в свое время приказал сжечь, были теперь предъявлены ему. Сама его щедрость оказалась преступной, и некоторая сумма, посланная им графине Нортумберленд, которая бедствовала в изгнании вместе с мужем, стала одним из пунктов обвинения. Он был осужден и выслушал приговор с мужеством, до слез потрясшим лорда Шрусбери, который его оглашал.

Леди Скруп, вне себя от отчаяния, бросилась в ноги королеве, моля ее за брата, но смогла добиться лишь отсрочки казни: Бэрли сумел внушить Елизавете, что герцог посягал на ее жизнь, и, хотя на суде тому не возникло ни малейшего подтверждения, ничто не могло разубедить ее.

Но каково же было положение королевы Шотландии сейчас, когда таким образом замкнулся круг ее несчастий? Изгнанница из своей страны, пленница в чужой, жена — без права на это имя, мать — не известная своим детям. Судьбу ее завершил смертный приговор, вынесенный ее мужу, и с мучительной болью она сознавала, что это она занесла над ним топор, который никакие слезы не помогут ей отвратить. В отчаянии она умоляла леди Скруп убедить королеву, что не только добровольно соглашается остаться ее пожизненной пленницей, но и откажется от своих прав на английскую корону, если только ее сестра (как была она вынуждена именовать Елизавету) освободит герцога Норфолка и восстановит его в прежнем достоинстве. Усмотрев в этом предложении хитрую уловку, Елизавета лишь поняла из него, как сильна сердечная привязанность Марии. Даже всепобеждающее красноречие Лейстера не помогло: самосохранение было несокрушимым жизненным принципом Елизаветы.

Герцог был обезглавлен четырнадцать лет тому назад, когда вам, мои милые дети, за кого он заплатил жизнью, было по два с половиною года. Он умер, как и жил, — с достоинством и честью.

Никогда еще ни одного вельможу не оплакивали так: он был любим npoстым людом за отвагу, щедрость и благожелательность, а равными — за то,

что не чувствовал своего превосходства, чем был защищен от зависти, и был одинаков в обращении со всеми, вызывая этим восхищение. Он был первой жертвой королевы, и она не могла избрать жертву, чьи достоинства убедительнее доказали бы, как высоко она ценит собственную особу.

Леди Скруп, слишком поздно проникшись отвращением к лживости двора, скорбя об утрате обожаемого брата, вернулась сюда вместе с мужем, который отказался от своих придворных должностей. Ее телу сообщились страдания угнетенного рассудка, здоровье ее пришло в упадок, появились симптомы недуга, который впоследствии свел ее в могилу.

Изменился и ее характер. Это Убежище, совсем недавно представлявшееся ей ужасным подземельем, теперь казалось, как и мне, тихим приютом, скрывающим от бед и забот жизни. Она проводила многие дни (и проводила бы все, если бы это не огорчало так ее мужа), проливая слезы над вами, отыскивая в чертах Матильды кроткую красоту своей подруги, а в Эллинор — покоряющее обаяние брата. Именно ей вы обязаны этими драгоценными портретами.

Лишенная всякого общества, королева Шотландии предалась беспросветному отчаянию. Не было надежды, что смягчится суровость ее заточения, некому ей было выплакать свое горе; вместе с Норфолком умерла надежда на свободу, но в то же время и желание свободы — что был теперь для нее весь мир, который он более не украшал собою? Увы, не горше ли было бы для нее обрести трон, который она не могла более надеяться разделить с ним?

Елизавета, которую с той поры уже никогда более не покидал страх, ото дня ко дню ужесточала содержание Марии, лишая ее удобств и мелких удовольствий, часто переводя из одной тюрьмы в другую, меняя стражей, и своей суровостью приучила королеву-пленницу к мысли, что ненависть сильнее даже любви.

Леди Скруп лишь на год пережила брата и не оставила наследника своих добродетелей¹². Перед смертью она молила мужа не оставить вас обеих своей заботой, и он торжественно обещал обеспечить ваше будущее, как приличествует его состоянию, хотя и не вашему рождению.

Прошло несколько лет, и лорд Скруп, оправившись от своего горя и устав от бездеятельности сельской жизни, принял предложение королевы вернуться ко двору. Он поручил моим заботам Сент-Винсентское Аббатство и с тех пор бывал здесь лишь наездами.

Увлекшись рассказом об этих событиях, я забыла упомянуть о возвращении моего брата Энтони три года спустя после того, как я привезла вас сюда. Он поселился в Пещере Отшельника и посвятил свое время изучению медицины и заботам наставления и увещевания бедняков, кроме тех часов, когда вы видели его: наш образ жизни был одинаков.

Мне осталось упомянуть только два обстоятельства. Одно из них огорчает меня более, чем я считала возможным огорчиться по поводу денежных дел. Лорд Скруп, который несколько лет был посланником за границей, сделался предметом то ли ненависти, то ли подозрений коварного Бэрли и сейчас заключен в тюрьму, а его богатства и поместья присвоены королевой, которая так хорошо знает цену деньгам, что милорд скорее всего никогда не сможет исполнить обещание, данное им жене касательно вас.

Другое обстоятельство заключается в том, что в течение последних лет я не имела возможности сноситься с королевой Шотландии, приславшей мне в первые годы своего заточения несколько писем, которые, вместе с теми, что она писала герцогу, я храню как единственные доказательства вашего высокого происхождения. Быть может, со временем она сумеет окружить вас тем великолепием, для которого вы были рождены, ибо Елизавета уже немолода, а Марию более гнетут печали, чем годы. Поэтому, милые мои дети, когда я сойду в могилу, ожидайте терпеливо воли Провидения и не объявляйте о своем родстве, пока ваша родительница сама не сочтет возможным призвать вас. Ни одна добродетель не угодна Богу более, чем терпение. Одарить счастьем — только в Его власти, заслужить счастье — всегда в нашей. О, если мои молитвы будут услышаны, если мои пожелания достигнут Престола Всевышнего, Он проведет вас по этой жизни с миром и позволит нам соединиться в будущем.

Здесь наша великодушная покровительница, бывшая для нас более чем матерью, закончила свой рассказ, прижав нас к груди с любовью, подтверждавшей искренность ее слов.

Но какие новые мысли, какие небывалые чувства вызвал ее рассказ! Веления природы побуждали нас бережно хранить каждое сказанное ею слово, ибо что в истории наших родителей могло оставить нас безучастными? Никогда еще наше одиночество не казалось таким благодетельным. «Двор Елизаветы»... О, мой несчастный, горько оплакиваемый отец, разве могла единственная виновница постигших тебя бед когда-нибудь внушить привязанность твоим детям? Разве могла та, что притесняет равную себе, королеву, невиновную, по крайней мере, перед ней, оттого лишь, что держит ее в своей власти, — разве могла она привлечь к себе два сердца, не развращенных придворным этикетом, который обоготворяет самые ошибки государей, а их пороки именует благородными слабостями?

Но каково было узнать, что моя мать жива, поверить, что может настать день, когда она примет меня в свои объятия, и в несчастье я буду ей лишь дороже? Вся во власти этой мысли, что согревала мне сердце, наполняла его восторгом, я желала отыскать ее тюрьму. Я разделила бы с ней заточение, счастливая тем, что своей заботой смогу хоть на миг заставить ее забыть жестокость судьбы, что среди всех ее сетований на несправедливость мира смогу напомнить ей, что есть еще в этом мире два существа, готовые с радостью отдать за нее жизнь, которую она им подарила.

И только долг перед миссис Марлоу удерживал меня: могу ли я покинуть ту, что всем пренебрегала ради нас? Как! Неужели узы родства должны в один миг истребить узы сердечной склонности, благодарности и уважения? О нет! Это правда — своим существованием я была обязана другой, но та, которой я была обязана лучшей частью этого существования — развитием ума, воспитанием тех чувств, что делают нас ценными для самих себя и для общества, — прежде всех имела право на мою любовь и признательность — до самого смертного часа. Этот час приближался. Каждый миг уносил малую частицу бренной оболочки миссис Марлоу. О ты, святое создание! Женщина, угодная Богу! Могу ли я вспоминать то время, когда Он призвал тебя к Себе, и не проливать потоков бессильных слез? Нет, никогда, никогда не иссякнут они, эти себялюбивые слезы.

Она передала нам шкатулку, где хранились упомянутые ею письма, а также различные свидетельства, подписанные ею и леди Скруп, и украшения, которые носила в юности. Потом, с нежностью поручив нас заботам отца Энтони, она присоединила свой голос к его молитве в окружении своей маленькой семьи и на полуслове скончалась.

О сударыня, как странен, как ужасен был для меня этот миг! Впервые видела я, как Смерть уносит существо, бывшее мне дороже себя самой. Жилище наше стало теперь поистине уединенным, и как торжественно было воцарившееся в нем молчание! Какую необъятную пустоту оставляет в сердце первый взрыв осмысленного горя! Никогда более не услышим мы голоса, что вел нас по жизни; закрылись глаза, которым никогда более не открыться. Всему облику сообщается та ужасная бледность, что увеличивается с каждым мгновением и входит в душу скорбным напоминанием. Эти печальные мысли приходят не всякий раз: некоторые утраты лишают нас способности размышлять и жаловаться; охваченные горечью и отчаянием, мы испытываем лишь муку, недоступную выражению.

Попытка перенести останки миссис Марлоу в часовню могла привлечь внимание королевских должностных лиц. Тайна нашего Убежища была известна лишь трем слугам, и сохранить ее было необходимо. Поэтому могилу выкопали в келье отца Энтони, куда он и перенес тело, завернутое в белое покрывало и увенчанное недолговечными цветами этого мира как символом того неувядаемого венца, что ожидает всех, кто был тверд в добродетели.

В юности горе поражает особенно сильно, но оказывается недолговечным: прошло немного времени, и острота нашего горя притупилась. Но наша уединенная жизнь, лишившись своего украшения, сделалась однообразной, унылой, противной сердцу. Постепенно мы утратили прилежание к своим занятиям, более не надеясь на высокую награду, какой всегда бывала для нас ее похвала. Отца Энтони мы никогда особенно не любили, теперь же — с каждым днем все меньше. Миссис Марлоу всегда умела влиять на него, смягчая суровость его манер. Сейчас, когда этого влияния не стало, а нрав его сделался еще более угрюмым от горестной утраты, он превратился в мрачного тирана. Усилившаяся строгость его надзора за нами тягостно сковывала нас в речах и поступках, и на обычных совместных трапезах царствовала унылая отчужденность, причину которой ни один из нас не видел в себе.

Вынужденные скрывать все те мелкие прихоти и желания, которые прежде высказывали безбоязненно, мы разговаривали с отцом Энтони лишь о предметах возвышенных и отвлеченных. Дни проходили однообразно и утомительно, но как-то раз Эллинор пришел в голову план, обещавший некоторое развлечение. Она предложила обследовать ход, ведущий к развалинам, где мы могли бы, по крайней мере, вдохнуть глоток свежего воздуха и, пусть недолго, порадоваться хотя бы незначительной новизне. Я охотно согласилась, так как это место возбуждало мое любопытство с той минуты, как я впервые о нем услышала. Лето было в разгаре, и мы выбрали для своей затеи долгие послеполуденные часы, когда можно было не опасаться, что нас хватятся.

Ход оказался более узким, тесным и сырым, чем другие, но очень коротким. Мы взяли с собой факел, чтобы разглядеть, как можно выбраться наружу. Когда мы приблизились к концу коридора, я обнаружила ряд небольших отверстий, несомненно, проделанных для удобства скрывающихся. Велев Эллинор подождать, я выглянула в одно из отверстий. За ним, однако, не оказалось ничего, внушающего опасения. Все, что мне удалось различить, была длинная полуразрушенная сводчатая колоннада, заросшая кустарником, оплетенная цветущими ползучими растениями. Между колоннами густо и высоко росла трава. Все указывало на уединенность и заброшенность этого места. Мы тут же стали искать выход и обнаружили небольшую квадратную дверь с двумя петлями наверху, запертую снизу на тяжелый железный засов, покоящийся на крепких крюках. Сдвинуть его в одиночку мне было не под силу, и Эллинор, потушив факел, пришла мне на помощь. При всем нашем любопытстве и бесстрашии вид груды развалин поверг нас в трепет. Обернувшись, чтобы посмотреть, как вход укрыт от людских глаз, мы увидели, что он находится у подножия высокой гробницы, по углам которой, словно охраняя ее, стояли гигантские статуи рыцарей в доспехах; две из четырех статуй были обезглавлены. Судя по многочисленным эмблемам и символам, здесь был похоронен знатный рыцарь. Стрела, выпущенная отвратительным скелетом, сквозь щит пронзала сердце рыцаря; взор его был устремлен на крест, который протягивала ему Святая Уинифрида. Трудно было надежнее спрятать вход: как ни груба была скульптура, эти украшения отвлекали глаз от основания гробницы. Опустившаяся за нами небольшая дверь была тонкой каменной пластиной, изнутри обшитой деревом, и прилегала так плотно, что даже сейчас, незапертая, была неразличима. От гробницы на обширном пространстве открывался вид величественный и дикий до крайности. Местами груды осыпавшегося камня проросли кустарниками и деревьями, которые удерживали от падения клонящиеся колонны. Местами сохранившиеся части высоких стен, казалось, покачивались при каждом порыве ветра, а с их замшелых вершин свисали фестоны и гирлянды плюща. Разрушенная сводчатая колоннада кое-где еще давала приют от непогоды, угрюмо изгоняя дневной свет. В ней от самого легкого шага просыпалось долгое эхо. Сплетение лесных ветвей, начинавшееся сразу за развалинами, дополняло великолепие искусства разнообразием природы. Мы с сожалением покинули свои новые владения, когда последний луч солнца окрасил вершины деревьев.

Мы решили умолчать о своей прогулке, чтобы отец Энтони не запретил нам повторить ее. Тот, сударыня, кто хочет надолго удержать под своим влиянием молодых, должен, смягчая разницу в летах, войти к ним в доверие. Любовь и уважение нераздельны, но, если страх, хотя бы раз, овеял холодом путь к сердцу, никакое иное чувство не пересилит его, и потому послушанием никогда не руководит добровольная склонность, и мы рады бываем вырваться из-под гнета надменности и суровости, в каком бы почтенном обличье они нам ни являлись.

Из каких безделиц возникают чистейшие радости жизни! Вид, открывшийся перед глазами, цветок, песенка могут наполнить сердце ликованием, пока страсти еще глубоко таятся в нем, не отравляя его простоты, не истребляя его наслаждений.

Удовольствия, которые удалось скрыть, почитаются наивысшими — суждение это как нельзя более справедливо: обманув бдительный надзор, мы льстим представлению о собственной находчивости, отчего становимся нечувствительны к своим ошибкам.

Почти ежедневно мы навещали это полюбившееся нам место и всякий раз, как подрастающие птенцы, отваживались сделать еще один шаг; и мы отваживались на это так часто, ни разу не встретив ни души, что перестали бояться. С одной стороны лес полого спускался к проходившей вдалеке дороге. Там уже виднелись деревушки: издали казалось, что они обещают радости встреч и общения с людьми, но безыскусная простота их обитателей делала это обещание неисполнимым.

Но вы пеняете на то, что я трачу время на скучные описания. Ах, сударыня, не всегда этот лес был безлюдным. Волею случая, или, следует мне сказать, Провидения, в его безлюдной глуши оказался самый известный, окруженный всеобщим поклонением человек из придворного круга Елизаветы. Природа щедро наделила его своими дарами, которые искусство и усердие довели до высшего совершенства.

Как-то раз, окликнув сестру, я открыла в пустоте леса и развалин звучное эхо и, обрадованная этим, запела. Звуки отчетливо, один за другим, стихая вдали, складывались в печальную симфонию, как вдруг пение мое было прервано Эллинор, которая, оставив птиц, послушно слетавшихся клевать корм из ее рук, стремительно бежала к Убежищу, на бегу знаками призывая меня следовать за ней. Мы так часто пугали друг друга беспричинно, что я не двинулась с места, но тут какой-то шум совсем рядом, в чаще деревьев, которые в этом месте росли очень густо, встревожил меня. Голос, звук которого мгновенно проник в мое сердце, почтительнейшим образом умолял меня остановиться. Я хорошо понимала, что должна бежать прочь, но меня неодолимо влекло посмотреть на человека, которому принадлежал этот голос, и, невольным движением повернув голову, я взглянула через плечо. Он к этому времени уже пробрался сквозь кустарник, преграждавший ему путь, и я поняла, что не могу скрыться иначе, как выдав секрет, который должна была непременно хранить. Мой нерешительный вид и очевидная готовность в любую минуту обратиться в бегство заставили его приближаться ко мне почтительно и смиренно, но, заметив мою новую, почти не осознанную попытку бежать, он тотчас остановился.

— По какой бы причине, — сказал он, — природа ни скрыла в этом забытом уголке свои прелестнейшие создания, позвольте мне, милые дамы, воспользоваться этой счастливой случайностью. Поверьте, перед вами человек, которому так нужны ваши сочувствие и помощь, что он не дерзнул оскорбить вас, даже если бы это намерение могло закрасться в его сердце, не способное на такую бесчеловечность. Поэтому умоляю вас — судите о моих намерениях по своим, и если вам известно какое-нибудь убежище (и вас, в отличие от меня, не привели сюда несчастные обстоятельства), позвольте мне укрыться в нем от убийц, слишком многочисленных и хорошо вооруженных, чтобы отвага могла спасти мне жизнь.

Наружность того, кто произнес эти слова, сообщала им ни с чем не сравнимую силу воздействия. Казалось, расцвет молодости был для этого человека позади, но время сохранило его красоту, не дав ей поблекнуть. Высокий рост и безупречное сложение придавали величавость его осанке, и лишь кротость голоса и взора смягчали царственность облика. У него была гладкая смуглокоричневая кожа, большие глаза — темные и блестящие; волосы, подстриженные с утонченным изяществом, подчеркивали гармоничность его черт. На нем был наряд из сизого бархата, отделанный белым атласом и серебром; с плеча на алой златотканой перевязи спускался портрет-миниатюра. Орден Подвязки и неизвестный мне иноземный орден указывали на то, что положение его отвечало значительности облика.

Изумление, тревога, стремительно промелькнувшая череда мыслей, мгновенно сменяющих одна другую, невыразимых словами, привели меня в смятение, лишили дара речи, тогда как Эллинор, не в пример мне прекрасно владевшая собой, взяла на себя труд ответить незнакомцу, направив его к келье отца Энтони и заверив, что в настоящую минуту это — все, что мы можем для него сделать.

— Ах, Эллин! — вскричала я, порывисто схватив ее за руку. — Но ведь тогда ему придется возвращаться, и его убьют!

Пораженная собственной горячностью, я потупилась, и предательский румянец смущения покрыл мое лицо, вспыхнув еще сильнее, когда незнакомец взял мою руку и с грацией, никогда прежде мною не виданной, склонился над ней.

— Сударыня, во всяком случае, я навсегда в долгу перед вами за ваше великодушное намерение. Но сейчас нельзя терять ни минуты. Скройтесь, умоляю вас, пока еще можно. Злодеи, что гонятся за мной, могут не пощадить ни вашей молодости, ни вашей красоты, ни вашей невинности, а ничто так не отяготит моего несчастья, как сознание навлеченной на вас беды. Если Богу угодно будет продлить мои дни, мне, быть может, удастся убедить вас, что тот, кого вы пожелали спасти, не был недостоин вашей заботы. Если же, напротив, этот час станет для меня последним, прошу вас лишь об одном, — сказал он, протягивая портрет, — передайте это королеве, которая, без сомнения, вознаградит подателя.

Как каждое слово его проникало мне в сердце! Как стремительно развитие страсти, как в один миг многократно обостряет она разум и чувства! Со всей яркостью воображения мне представилось, что это в мою грудь направлены клинки убийц. Страх заслонил собою все соображения осторожности, я лишь попыталась было проявить осмотрительность, спросив, кто он такой, как голоса, раздавшиеся совсем близко, заставили меня отказаться от этого намерения. Не выпуская его руки, в которой он до той минуты удерживал мою, я повлекла его через пустынную колоннаду к подножию гробницы. Наше изумление при виде его несравнимо с тем изумлением, что испытал он, обнаружив, что это наше жилище. Однако времени для объяснений не было, и он помог нам войти и последовал за нами. Оставив Эллинор наблюдать за приближением людей, чьи голоса мы слышали, я провела его в большую комнату Убежища. В нетерпеливом порыве благодарности за участие он пал передо мною на колени, как вдруг, быстро оглянувшись через плечо, поверг меня в такой ужас, что я опустилась на стул, не имея силы оглянуться, воображая появление если не преследователей-убийц, то по меньшей мере отца Энтони; незнакомец же, поочередно вглядываясь то в меня, то во что-то у себя за спиной, воскликнул:

— Милосердное Небо! По какому странному велению Твоему нахожу я в этой глуши два мертвых изображения — моего несчастного друга и королевы Шотландии — и два живых портрета, даже их превосходящие красотою?

Вообразите испуг и смятение, охватившие меня при этих словах. В одно мгновение мне представилось, что тайна, так тщательно хранимая в течение стольких лет, оказалась доверена незнакомцу по неосторожности, за которую, однако, я не могла себя корить. По неопытности и молодости я колебалась, не зная, отрицать ли справедливость его утверждения или, в свою очередь, доверившись ему, положиться на его честь. Но мгновения моей нерешительности убедили его — мое замешательство было неоспоримым подтверждением его догадки.

— Вы молчите, сударыня, — продолжал он. — Но в ваших выразительных глазах таится сомнение, и мой долг — это сомнение рассеять. О, если бы я был способен злоупотребить вашим доверием или выдать тайну, которую вы желаете сохранить, Небеса предоставили бы меня печальной участи, от которой прекраснейшие их посланницы меня спасли. Взгляните лишь на этот портрет — и вы найдете неоспоримое свидетельство моего высокого положения.

То был портрет Елизаветы, подаренный ею Роберту Дадли, как явствовало из надписи.

— Ах! — воскликнула я. — Значит ли это, что мне представилась счастливая возможность уплатить давний долг лорду Лейстеру?

— Чем же, чем удостоился я чести быть известным вам? Осмелюсь ли верить?.. Но иначе и быть не может — разве могла бы менее прелестная мать подарить жизнь таким детям? Разве могли бы иначе столь несравненные красота и изящество скрываться в этой глуши? Скажите, сударыня, умоляю вас, не дает ли мне моя былая дружба с герцогом Норфолком права на вашу?

— О да, милорд! — воскликнула я, заливаясь слезами при имени отца. — Она дает вам право на мою вечную благодарность. Ваше имя избавляет меня от необходимости притворяться: признаю — вы верно разгадали тайну моего рождения.

— Но тогда почему вы похоронили себя в этом уединении? Почему не признаны во Франции?..

— Ах, милорд! Я с не меньшим основанием могу спросить вас: почему любимец Елизаветы, один, без свиты, появляется в этом уединенном месте, стремясь укрыться от убийц?

— Я отвечу вам, сударыня, с полной откровенностью и тем самым заручусь вашим доверием. Благосклонность монарха может с легкостью возвеличить человека, но еще очень многое требуется ему, чтобы стать счастливым, а когда вы узнаете о некоторых обстоятельствах моей жизни, вы, я уверен, подарите меня своим сочувствием.

В эту минуту Эллинор, выполнив мое поручение, вновь присоединилась к нам. Признаюсь чистосердечно, я желала ее отсутствия и дала ей задание, которое никогда не смогла бы выполнить сама. Присутствие милорда пробудило в душе моей надежды и желания, дотоле мне незнакомые. Мне ни на миг не приходило в голову, что, прожив столько лет, он не мог не иметь сердечной привязанности, и бессознательно я стремилась внушить ему это чувство. Опасаясь при этом, что Эллинор затмит меня красотою и очарованием, я с помощью недостойной уловки лишила ее возможности первой привлечь внимание гостя, она же, великодушно подчинившись моему несправедливому требованию, заставила меня тотчас устыдиться, и в дальнейшем я так заботливо старалась подчеркнуть ее достоинства, что милорд уверился в моем совершенном к нему равнодушии. Так что я выиграла вдвойне, возвратившись на путь истинный.

Сестра сообщила, что видела, как четверо людей тщательно обыскивали развалины, убежденные, что лорд Лейстер скрывается здесь, в особенности после того, как один из них поднял с земли шляпу (несомненно, уроненную графом, когда он обратился ко мне) и как, поклявшись, что не уйдут, пока не отыщут его, они разделились, чтобы продолжить поиски.

Я побледнела при этой ужасной вести, делавшей его уход немыслимым; но, ожидая во всякую минуту появления отца Энтони, который вряд ли мог остаться безучастным к тревоге, вызванной появлением убийц, мы порешили спрятать милорда в комнате миссис Мэрлоу, пустовавшей все это время, где никто, кроме нас, не стал бы его искать.

Уже наступил вечер, и так как от нашей служанки, обремененной годами и недугами, было бы больше хлопот, чем помощи, мы сами поставили перед лордом Лейстером ужин, более отвечающий его здоровью, чем аппетиту, все, что нашлось в нашем Убежище, а затем удалились, чтобы визит опекуна не застал нас врасплох.

Как ни благосклонна была к нам природа, я бы не хотела внушить вам мысль, будто удивление, высказанное милордом, объяснялось единственно нашей красотой, а потому должна здесь заметить, что мы одевались скорее в соответствии со вкусом миссис Марлоу, чем с модой и обычаем какой-либо страны, а те наряды, что облекают счастливые сердца, превосходят все другие в богатстве фантазии. Прилегающий лиф и юбка светло-серого платья были обшиты по рукавам и подолу узорной бахромой из черного бисера; стоячий кружевной воротник открывал шею и грудь и завязывался у основания черными кистями. Густые волосы кольцами спускались на шею и на лоб из-под камлотовой повязки. Маленькие касторовые шляпки с высокими тульями и пышными черными перьями довершали наш наряд, одновременно слишком простой и слишком изящный, чтобы остаться незамеченным. Совершенство платья — в его простоте, и в описанном мною наряде Эллинор была прекраснее, чем в любых парадных одеждах, присущих кичливой роскоши. Ее живой, лукавый взгляд говорил о наблюдательности, но при этом был полон добродушия; гладкую, нежную кожу, повинуясь биению сердца, окрашивал тонкий переменчивый румянец; стан был строен, а обращение неизменно привлекало к ней сердца, заставляя любить почти так же, как любила я. Но мне нет нужды долго распространяться о характере моей Эллин: хотя сейчас речь не о нем, он вскоре потребует вашего внимания и сочувствия в тягчайших жизненных испытаниях.

Любовь — мать притворства, сударыня. Когда мы расстались с лордом Лейстером, я попыталась, умалчивая о своих чувствах к нему, дознаться о чувствах сестры, так как, совершая извечную ошибку тех, кого впервые посетила страсть, я была убеждена, что человек, покоривший мое сердце, так же властен и над сердцами всех женщин. В таких случаях с каждым взглядом возрастает страх: мне не переставало казаться, что в ее глазах я читаю мысли, пугающе сходные с моими, однако выраженная ею живейшая озабоченность по поводу нашей неосторожности, которая, как ей ясно представлялось, отдавала нас во власть фаворита Елизаветы, вызвала у меня сомнения: хотя подобная мысль и приходила мне в голову, доверие, которое я уже возымела к его чести, и мучительная тревога за его жизнь делали ее лишь слабым и отдаленным опасением.

В ту ночь впервые мысли гнали от меня сон. Надежды сменяли одна другую. Я льстила себя мыслью, что простота моего воспитания и чистота сердца, столь необычные при дворе, искупают отсутствие того лоска, сообщить который может только придворная жизнь. Смутность и неопределенность своего происхождения я ощутила как великое несчастье и, лишив сострадания своих родителей, перенесла его на себя. И все же, думала я, разве может он презирать дочь своего друга? Разве обречет меня страдать за неосмотрительность, в которой нет моей вины? Так буду же судить о его сердце по своему, которому власть над миром недостаточна для счастья, если не разделена с ним!

Безмятежный сон сестры успокоил мое сердце, развеяв подозрения. Весь день я нетерпеливо считала минуты, ожидая, когда лорд Лейстер начнет свой рассказ. Мысленно я уже перебрала те немногие несчастья, которые могла вообразить, но так и не сумела представить себе такого, которое в хорошо управляемой стране могло заставить человека столь высокого положения спасаться бегством. Да и как могла я, не затронутая пороками света, догадаться об истине.

Не сообщая лорду Лейстеру, кто занят нашим воспитанием, мы, однако, дали ему понять, что у нас есть причины держать его присутствие в тайне от всех. Он был слишком вежлив, чтобы настаивать на объяснениях, и мы вынуждены были оставить его в одиночестве до тех пор, пока уход отца Энтони не даст нам возможность выслушать обещанный рассказ.

Отец Энтони, всегда медлительный и педантичный, в этот день, казалось, превзошел самого себя. Вместо того чтобы, по своему обыкновению, удалиться после обеда, он завел нескончаемый разговор (вызванный минутным нетерпением, которое я выказала по какому-то ничтожному поводу) о необходимости обуздывать свои порывы. Каждое сказанное им слово еще более разжигало мое нетерпение, но, чем меньше мы проявляли склонности признать его доводы, тем, казалось, более многословен он делался, пока мое нетерпение, достигнув предела, не улеглось сам*о собой и я не поняла, что лишь полное согласие с его суждениями может положить конец этой утомительной беседе. Моя хитрость удалась. Вскоре он покинул нас, и, едва удостоверившись в этом, мы, не теряя более ни минуты, освободили графа из его укрытия и провели в свою большую комнату, как мы ее называли.

Милорд Лейстер не откладывая удовлетворил наше любопытство и начал свою историю. (Дабы избежать той холодности, что пересказ всегда придает изложению событий, и храня в памяти почти каждое слово всякого услышанного мною повествования, я, ради справедливости к рассказчику, предоставляю ему вести рассказ от своего лица.)

— Происходя из семьи столь знатной, что она не может быть вам неизвестной, милые дамы, я мог бы обойти молчанием свои юные годы, если бы не одно случившееся тогда обстоятельство, объясняющее те почести и благодеяния, которыми моей царственной повелительнице угодно было меня одарить. Я был младшим из пяти сыновей и слишком мал, чтобы понять, что утратил, когда моя семья оказалась жертвой собственных честолюбивых замыслов и тирании епископальной церкви. Меня, лишенного состояния, ненавистного тем, кто прежде дрожал при имени Нортумберленда, ждала столь же печальная судьба во время преследований в царствование Марии¹³ (годы, которые потомки будут вспоминать с ужасом), если бы лорд Арундел великодушно не укрыл меня от ее гнева. Он распорядился отправить меня из поместья отца, которое ему было поручено конфисковать, в Хьюберт-Холл, его собственное поместье, где я неведомо для всех воспитывался вместе с его детьми. Доброта этого вельможи достойна особого упоминания, ибо за ней, помимо сострадания к моей юности и беспомощности, не стояло ничего, кроме благодарной памяти о небольшой услуге, оказанной ему лордом Гилфордом во времена, когда религиозные убеждения графа вызывали большие опасения, хотя и менее сурово преследовались, чем наши. Всегда помня о его великодушии, я всеми силами старался выказать мою благодарность. Привычка сделала меня не менее милым его сердцу, чем собственные дети; казалось, ему было приятно называть меня сыном, и он предложил сочетать меня браком с одной из своих дочерей, которая с детских лет питала ко мне склонность. Судьба была против него: из четырех прелестных детей, бывших у него, когда он взял меня в дом, не осталось ни одного, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Эти утраты не ожесточили, но смягчили его характер. Он приложил немало усилий к тому, чтобы ввести меня во владение всем его состоянием, и не терял надежды, что добьется для меня права наследовать его титул. Мисс Линерик, дочь его сестры и наследница большого состояния, помимо того, которое могла надеяться получить от графа, была выбрана им мне в жены, о чем он и условился с ее опекунами без моего ведома. Когда же потребовалось мое согласие, я не решился в нем отказать, хотя ни разу не видел этой дамы, и сердце мое противилось браку, совершавшемуся не по его велению.

Принцесса Елизавета (чья благородная стойкость в несправедливом заточении¹⁴ навсегда сделала честь ее благоразумию) при жизни сестры содержалась под строгим надзором. Надзор поручался одному за другим знатным лордам, в силу различных опасений сменявшим друг друга. На короткое время эта обязанность была возложена на графа Арундела, и таким образом я совсем молодым был представлен этой благочестивой даме. Не распространяя на меня предубеждения, которое по справедливости могла питать к моей семье, она почтила меня своим расположением, находя развлечение в том, чтобы совершенствовать мои манеры и образовывать мой ум. Воспитанный в католицизме, ей я обязан обретенными познаниями в вопросах веры, а также благоразумной сдержанностью, подсказавшей мне, что не следует посвящать моего покровителя в различия наших взглядов, которые могли отдалить его от меня и сокрушить ему сердце.

Моя преданность была столь же велика, сколь и ее доброта ко мне. Со всем пылом юности я жаждал посвятить себя служению ей, и случай не замедлил представиться. Граф Девонширский, движимый то ли любовью, то ли честолюбием, возымел мысль, что заточение принцессы заставит ее с радостью принять предложение брака. В свои планы он вовлек многих вельмож, отдававших предпочтение протестантской религии, и полагал, что для получения согласия принцессы достаточно лишь уведомить ее об этом. С этой целью он переоделся садовником и приходил работать несколько дней, надеясь увидеть Елизавету, но его старания ни к чему не привели: по распоряжению королевы принцесса содержалась так строго, что прогуливаться могла лишь в галерее с зарешеченными окнами, примыкающей к ее покоям. То, как неловко граф управлялся с этой новой для него работой, которую сам я любил и о которой потому мог судить со знанием дела, привлекло к нему мое внимание. Я заговорил с ним, и его невольная дрожь, вызванная страхом разоблачения, укрепила меня в моих подозрениях. Он уклонялся от моих расспросов слишком искусно для человека, за которого себя выдавал. Все это я упомянул мимоходом, когда, прогуливаясь с принцессой по галерее, развлекал ее беседой.

Она выслушала меня со вниманием и затем, подойдя к окну, попросила указать ей этого человека. В ту минуту он как раз присел отдохнуть, и взгляд его был устремлен в сторону дома. Елизавета долго стояла у окна, глубоко задумавшись, потом наконец, оборотясь ко мне, спросила, довольно ли я чту ее, чтобы исполнить поручение, сопряженное с риском. С готовностью, вызванной моим давним желанием служить ей, я отвечал, что нет такого поручения, которое я не исполнил бы с радостью. Она заметила, что не задала бы свой вопрос, если бы не ждала от меня такого ответа.

«Я хочу, — продолжала принцесса, — чтобы вы, когда сумеете увидеться с ним наедине, сказали, что я его видела и узнала, и так как у меня нет сомнений, что в его намерения входит оказать мне некую услугу, то я прошу, чтобы через вас он сообщил, какого рода эта услуга. Но он может усомниться в искренности человека, чьи интересы кажутся столь противоположными его собственным. Тогда покажите ему это украшение, которое он непременно узнает, и скажите, что я поручила вам напомнить ему — оно подарено мне его отцом несколько лет назад».

С этими словами принцесса сняла с рукава платья великолепный бриллиант и подала его мне. Я удалился, и ни одна ночь не казалась мне такой долгой, как та, что я провел в нетерпеливом желании исполнить ее поручение. Чтобы не терять времени, я поднялся очень рано и укрылся в зарослях кустарника, через которые он, как я знал, должен был пройти. Не желая смешиваться с толпой поденщиков, чьи интересы не шли дальше грубой пищи и грубых шуток, он обычно приходил один; дождавшись, когда остальные прошли мимо, я увидел его. Даже не зная, кто он таков, я был убежден, что передо мною человек значительный, и потому приблизился к нему и изложил свое поручение с чрезвычайной учтивостью. Его замешательство и сомнения мгновенно исчезли при виде бриллианта. Он пришел в восторг от доброты принцессы и не находил слов, чтобы выразить свою благодарность за оказанную мною услугу.

Обладая немалым жизненным опытом, он знал, что оказать доверие — это самый верный способ привлечь к себе юношеское сердце, и потому не стал делать тайны из своего имени и вручил мне для передачи письмо, имевшее для него не меньшую ценность, чем собственная жизнь.

Елизавета, то ли оскорбившись дерзкой надеждой, им выраженной, то ли опасаясь еще более отдалить себя от трона, вызвав недовольство сестры, отклонила предложение графа. Он, не жалея усилий, убеждал ее изменить свое решение, уверенный, что никогда более не представится столь благоприятной возможности для ее побега. В конце концов ему помнилось, что в полученном им отказе я играю некоторую роль, и он, не сумев переубедить принцессу, обрушил на меня град упреков, видя во мне главное препятствие. Не знаю, до каких крайностей могло бы дойти его негодование, если бы лорд Арундел, которому старший садовник сообщил о своих подозрениях относительно этого человека после того, как обнаружил, что в одежде у него зашиты драгоценности, не распорядился задержать его. Но нездоровье помешало ему провести немедленное расследование, и он послал известие о случившемся ко двору, а графа заключил под стражу. Принцесса, встревоженная этим происшествием, которое, как она предполагала, враги обратят против нее, не дав ей возможности оправдаться, утратила то спокойствие, что составляло в юные годы одно из достойнейших свойств ее характера. Я слишком близко принимал к сердцу ее горести, чтобы отстраниться от них, и в доказательство этого составил план, оправданием которому может служить лишь романтическое великодушие, присущее юности.

Так как охрана преступника была поручена мне, для меня не составило труда под покровом ночи освободить его, но, чтобы побег удался вполне, я распорядился держать в зарослях наготове коня, якобы для себя, и, одев графа в свое платье, вывел его к садовым воротам. После этого я вернулся к себе, чрезвычайно довольный.

Последствия побега тотчас ясно представились лорду Арунделу. Получив это известие, он послал за мною, поскольку мое пособничество было очевидным, и, разгневанный тем, что я ничем не пожелал объяснить своего поступка, кроме как данным мною обещанием, он приказал взять меня под стражу и послал ко двору гонца с подробным отчетом о побеге пленника. Вскоре, однако, гнев его остыл, и он уже корил себя за опрометчивость, не менее достойную порицания, чем моя. Он послал несколько слуг вдогонку за своим гонцом и, видя, что тот не возвращается, тотчас забыл о моем упрямстве и, придя навестить меня, показал, что простил мне мою вину. Затем он сказал, что для моей безопасности не может предложить ничего иного, кроме побега. Не сомневаясь, что сумеет умилостивить королеву, он дал мне совет незамедлительно отправиться в Ирландию, где меня приютит его шурин, сэр Патрик Линерик. Покоренный его добротой, я лишь послушанием мог искупить свою ошибку и потому без колебаний приготовился пуститься в дорогу. То, с какой неохотой граф расставался со мной, было для меня горьким укором. Судьба, однако, не позволила мне избежать наказания: в пути я был встречен отрядом гвардейцев, предводительствуемых графским посланцем, который, не зная об изменившихся намерениях графа, решил, что я пытаюсь тайно скрыться, и убедил офицера арестовать меня. Ошеломленный столь непредвиденным и несчастным оборотом событий, я без сопротивления сдал оружие и был препровожден в лондонский Тауэр.

Там я провел несколько дней, не видя никого, кроме стражи, а затем предстал перед Тайным советом, где мне был учинен допрос о том, что я знаю о бежавшем пленнике и его замыслах. Я отказался отвечать, и меня отвели назад, но в камеру более тесную, на пищу более грубую. Это повторилось несколько раз, так что я не мог понять, отчего до сих пор не предан суду и не осужден по закону. И вот однажды, к моему радостному изумлению, на пороге темницы появился лорд Арундел. Отсутствие свежего воздуха и дурная пища так изменили меня, что этот добрый человек, забыв о своей миссии, кинулся мне на шею и зарыдал, как ребенок. Однако, придя в себя и вспомнив, что прислан не затем, чтобы утешать меня, и что при нашем разговоре присутствуют внимательные свидетели, он стал заклинать меня всей властью, данной ему надо мною — властью отца, опекуна, друга, — спасти себя, рассказав все, что мне известно, ибо в противном случае я обречен, несмотря на все его усилия, а потеря единственной опоры его старости сведет его в могилу.

Его добрые слова, глубокая тревога обо мне, которую выражала каждая черта благородного облика, пронзили мне сердце, и, хотя я не мог выдать принцессу, чистосердечно сознаюсь, что горько пожалел о своем опрометчивом вмешательстве в чужие дела, но, так как раскаяние ничего не меняло, мне оставалось лишь стойко перенести то несчастье, которое я сам на себя навлек, и только боль, причиняемая моему благодетелю, чьей доброте я был обязан всем, стала для меня тяжким испытанием. Бросившись к его ногам, я умолял помнить лишь о моем упрямстве, отринуть меня от своего сердца, но только никогда той властью, которую я чту, не склонять меня к низкому и презренному поступку, заверяя его, что в моих глазах неизмеримо лучше умереть с честью, чем купить себе жизнь предательством и неблагодарностью. Он устремил на меня внимательный взгляд, с минуту помолчал, словно обдумывая что-то, потом заговорил вновь, предложив мне щедрое вознаграждение. Я остановил его.

— О сэр! — воскликнул я. — Можете ли вы так дурно думать обо мне? Неужто вы верите, что, устояв перед вашими мольбами, я совершу низкий поступок из корысти? Сколь недостоин я был бы после этого называться вашим сыном!

— Что могу я сказать? — промолвил он, обернувшись к одному из присутствующих и в горести сжимая руки. — Как могу подрывать твердость духа, которой восхищаюсь? Прощай, мой милый сын. Мне не по силам возложенная на меня задача. Пусть Господь, внушивший тебе столь высокие понятия, благословит и в судьбе твоей не оставит тебя. Мне, верно, осталось жить меньше, чем тебе, и прощаемся мы навек. Прощай, я никогда не забуду тебя.

Сказав это, бледный и измученный, он оперся на одного из сопровождающих, и тот скорее вынес, чем вывел его из темницы.

До сих пор меня поддерживала гордость, и сознание неправоты до сей минуты не примешивалось к моим чувствам: в моей жизни не было ничего, что придавало бы ей особую ценность, но жизнь лорда Арундела была благом для него и для страны, и какое право имел я сокращать его дни, я, чей долг был — покоить его старость, облегчать его последние шаги на жизненном пути? Вспоминая об этом, я испытывал невыразимое горе.

К тому же, как я понял, при дворе мою решимость истолковали как знак существования заговора, куда более значительного, чем он был на самом деле; но, столько раз отказываясь говорить, я теперь не мог рассказать того, что знал, не покрыв свою память позором, горшим смерти, и потому, укрепив себя этими мыслями, я стал с полным самообладанием ждать решения своей судьбы.

Спустя всего несколько дней после моего разговора с лордом Арунделом скончалась королева, чья жестокость запятнала ее пол и религию, и Елизавета, возведенная на трон волею народа, одной из первых своих забот сочла мое освобождение из тюрьмы — она оказала мне честь свидеться со мной, когда на мне еще была та одежда, что я носил в заключении, и дала мне свое королевское слово, что самая большая радость, дарованная ей короной, — это возможность вознаградить меня за мою преданность.

Радость мою омрачило то, что в ночь накануне от подагры, перекинувшейся на живот, скончался лорд Арундел. Он оставил меня сонаследником — вместе с его племянницей — всего состояния, при том единственном условии, что я женюсь на ней. По его воле брачный договор должен был вступить в силу в течение двух лет; если же одна из сторон откажется, доля этой стороны переходит к сонаследнику. Но и все блага, какие я мог бы получить, стань я его единственным наследником, не возместили бы мне его потерю. Этот удар сокрушил мои надежды: я обещал себе, что в первые же минуты свободы постараюсь убедить своего благородного и бескорыстного друга, что независимость не уменьшит моей благодарности, но лишь увеличит мою привязанность, которой даже злые языки не смогут приписать иного мотива, кроме истинного.

В первые годы царствования королева Елизавета осыпала меня всевозможными почестями, называла своим рыцарем и отказывалась от участия в любых увеселениях, если в них не участвовал я. Подобострастное поведение вельмож льстило моему тайному тщеславию и заставляло думать, что они глубже, чем я, проникают в ее намерения. Я был много моложе, помолвлен с другой, однако все считали, что я любим ею. Не чувствуя большой склонности к назначенному браку и, вследствие щедрости королевы, имея возможность поступать по-своему, я отказался в пользу мисс Линерик от наследства ее дяди, даже не повидавшись с ней, так как не желал оскорбить родственницу лорда Арундела, подав повод к разговорам о том, что отказался от брака, сочтя ее непривлекательной. Известие об этом, достигнув ушей королевы, наполнило ее радостью, замеченной всеми придворными, которые утвердились в мысли, что мне суждено разделить с ней трон и корону. Некоторые особенности поведения королевы, известные мне одному, давали основания верить, что она действительно питает ко мне привязанность и лишь выжидает, когда мои соперники из числа вельмож постарше откажутся от своих притязаний и когда мои годы позволят ей сделать выбор, не компрометируя своего благоразумия.

Привязанный к Елизавете скорее в силу благодарности, чем сердечной склонности, я терпеливо ожидал ее решения, отдаваясь не столько политическим делам королевства, сколько всевозможным увеселениям. Именно в то время прекрасная Мария Шотландская (на свою погибель) явила себя блистательной соперницей Елизаветы и разрушила тот покой, в котором, под влиянием благополучия и всеобщего восхищения, пребывала королева. В тяжелые годы юности Елизавета утешалась тем, что сохраняла бесспорное преимущество перед своей гонительницей, достойно и благоразумно подчинившись ей, но встретить столь могущественную соперницу в красоте, талантах и владениях, находясь в зените славы, было ударом столь же сокрушительным, сколь неожиданным. Само ли имя Марии было ей ненавистно, и преувеличенными похвалами она лишь подчеркивала те уничижительные замечания, которые высказывала о ее поведении. Она неукоснительно отмечала все преимущества, которые положение ее королевства дает ей перед королевством соседним, и постоянно предпринимала попытки выбрать для Марии мужа из числа наиболее красивых и беспутных вельмож своего двора. Мелвилл, шотландский посол, в числе прочих подарков привез Елизавете портрет королевы Шотландии, выполненный чрезвычайно искусным французским художником, и этот маленький портрет Елизавета носила на груди. Глядя на него, я всякий раз восхищался тем, как превосходно может искусство воссоздать столь совершенное творение природы. Как-то вечером, когда королева беседовала со мной, глаза мои, в силу привычки, были устремлены на это украшение. Внезапно королева поднялась и удалилась, прервав аудиенцию. Три дня она не показывалась, и за это время ее бурное негодование сменилось решимостью: она прислала ко мне графиню Сомерсет с портретом и с заверением королевы, что поскольку я, по ее наблюдениям, не мыслю себе счастья без оригинала этого портрета, то она намерена изменить свои планы и уже отдала повеление графу Бедфорду предложить Марии вступить со мною в брак.

Ошеломленный столь непомерной и нелепой ревностью, я всеми силами старался разубедить королеву, бессчетно клялся ей в своем безразличии к Марии Шотландской — все напрасно: была задета гордость Елизаветы, а в таких случаях умилостивить ее было невозможно. Она настояла на том, чтобы я оставил у себя портрет, и надменно приказала мне видеть в ней лишь свою повелительницу.

Я удалился, уязвленный этой надменностью, которая, хотя и подобала ее сану, производила отталкивающее впечатление в представительнице ее пола. Я все еще держал в руке портрет Марии, и когда я вспомнил мягкость и приветливость нрава, которыми она славилась, ее несравненное очарование и кротость характера, то был рад гневу Елизаветы: он освобождал меня от оков благодарности, он давал мне надежду на более счастливую судьбу. Я жалел о письме, которое послал графу Бедфорду, запрещая ему даже упоминать мое имя, и лишь надеялся, что оно опоздает. Я сознавал, что в браке с Елизаветой оставался бы фигурой ничтожной, так как она была крайне ревнива к своей власти; с Марией же я мог разделить заботы королевства и, изучив ее нрав и склонности, сделать ее и себя счастливыми. Но наши желания сбываются редко. Королева Шотландии, убежденная в том, что Елизавета намеревается возвысить меня до английского трона, сочла мое предложение шуткой и отнеслась к нему как к таковой. Граф укрепил ее в этой мысли, полагая, что тем оказывает мне услугу. Так, устремляя свои надежды к двум королевам, я оказался отвергнут обеими.

С той минуты, как Елизавета лишила меня своей благосклонности, я оказался в положении всех фаворитов, низринутых с вершин величия в полное небрежение. Общество сменилось для меня одиночеством, жизнь при дворе — пребыванием в своих апартаментах: я один составлял себе компанию. Все эти годы я руководствовался не великодушием, а тщеславием, и из тех людей, что меня окружали, никто меня по-настоящему не любил, зато все мне завидовали и теперь радовались моей опале и высмеивали мои честолюбивые замыслы.

Что сказать вам, милые дамы? Приписать ложные мотивы своим поступкам или признаться в грехах, которые, быть может, извинит моя тогдашняя молодость? Мне следует быть откровенным с вами, как бы ни повлияла моя откровенность на ваше отношение ко мне.

Решившись любой ценой посрамить своих врагов, я написал королеве, заверяя ее, что почетные должности, которыми она удостоила меня, стали мне тягостны, поскольку я лишился ее расположения, и если моя вина (как ни невольна она) не заслуживает прощения, я прошу позволить мне сложить все мои полномочия и удалиться в Кенильворт. Это письмо мне удалось самолично подать ей в Великолепных Садах, и, отнюдь не объявив мне сурового приговора, она изволила, проливая слезы, упрекнуть меня в непостоянстве моей привязанности. В ответ на это я достал портрет королевы Шотландии и швырнул его в Темзу, умоляя Елизавету похоронить вместе с ним память о моей вине. Она пожаловала мне руку для поцелуя, и, восстановленный в ее милости, я имел честь эскортировать ее к придворным.

Моя опала дала мне полезный урок: употреблять свои силы на служение лишь достойным — только так можно сохранить друзей и не обрести врагов. Я научился верно судить об окружающих меня людях, презирать их лесть и, не возносясь слишком высоко, лишать их возможности, при неблагоприятных поворотах судьбы, сбросить меня слишком низко. Парламент настоятельно побуждал королеву к браку, и она обещала обдумать это предложение. Ее сердечная расположенность позволяла мне надеяться, что она придет к заключению, благоприятному для меня, как вдруг несчастный случай опрокинул все мои планы и надежды, и я повергался в трепет всякий раз, как королева обращала речь ко мне, боясь услышать из ее уст то самое решение, что еще совсем недавно было пределом моих желаний.

Сэр Уолтер, глава семейства Деверо, недавно пожалованный титулом графа Эссекса, был послан в Ирландию на усмирение мятежников и там женился. Он вернулся ко двору, чтобы представить свою молодую жену, и, едва взглянув на нее, я ощутил в сердце своем чувство, мне дотоле неизвестное. Я жаждал быть замеченным ею, завидовал окружившим ее придворным и, однако, не решался приблизиться к ней, а будучи представлен, произнес свой комплимент неверным голосом, с видом робким и нерешительным. Холодное достоинство ее обращения и то, что она, тотчас отвернувшись от меня, заговорила с лордом Сэндсом, показалось мне оскорбительным до крайности. Я припомнил все, что говорил и делал, но ни в речи своей, ни в поведении не найдя ничего необычного, назвал ее про себя избалованной особой, которой лесть и случайный успех вскружили голову. Я удалился вместе с королевой, не обращая более внимания на леди Эссекс. На тот вечер был назначен бал, и

я оделся к нему на несколько часов раньше, чем следовало, после чего мне стало казаться, что часы остановились. Не сомневаясь, что смогу уязвить леди Эссекс, я решил непременно сделать это, и даже ее муж казался мне причастным к нанесенному мне оскорблению, хотя упрекнуть его мне было не в чем, кроме того, что он ее муж. Так или иначе, с удовольствием или с гневом, но я не мог думать ни о чем, кроме нее, и, хотя оставался дома так долго, что устал, ожидая назначенного часа, в гостиной у королевы оказался первым.

Королева, узнав, что я пришел, довольная моим вниманием, которое отнесла на свой счет, послала звать меня к себе в рабочий кабинет. Среди прочих вопросов она спросила, как понравилась мне леди Эссекс, и мое нелестное суждение выслушала не без удовольствия: сама будучи мастерицей язвительно высмеивать, она ценила этот талант в других.

Мы вошли в комнату одновременно с прелестной новобрачной — еще более прелестной в роскошном наряде. Королева обернулась ко мне (я стоял, облокотившись о спинку ее кресла) со словами:

— Я думаю, милорд, мне следует взять на себя смелость назначить вас танцевать с леди Эссекс, чтобы весь двор имел возможность оценить, какую превосходную пару я ей подобрала.

— Мне кажется, — возразил я, — что Ваше Величество обещали мне честь и удовольствие быть вашим эскортом. Леди Эссекс, несомненно, выбрала для себя гораздо лучшую пару.

— Лорд Лейстер, государыня, — иронически заметила леди Эссекс, — постоянен в своем мнении обо мне, но на этот раз я с ним согласна.

Сказав это, она подала руку мужу, который предоставил честь танцевать с нею молодому Сесилу. Пораженный этой колкостью, ничем, на мой взгляд, не объяснимой, я погрузился в мрачное раздумье, из которого меня вывела королева, спросив, не кажется ли мне, что остроумие леди Эссекс склоняется к злоязычию. Я отвечал, что, лишь узнав, умна ли она, смогу судить о ее остроумии, но что пока ее речи для меня совершенно невразумительны.

— Как, милорд! — воскликнула королева, опершись о подлокотник и подняв на меня глаза. — Разве вы не знаете, что в девичестве она — мисс Линерик?!

Какой невероятный смысл заключался в этих словах и какой переворот произвели они в сознании моем! Узнать, что я отверг и, отвергнув, оскорбил женщину, от которой должно было зависеть счастье моей жизни, неприязнь которой положила начало моим страданиям! Любовь и бесплодные сожаления переполняли мое сердце; я восхищался ее язвительным отпором, столь заслуженным мною, и признавал, что она не могла презирать меня за мою глупость сильнее, чем презирал себя я сам. Не слыша обращенных ко мне речей королевы, я в запоздалом и тщетном раскаянии неотступно следовал взглядом за прекрасной молодой женой графа Эссекса, пока прихотливый рисунок танца не померк в моих глазах и я в порыве отчаяния не ударился лбом о спинку королевского кресла, после чего, вынужденный дать какое-нибудь объяснение своему поступку, сослался на головокружение и удалился.

Мои тягостные размышления о случившемся были прерваны лекарем Елизаветы, которого она любезно прислала ко мне. Он с легкостью изобрел причину недуга, который его искусство не могло ни определить, ни исцелить, распорядился отворить кровь и оставил меня отдыхать. Королева неоднократно посылала справиться о моем здоровье, когда же я, во исполнение долга, явился к ней в следующий раз и она вдруг отослала свиту, мне впору было слечь снова. В тревожном замешательстве я едва осмелился поднять на нее глаза, не представляя, на что решиться. Наши взгляды встретились, и в ее глазах мне почудилась та же нерешительность. Наконец Елизавета прервала затянувшееся молчание.

Она объявила мне, что после долгих и серьезных раздумий поняла, что, хотя и отдает мне предпочтение перед всеми мужчинами, не может сделать меня счастливым в браке и не может быть счастлива в нем сама; что, уступив своей сердечной слабости, она безвозвратно утратит в глазах окружающих свою прославленную мудрость; что, следуя велениям своей мудрости, она всегда сможет, оставаясь незамужней, подчинять своей воле других монархов, внушая им то надежду, то опасения, и что падение престижа нанесло бы ей слишком чувствительный урон.

— Лейстер, — сказала она, — вам открыты мои истинные мотивы и помыслы. Я знаю — вы любите меня и мое решение причинит вам горе. Будьте же утешены тем, что я никогда не выйду замуж за другого, как бы ни был высок его сан. Порукою в том — мое королевское слово. А потому знайте: все матримониальные переговоры, что ведутся сейчас, — лишь бочки, бросаемые перед китом. И помните: дружба Елизаветы возвысит вас не меньше, чем возвысил бы ее выбор.

Я поцеловал протянутую мне руку с видом крайней угнетенности. На деле же с души моей свалился тяжелый камень. Я сделал вид, что восхищаюсь ее силою духа, повергшей меня в отчаяние, и безмерно польстил тщеславию, заменявшему ей подлинные чувства. Меня поразило, однако, требование дать ей торжественное обещание не жениться без ее согласия: я счел это требование себялюбивым и деспотическим, несовместимым с нежностью сердца.

Весь двор узнал, что я утратил свои надежды, не утратив влияния. Верная своему слову, королева оказывала мне постоянное и явное предпочтение перед всеми, а для меня оно было желанно лишь потому, что делало более лестным мое поклонение очаровательной леди Эссекс, чей чрезмерный гнев давал мне некоторую надежду. Сохрани она вежливое безразличие, я отступил бы, признав неудачу, но мужчина вполне может надеяться заслужить прощение, если женщина хранит оскорбленный вид. Я делал все мыслимые уступки ее гордости, и удовольствие, которое она находила в том, чтобы унижать меня, постепенно включило меня в круг ее счастливого довольства.

Мне следовало бы, милые дамы, пощадить вашу девичью скромность и избавить вас от описания предосудительной и греховной любви, но тогда было бы невозможно продолжение моего рассказа. Было в поведении леди Эссекс капризное легкомыслие, пробудившее ревность в ее муже, а она, с детства приученная ко всяческому потворству своим прихотям, не выносила никаких стеснений и ограничений и тем вернее оказалась в моей власти. Вера в то, что я один был любим ею и сам вынудил ее избрать мужем другого, в моих глазах облекала ее достоинством даже в падении. Краткие часы наших тайных встреч были исполнены самой пылкой страсти. Я ревновал ее почти наравне с мужем и готов был благословлять недоверие, все чаще побуждавшее его удерживать ее взаперти, даже когда это касалось меня, поскольку это начисто исключало всех остальных. Чем реже я видел ее, тем более нетерпеливо стремился к ней; когда же ее муж получил назначение командовать войсками в Ирландии и деспотически решил везти ее с собой, мы с ней были равны в страсти и горе. Ничто при дворе не могло возместить мне утраты, и если бы королева не повелела мне отправиться к войскам в Нидерланды, не знаю, долго ли я сумел бы скрывать пустоту в моем сердце, когда исчезла та, что заполняла его собой.

Прошло несколько лет, проведенных мною в разных странах, и я не виделся с ней, пока безвременная кончина мужа не побудила ее переселиться в Англию. Едва проведав об этом, я воротился домой. В обстановке печального вдовства, которая ее окружала, добиться встречи с ней было нелегко, но я сумел пробраться в дом переодетым. Сквозь вдовий траур красота ее сияла еще ярче, и моя любовь невольно выдала себя пламенными речами и ласками. Она плакала и, уклоняясь от моих объятий, уверяла меня, что в жизни своей сожалеет единственно о несчастной привязанности, запятнавшей ее невинность, и готова искупить ее вечным покаянием. Все мои мольбы были тщетны. Она устремилась прочь от меня, за дверь, где, как она сказала, находился ее брат, мистер Линерик. Тот мгновенно ворвался в комнату и потребовал объяснить, по какому праву я пытаюсь удерживать ее. Я искренне ответил, что делаю это по праву влюбленного. Думаю, что я сумел расположить к себе этого молодого ирландца, добыв для него на следующий же день значительный пост. Я без труда понял, что целью ее был брак со мною, от которого по многим причинам, а более всего из-за обещания, данного мною королеве, я желал уклониться. Потянулись бесконечные переговоры, вследствие которых моя склонность к ней возросла настолько, что я предал забвению ее ошибку. Тщеславие нередко склоняет великодушного человека простить прегрешение, совершенное из-за него и ради него. Леди Эссекс весьма благосклонно выслушала почетное предложение и в Гринвиче отдала мне свою руку, столь долго и страстно желанную.

Всячески стараясь скрыть это событие от королевы, которая неуклонно предъявляла на меня права ревнивой любовницы, хотя и отклонила это звание, я лишь изредка навещал молодую жену, и чувство мое скорее росло, нежели убывало. Я был истинно счастлив лишь рядом с нею, потому что в ее отсутствие ежечасно испытывал невозможность быть счастливым без нее.

Вернемся на минуту к несчастной Матильде. В тот миг, как лорд Лейстер назвал имя дамы, сердце подсказало мне, что это его жена. Сгущавшийся вечерний сумрак, к счастью, не позволял разглядеть, как менялось выражение моего лица, но подавляемое сердечное волнение взяло наконец верх над моим мужеством, и в этом месте его рассказа я откинулась на спинку кресла — если и не в обмороке, то почти без чувств.

Встревоженный лорд Лейстер вместе с перепуганной Эллинор стал приводить меня в сознание. Я же, опасаясь, что полные слез глаза выдадут боль моего сердца, сослалась на нездоровье и испросила разрешения удалиться в свою спальню. Он принес многочисленные извинения за то, что утомил меня, но ответить ему могла лишь Эллинор. Как только он оставил нас, я дала волю неодолимой печали и, обняв сестру, горько заплакала. Ее слезы великодушно смешались с моими: казалось, души наши слились воедино, не нуждаясь в словах.

— Я понимаю тебя, моя милая сестра, — сказала она, — и пощажу твою скромность. Но нужно мужество, чтобы выслушать весь рассказ, и ведь эта дама не бессмертна. Побольше верь в себя и в свои надежды, моя дорогая Матильда. Для тебя Эллинор становится предсказательницей и утверждает, что вы рождены друг для друга.

Она не сумела развеселить меня своей шуткой. Известие тем сильнее поразило меня, что я бог знает почему (не потому ли, что все мы охотно верим в желаемое?) совершенно упустила из виду такую возможность, строя свои предположения. Я провела всю ночь, расхаживая по комнате и горько жалуясь на свою судьбу. «Он женат! — воскликнула я. — Эти бесценные сердце и рука принадлежат другой. О милосердное Небо! Неужто я унаследовала судьбу матери вместе с ее чертами? Неужто беззаконной страсти суждено быть преступлением и бедствием всей моей семьи? Так пусть же страсть эта будет похоронена в груди моей. Да! — гордо воскликнула я. — Пусть я буду несчастна, но не подам повода к порицанию: дочь Марии будет достойна Стюартов. Когда прославленный Лейстер вернется в мир, он вспомнит этот невинный приют с благоговением и семья Говардов будет по-прежнему дорога его сердцу. О, пусть благополучно возвратится он к счастливейшей из жен, я же похороню свою юность в уединении, милом моему сердцу тем лишь, что некогда он нашел здесь приют». Но тут чувства брали верх над разумом, и бурные потоки слез смывали все благие решения.

Увы, я забываю, для кого пишу. Язык и мысли влюбленных, должно быть, всегда одни и те же, и свои излияния я могу оправдать лишь тем, что нежное сердце найдет печальное удовольствие в том, чтобы распознать свои собственные чувства, сокрытые чужим именем.

На следующий день лорд Лейстер в обычный час возобновил свое повествование:

— Военные действия в Нидерландах удерживали меня за границей по полгода, а остальное время я делил между жизнью при дворе и своей женой. Вероятно, чувство безопасности породило у меня беспечность, и посол Франции, придворные круги которой были заинтересованы в том, чтобы лишить меня благосклонности королевы, видя во мне главное препятствие к ее браку с герцогом Анжуйским, с помощью неведомых мне хитростей вызнал тайну моей женитьбы, о которой тут же уведомил Елизавету. Как-то утром я имел несчастье выслушать самые недвусмысленные изъявления ее неудовольствия, так как в гневе она была известна крайней несдержанностью речи. Свои ядовитые упреки она завершила приказанием, чтобы я вернулся к армии в Нидерланды и не смел возвращаться без ее дозволения. Ошеломленный раскрытием своей тайны и необузданностью ее поведения, я откланялся и удалился, не пытаясь и слова сказать в свою защиту. Королева отчасти искупила обращенную на меня ярость тем, что продолжала упрямо отказывать герцогу Анжуйскому, тем самым жестоко разочаровав французского посла.

Не имея более надобности хранить тайну, моя свита препроводила леди Лейстер в замок Кенильворт, где она могла в полной безопасности ожидать, когда утихнет гнев королевы. Я же, повинуясь приказу, отправился в Голландию. Вскоре я узнал, что главная причина, по которой Елизавета не спешит вернуть меня, заключается в необходимости простить в таком случае мою жену, на которую она, по необъяснимой прихоти, перенесла все свое негодование и которую надеялась наказать тем, что длила нашу разлуку. Время и множество причин делали нашу переписку нерегулярной, и целыми месяцами я, если только не посылал нарочного, не имел никаких вестей о той, которая была мне столь дорога. Я несправедливо винил в этих перебоях поочередно то королеву, то своих недругов, и возмущенный неблаговидным мотивом моего изгнания, решил проникнуть в Англию инкогнито и увезти леди Лейстер в Нидерланды или, если она того не пожелает, попытаться умилостивить королеву.

Я осуществил этот план столь удачно, что мое появление в собственном замке было полной неожиданностью для леди Лейстер, которая не покидала своих комнат по причине нездоровья. Мне показалось, что радость ее была близка к печали, но я приписал эту странность болезни, и мысль об этом посетила меня лишь на мгновение. Красота ее, казалось, поблекла, но, объясняя для себя эту перемену ее тоской по мне в мое долгое отсутствие, я ощутил к ней еще большую нежность. Она рассказала, что ужас, который она испытывает перед Елизаветой, сделал ее чуть ли не пленницей в собственном доме, где она провела год и три месяца в полном одиночестве, скрашенном лишь присутствием брата, который, по доброте душевной, последовал за нею в здешнее уединение, чтобы помочь ей справиться с толпою неуправляемых слуг, не привыкших видеть в ней хозяйку. Я выразил свою признательность Линерику и подарил ему превосходный бриллиант, некогда пожалованный мне на государственной службе.

После долгого отсутствия мое жилище, где искусство и природа слились, придавая друг другу прелесть новизны, показалось мне райским убежищем от шума и беспорядка бивуачной жизни. Половину дня я провел, осматривая сады и отдавая распоряжения о необходимых работах.

Ранним вечером, почувствовав неодолимую усталость, я согласился на уговоры леди Лейстер пойти к себе и прилечь отдохнуть хоть на часок. Я проспал несколько часов, когда мой камердинер Ле Валь вдруг рывком раздвинул занавеси полога с видом человека, принесшего страшную весть, и с мольбой не гневаться на столь грубое нарушение приличий.

Изумленный сверх меры, я попросил его прийти в себя, ибо, пока он пребывает в таком смятении, я не смогу положиться на основательность его известий, какими бы благими побуждениями он ни руководствовался.

— Простите меня, милорд, — сказал он, — но ради вашей безопасности я вынужден взять на себя смелость — для подтверждения правдивости злосчастных известий, сообщить которые мне повелевает долг, — задать вашей светлости вопрос: заметили ли вы, что почти все ваши слуги сменились?

Сейчас, когда вопрос был задан, мысль эта поразила меня, хотя по приезде я не придал этому значения.

— Нет, нет, милорд, — горячо продолжал он, — здесь кроется дьявольский замысел.

— Остерегись в своих намеках, Ле Валь, — прервал его я. — Если ты, не имея доказательств, осмелишься чернить...

— У меня слишком веские доказательства, — возразил он, качая головой, — но я схороню их в своей груди, если вы ответите утвердительно на мой следующий вопрос. Убеждены ли вы, милорд, что человек, которого миледи зовет братом, действительно ее брат?

Я заколебался.

— Будем надеяться, что нет, милорд, — продолжал он с горячностью. — Иначе это противно законам человеческим, ибо, Бог свидетель, они слишком близки между собой.

Эта мысль поразила меня ужасом. Сердце мое замерло и невольно утвердило меня в догадке, подкрепленной слишком многими обстоятельствами. Ее склонность к уединению происходила скорее от этой ее привязанности, чем от любви ко мне, и даже само замужество было благородной завесой для греховной связи. У меня не было ни сил, ни желания остановить моего бедного слугу, который продолжал в своем честном усердии:

— Из всех слуг, что издавна были при вашей светлости, осталось лишь двое, остальные — толпа буйных ирландцев из тех же краев, что брат и сестра, и потому преданных им. Дворецкий признается, что сохранил свое место лишь молчанием и покорностью, а дама Марджери, домоправительница, — тем, что посвящена во все секреты миледи. Но дворецкий поклянется, что миледи состоит в связи с Линериком и что ваше возвращение не только не желанно им, но встревожило их безмерно, ибо миледи в любую минуту может разрешиться от бремени. И это не все.

— Дай мне дух перевести, Ле Валь! — взмолился я. — Твое ужасное известие ошеломило меня.

— Даже если бы вы пронзили мне грудь мечом, я не смог бы молчать, милорд, зная, что вас обманывают. Но я опасаюсь худшего — я боюсь, что сейчас злоумышляют на вашу жизнь: в комнате у Марджери миледи распоряжается приготовлением карпа, как вы любите, а я видел, как слуга Линерика отправлялся в Ковентри и только что вернулся оттуда, чуть не загнав коня.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Не сомневайся, я обдумаю все, что от тебя услышал, и не прикоснусь к этому блюду.

— Ах, милорд, это лишь убедит их в том, что вы заподозрили их дьявольское намерение, а набранные ими слуги — это настоящая армия в доме. Если милорд готов послушать совета своего слуги, то у меня есть план, который не будет иметь дурных последствий, если не замышляется ничего дурного, в противном же случае — зло падет лишь на головы тех, кто его задумал. Второе такое же блюдо можно будет поместить на нижнем конце стола. Когда ужин будет подан, я притворюсь пьяным и затею потасовку в дверях. Миледи и ее брат, конечно, встревожатся и станут наводить порядок. Дворецкий между тем поменяет два блюда местами, и тогда миледи отведает кушанья собственного приготовления, а далее — будь что будет.

План был сам по себе столь невинным и ловко придуманным, что я дал свое согласие, и Ле Валь, довольный тем, что сумел все высказать, удалился. Он, несомненно, облегчил свою душу, но какой груз он взвалил на мою! Одна эта мысль наполняла меня безграничным ужасом. Как в любви, так и в ненависти всякая мелочь мгновенно становится подтверждением. Молчание друзей, когда было объявлено о моем браке, ее слезы, перемена в ее наружности, долгое отсутствие писем, в котором я мысленно винил королеву, — словом, все, в чем совсем недавно я видел неоспоримые доказательства любви, теперь вставало передо мною как ужасные свидетельства ее вины. И все же, когда она вскоре вошла в мою комнату и нежно попеняла мне на столь долгое отсутствие, для меня меньшим мучением было бы принять яд из ее рук, чем подозревать ее.

Вечер уже наступил и стол был накрыт, когда я вошел в обеденную залу после своего долгого сна. Ле Валь затеял условленный беспорядок. Моя жена и ее брат устремились к дверям, куда уже сбежались слуги, увеличивая суматоху. Верный дворецкий, с которого я не спускал глаз, поменял местами блюда, как было задумано. Все вернулись к столу. Я заметил, что жена моя дрожит с головы до ног, — она убедительно объяснила это испугом. Заверив, что приготовила для меня карпа собственными руками, она настойчиво предлагала мне отведать его, и я, попросив составить мне компанию, последовал приглашению. Несколько раз я готов был помешать ей отпробовать подмененного кушанья, но, видя, с каким удовольствием проклятый Линерик провожает глазами каждый кусок, несущий мне, как он полагал, смерть, я промолчал. Едва успели убрать со стола, как леди Лейстер упала на пол в страшных корчах. Совесть заставила Линерика воскликнуть: «Яд, яд!» Были использованы все известные противоядия, но тщетно. В безнадежном состоянии ее отнесли в спальню, а я удалился в свою обдумывать происшедшее в одиночестве. Неопровержимая уверенность в ужасной судьбе, уготованной мне по возвращении из изгнания, причиной которому послужила она, превратила мою любовь в ужас и отвращение.

Время от времени леди Лейстер впадала в неистовство, до последнего мгновения утверждала, что я отравил ее, и под утро скончалась. Чернота души передалась телу, а доказательство ее неверности сделалось очевидным.

То ли природа Линерика была менее подвластна яду, то ли он более умеренно отведал карпа, но признаки отравления он ощутил лишь после ее смерти. Убежденный примером сестры, что спасения ему нет, он призвал к себе в комнату всех своих ирландцев-слуг. Верный Ле Валь воспользовался минутой, чтобы пробраться ко мне и сообщить об этом их совещании, которое, по его убеждению, должно было иметь роковые последствия, если только я не соглашусь тут же сесть на коней, уже приготовленных, и вместе с ним и Уильямсом отправиться в Лондон, что дало бы мне преимущество первым сообщить о случившемся и оградило бы от их жестокой мести. Дворецкий между тем с помощью арендаторов сможет завладеть замком, как только разбойники покинут его, отправившись в погоню.

Совет показался мне здравым, и, выбравшись тайком из замка, я вместе с Ле Валем и Уильямсом поскакал прочь от своих слуг, как худших из убийц, и от своего замка, как от собственной могилы. Наступил рассвет, и мы, проехав всего несколько миль, с вершины холма увидели преследователей. Мы опередили их миль на двадцать, имея более быстрых лошадей, как вдруг, воспользовавшись неизвестной нам более короткой дорогой, они приблизились почти вплотную. В ту же минуту впереди показалось величественное строение, к которому Ле Валь умолял меня поспешить, отдав мне свой плащ, чтобы сбить с толку злодеев. Нельзя было терять ни минуты. Я углубился в лес и, видя, что конь становится для меня обузой, предоставил его собственной судьбе. Я прокладывал себе дорогу в зарослях, отнюдь не уверенный, что иду правильным путем, когда вдруг имел счастье встретить столь прекрасных спасательниц.

Так заключил свое повествование лорд Лейстер, но о! какая обширная часть моей жизни исчезла без следа за время его рассказа! Неодолимая тревога, с которой я следила за развитием событий, нераздельно слила мое сердце с его сердцем и убедила меня, что никакое различие в положении и в годах не мешают горячим чувствам юности искать награды. В ответ на его благородную искренность я пересказала уже известную печальную повесть о нашем рождении и неопределенной судьбе. Слезы, вызванные нежными и трогательными чувствами, казалось, падали из моих глаз прямо в его сердце. Его прекрасные глаза светились великодушным сочувствием, обещая утешение.

Внезапный шум заставил нас поспешно расстаться. Едва мы успели вернуться в комнату, освященную памятью о миссис Марлоу, как перед нами предстал отец Энтони. К природной суровости его вида прибавилось выражение новой скорби. Опустившись в кресло, он долго хранил молчание, которое из страха, что он проникнет в нашу тайну, я не решалась прервать. Невозможно описать мое смятение: бледность и румянец сменялись на моих щеках, я не в силах была поднять глаза на сестру, которая, привыкнув любить и чтить меня, сжимала мою руку, словно находя в том надежную защиту.

— Несчастные дети! — промолвил отец Энтони с тяжелым вздохом. — Провидение завершило круг бедственных обстоятельств, при которых вы появились на свет. Вам суждено столь же длительное заточение, как вашей королеве-матери; у вас есть лишь печальное преимущество выбора. Лорд Скруп скончался в тюремном заточении и в бесчестье, которыми Елизавета вознаградила его. Все его земли, титулы, самое место, на котором вы стоите, отошли в собственность дальнему родственнику. Перед вами — лишь единственный друг, дряхлый, беспомощный, с каждым днем клонящийся все ближе к могиле, мысль о которой лишь из-за вас ему тягостна. Быть может, еще настанет время, когда правами вашей матери будут обеспечены ваши права; до тех пор все, что я могу сделать, — это тайно переправить вас во Францию под покровительство семьи Гизов¹⁵. Их осмотрительность, равно как гордость, скорее всего побудят их укрыть вас в монастыре.

От мысли об ужасном выборе, заключенном в этих словах, кровь застыла у меня в жилах и сердце замерло: сделаться изгнанницей из Англии, забыть лорда Лейстера, быть забытой им, быть отданной на муку в семью Гизов и, быть может, тиранически заточенной ими в монастырь, сделаться клятвопреступницей и обманщицей, посвятив себя Богу, когда в сердце царит земной образ. Все доводы и увещевания, к которым прибег отец Энтони в своей долгой речи, были потеряны для меня: я видела лишь, как движутся его губы, а сама в слезах оспаривала перед Небесами правоту его слов. Когда он покинул нас, было слишком поздно еще раз встретиться с лордом Лейстером. Я провела ночь в такой тоске, которую никакое время не сотрет в моей памяти, и утром, не освежив себя ни сном, ни сменой наряда, предстала перед милордом более похожая на привидение, чем на саму себя. Он взял мою руку и, лишь взглядом выразив свое удивление, поцеловал ее в нежном молчании. Я не смела поднять на него глаз, и слезы, стекая из-под опущенных век, падали на наши соединенные руки. О, как много совершилось в эту минуту молчания! Мне казалось, я поняла все, что желала понять, и я впервые вздохнула свободно. Эллинор, которую, в отличие от меня, не удерживали тонкие соображения деликатности, тотчас сообщила ему об уготованной нам участи и о своем отвращении к ней. То, как он горячо принял к сердцу наши заботы, выказало нечто большее, чем дружеский интерес. Он многократно заверил Эллинор в своем уважении и привязанности. Мне он не сказал ни слова, но дрожь его руки, все еще удерживавшей мою, была признанием того различия, которое он делал между нами. Луч радости снова озарил мою душу: в эту минуту мне верилось, что я снесу любые удары судьбы. Нет, говорила я себе, он никогда не забудет меня, в каком бы дальнем уединении я ни оказалась скрыта от него. Это унылое Убежище и дочери Марии в их простых нарядах, с их безыскусными манерами затмят для него всю роскошь двора, все дары Елизаветы. В оставшиеся дни его пребывания у нас тихий восторг, не порождаемый и не выразимый словами, равно наполнял его и меня, сменив беседой глаз и сердец словесные беседы, и ничто, казалось, не было так далеко от наших мыслей, как слова, которые мы обращали друг к другу. Так продолжалось, пока милорд не объявил, что не станет злоупотреблять нашим гостеприимством долее, чем до следующего утра. Вздох сопровождал эти слова, и мой вздох был единственным ответом. Эллинор, которая в своем обращении с ним отличалась свободной непринужденностью человека, чей сердечный интерес не затронут, убеждала его не спешить покинуть столь надежное убежище. Он ответил, что охотно остался бы здесь с нами навсегда, если бы не надеялся вскоре навестить наше жилище более подобающим образом. Оборвав свою речь с видом нерешительным и смущенным, ясно показывающим, что он сказал отнюдь не все, что намеревался, и помолчав несколько мгновений, он продолжал:

— Простите, милые дамы, мое, быть может, слишком настойчивое дружеское участие. Но так как вы лишились и данного вам природой защитника, и ваших справедливых надежд, могу ли я просить вас о великой милости? Повремените решать ваше будущее до той поры, пока я не смогу предстать перед вами с честью. Мне должно уделить некоторое время восстановлению своего честного имени, ибо как осмелюсь я притязать на участие в судьбе прекрасных дочерей королевы Марии, пока надо мной тяготеет позорное обвинение?

Он еще не кончил говорить, как вдруг послышался кашель отца Энтони. Эллинор едва успела вывести милорда в одну дверь, когда в другой показался наш опекун, пришедший проведать Алису, жизнь которой неотвратимо угасала под бременем усталости и горя, в которые ее повергла утрата любимой госпожи. Воспользовавшись новообретенным искусством притворства, я раскрыла первую попавшуюся книгу и сделала вид, что поглощена чтением, не замечая его, пока он не остановился у меня за спиной. При звуке его голоса я поднялась в непритворном смятении и, как обычно, пошла впереди него в комнату Алисы, как вдруг он поспешно окликнул меня и, указывая на пол, попросил подать ему лежащий там предмет. Невозможно описать словами чувства, охватившие меня, когда я увидела, что то был портрет Елизаветы, который граф обронил, поспешно выходя из комнаты. Вместо того, чтобы повиноваться приказанию, я схватила портрет и попыталась спрятать его на груди, но отец Энтони силой вырвал его у меня из рук и в лице моем прочел половину разгадки. Имя и дата на портрете не оставляли сомнения в том, кому он принадлежал; оставалось лишь узнать, как он попал ко мне. Не имея сил прибегнуть к женским хитростям и уловкам, едва оправившись от страха и слез, я сбивчиво и бессвязно рассказала обо всем случившемся. Со своей неизменной суровостью отец Энтони осыпал меня упреками.

— Легкомысленная девушка! — восклицал он. — Как не удержала тебя обыкновенная осмотрительность?! Святая, которую я не устану оплакивать, заживо похоронила себя здесь, оберегая тайну. И вот — едва прах ее упокоился в земле, как тайна раскрыта по прихоти ребяческого любопытства! Как можно довериться фавориту Елизаветы? Цель его несомненна — лестью расположить к себе тех, в чьих руках сейчас находится его жизнь, а потом выдать их и возвыситься, тайно и окончательно сгубив род Стюартов. Осторожность требует, чтобы мы обезопасили себя, оставив его здесь навсегда.

— Лучше я погибну на плахе, где кончил дни свои мой отец! — вскричала я в порыве любви и скорби. — Позволь мне, о Господи, скорее принять мучения за грехи человеческие, чем стать их соучастницей! Как! Неужто мы будем бесчеловечнее убийц, от которых его спасли? Простите, отец Энтони, — продолжала я, успокаиваясь, — но вам неизвестны ни жизнь, ни сердце лорда Лейстера. Он не только далек от предательства, но желает стать нашим покровителем и защитником.

— Да, как волк при ягнятах, — язвительно возразил отец Энтони. — Кто, кто способен по доброй воле взять на себя заботу — руководить молодыми жизнями? Несчастное дитя, — продолжал он, — неужто вместе с чертами матери ты унаследовала ее недостатки? Безвольная слабость, подобная твоей, подорвала ее моральные устои, оставила на ее жизни пятно, которое время не может стереть. Но если ты не можешь быть более добродетельной, чем она, будь, по крайней мере, более осмотрительна.

— Довольно, отец Энтони! — воскликнула я с гордым достоинством, и, пораженный, он умолк. — Не губите доброго намерения ваших поступков предположением, против которого восстает душа моя. Никогда не позволю я себе сказать слово в осуждение моей матери, но еще менее позволю я себе заслужить осуждение постороннего мне человека. Возможно, я совершила ошибку, но совершила ее по невинности, и никогда в жизни моей не было более благородной цели, чем спасти жизнь лорду Лейстеру.

Нет ничего опаснее, чем судить юную великодушную натуру слишком сурово: она тогда мгновенно замыкается в себе и восстает против подозрений, которые полагает незаслуженными. Потрясенная высказанными им сомнениями, я вдруг ясно осознала, не испытывая при этом стыда, пристрастие, в котором едва ли прежде осмелилась бы признаться себе.

Убедившись по моему поведению, что утратил былое влияние на меня, отец Энтони приказал Эллинор привести к нему лорда Лейстера и пожелал говорить с ним наедине. Я удалилась, хотя и неохотно, не желая окончательно раздосадовать его. Зная, как несправедливы могут быть люди, я опасалась, что он может оскорбить лорда Лейстера, а тот, не различив правого и виноватого, навсегда отвернется от нас. Разве не враждуют часто целые семьи — и даже передают вражду из поколения в поколение?

Их разговор длился целых два часа, я считала минуты в мучительном ожидании. Наконец отец Энтони вошел в комнату и, отослав Эллинор занимать лорда Лейстера, попросил меня собраться с мыслями и выслушать его.

— Как ни оскорбительны могут показаться тебе мои подозрения, молодая особа, — сказал он, — я осмелюсь предположить, что больше знаю свет, проведя в нем молодость, чем ты, почти не покидавшая этих стен. И лучше было бы, если бы ты их никогда не покидала. Если я скажу тебе, что вельможа, которого вы спасли, просит твоей руки, ты станешь тешить себя всевозможными романтическими выдумками и вообразишь, что им руководит любовь, столь же безоглядная, как твоя. Может быть, это отчасти так, а может быть — он вспомнил, что твоя мать — ближайшая наследница английской короны, что она может умереть в тюрьме, что всегдашняя неприязнь англичан к правителям-иноземцам может возобладать над правами твоего брата Иакова, и тогда граф Лейстер удовлетворит свое честолюбие благодаря предпочтению, которое будет отдано тебе. Суровая необходимость, вызванная тем неограниченным доверием, с которым ты посвятила его в свои интересы, делает для меня излишним перечислять все те веские возражения, которые я мог бы привести против твоего союза с ним. Недавняя утрата жены, как я понимаю, делает возможным его брак с тобой. Ты не оставила себе иной возможности, кроме как выйти за него замуж, и я не дам согласия на его отъезд из этого убежища, пока контракты, которые я сам продиктую, не будут торжественно подписаны и брак не будет заключен по всем правилам.

Вообразите, сударыня, что чувствовала я во время этой речи. О, отец Энтони, так ваше суровое повеление было вестью о счастье? В один миг из бездны отчаяния вознестись на вершину блаженства! Узнать, что благородный Лейстер готов еще раз пожертвовать своей безопасностью ради любви, еще раз рисковать опалой, из которой он пока не возвращен, возвысить меня из полной безвестности, ах, возвысить до себя — выше трона моих предков! Сладостная надежда когда-нибудь вознаградить его нежность ко мне, порожденная речью отца Энтони, только и запомнилась мне из всего сказанного им. Короны и скипетры, эти игрушки в руках любви, являлись мне в воображении, и слезы счастья текли по моим пылающим щекам, а я повторяла про себя слова Миранды: «Как я глупа, я слезы лью от счастья»¹⁶.

Рассудив и обдумав все обстоятельства, отец Энтони немного смягчился: он увидел, что вскоре освободится от бремени опеки над нами, которую его иссякшее состояние и преклонные годы делали непосильной. Любезный и обаятельный Лейстер присоединился к нам, и мы, избавившись от гнетущих тревог, провели вечер, исполненный столь утонченного очарования, что, если бы мне дозволено было пережить заново один вечер в моей жизни, я выбрала бы этот как самый счастливый.

Честь и интересы милорда требовали его возвращения ко двору, и отец Энтони, должным образом подготовив брачные контракты, настаивал на моем согласии. Его требования и желания лорда Лейстера в сочетании с этими вескими причинами одержали верх над моими представлениями о декоруме, и брак был заключен, к полному удовлетворению всех присутствующих.

Крайняя необычность положения одна только и могла оправдать такую брачную церемонию, но я была рождена, чтобы повиноваться. По природе своей я была тиха и кротка и свои несбывшиеся желания оплакивала безмолвно. Как только первый порыв счастья сменился раздумьем, мысли о матери стали все чаще приходить мне на ум. Лишенное ее родительского присутствия, более того — лишенное ее согласия, мое свадебное торжество утратило половину своей священной значительности. Я горестно сравнивала ее судьбу с моей: долгое заточение подорвало ее здоровье, и душа ее утратила надежду на освобождение, я же, хотя и заточена в более тесных пределах, обладаю здесь всем, в чем может возникнуть нужда, и согласилась бы оставаться здесь всегда.

Но честь и благополучие милорда требовали иного. Наш слуга Джеймс тотчас по окончании свадьбы отправился в замок Кенильворт, который, как он сообщил, воротясь, находился в руках верных арендаторов, сумевших, из всех слуг, удержать лишь даму Марджери. Презренное орудие своих бесчеловечных повелителей, она более страшилась мысли о позорной смерти, чем сознания совершенного ею преступления, и попыталась окончить свои дни с помощью остатков снадобья, которое приготовила для своего господина, но была изобличена, дав тем самым еще одно подтверждение своей вины. В страхе и отчаянии она исхитрилась ночью удавиться. С ее смертью милорд утратил одно из доказательств своей невиновности. Его присутствие при дворе стало настоятельно необходимым. Семья Линерик, получив известие о прискорбной гибели брата и сестры от слуг-ирландцев, их соучастников в преступлении, увезла трупы якобы для того, чтобы предать земле, но все еще хранила их на попечении лекарей, не зная, что предпринять.

Разделив судьбу моего возлюбленного, я не находила покоя даже в его объятиях: непрестанными увещеваниями я побуждала его к отъезду, решительно отказываясь сопровождать его, и, хотя из любви ко мне он уговаривал меня ехать вместе с ним, рассудок подсказывал все опасности такого решения. Могла ли Елизавета, разгневанная его женитьбой на равной, простить его, когда он кровно породнился с ней, а как смогли бы мы сохранить тайну, которую ему с первого взгляда выдали черты моего лица? Не имея иных желаний, кроме желания провести жизнь рядом с ним, я не нуждалась ни в чьем более признании и почитании и не прельщалась честью носить титул, который был дорог мне лишь тем, что принадлежал ему.

Глубокая неприязнь, с которой я была приучена относиться к ныне правящей королеве, возможно, повлияла на мои решения. Прежде чем отдать руку лорду Лейстеру, я взяла с него слово, что он никогда не повезет меня ко двору. Он с готовностью обещал мне это, так как моя просьба отвечала его намерениям. Скажу более — в этом счастливом союзе любое возникшее у меня желание, казалось, готово было исполниться. Для своей дорогой матери (о которой я думала непрестанно, хотя, решая свою судьбу, не могла просить ни ее совета, ни согласия) я обрела друга в лице фаворита ее несправедливой соперницы. Я надеялась, что сумею убедить графа приложить усилия к ее спасению, и мысленно видела себя у ног матери, счастливую тем, что способствовала ее освобождению. Увы, сударыня, как можно существовать без этих неясных воображаемых радостей? Все наши действительные удовольствия неизмеримо уступают им, так как горести, предшествующие и последующие, побуждают разум вносить в них поправки. Но фантазия, могучая фантазия, черпает новые силы в каждом разочаровании, и из пепла умирающей надежды, подобно Фениксу, восстает новая.

Спустя неделю после свадьбы лорд Лейстер отправился ко двору, пообещав вскоре вернуться и препроводить меня в Кенильворт, где, как он решил, я поселюсь вместе с Эллинор. Он менее полагался на благосклонность Елизаветы, чем на свою правоту перед законом, и отнюдь не намеревался уклониться от суда, на котором, как он был уверен, невиновность его обнаружится со всей очевидностью. Он, однако, жалел о необходимости убедить королеву в том, что обманул ее доверие ради самой недостойной из женщин.

С его отъездом для меня началась жизнь в миру. До сих пор я скорее глядела на мир, чем жила в нем. Теперь я почувствовала все его тревоги, все мучительные последствия его нежнейших уз. Поведать ли вам, сударыня, все, что происходило в сердце моем? Несмотря на полученное мною доказательство его безграничной любви, я не могла убедить себя в том, что лорд Лейстер вернется. Если королева, видя, что он вновь свободен, научившись — утратив — ценить его, решится взять его в супруги, как может соперничать с королевской короной бедная девушка, уже принадлежащая ему, оставленная им в уединении, куда даже весть о его неверности дойдет нескоро? Где может она надеяться найти справедливость, если повелительница, призванная блюсти справедливость, сочтет выгодным для себя признать ее неправой? Вся во власти этого грозного призрака, я несколько дней кряду предавалась отчаянию столь же безумному, сколь и моя любовь. Эта фантазия сменилась другой, не менее мучительной. Что, если благосклонность к нему королевы угасла в его отсутствие, что, если, оскорбленная неповиновением и причиной этого неповиновения, она примкнула к его недругам? Меня более убеждал он сам, чем его доказательства, и я опасалась, что он может быть осужден как преступник, будучи на самом деле жертвой преступления.

Одно из этих предположений было несправедливо по отношению к королеве, другое — к моему дорогому мужу, и отец Энтони рассеял оба, принеся мне несколько писем. Я с радостью узнала, что королева приняла лорда Лейстера благожелательно, что семейство Линерик, убедившись в его невиновности, не пожелало вызывать его в суд, дабы он не оказался вынужден сделать публичным достоянием позорный замысел своей покойной жены. И теперь ему надлежало соблюдать осторожность лишь в одном: скрывать нынешний брак более тщательно, чем предыдущий. Поэтому ему придется на некоторое время отложить встречу со мной — его немедленный отъезд побудил бы любопытных доискиваться причины.

Мои сомнения исчезли при этих доказательствах его заботы и внимания. Теперь мне надо было только преодолеть невольную ненависть, возникшую во мне к нашему Убежищу. Я бродила по его комнатам, нигде не находя себе покоя. Мыслями я следовала за своим возлюбленным к королевскому двору, и уединение и тишина, в которых я жила, становились мне все более отвратительны. Я дивилась самообладанию сестры и завидовала ее спокойствию, которого я, даже если бы мне было дано вернуться в незамужнее состояние, не сумела бы вновь обрести.

Наконец настал счастливый час, когда я должна была покинуть свое уединенное жилище. Лорд Лейстер составил план вместе со мной. В тайну были посвящены только Ле Валь и еще один слуга. Для всех остальных мы были две молодые девицы, получившие образование в монастыре, которые, не чувствуя призвания к монашеству, с согласия и позволения своих друзей, приехали в замок, чтобы украсить одинокий досуг лорда Лейстера своими музыкальными талантами. Такой рассказ был бы не лишен достоверности, так как у меня был прекрасный голос и благодаря стараниям и вкусу миссис Марлоу я научилась в совершенстве владеть им. Эллинор была лишена этого дара, но она с таким тонким изяществом играла на лютне, что в наших музыкальных занятиях мы стали необходимы друг другу. Никогда я не пела так хорошо, как в ее сопровождении, а она привыкла настраивать лютню по моему голосу, поэтому, музицируя в одиночку, каждая из нас ощущала неполноту удовольствия. Любовь лорда Лейстера к музыке, знатоком и ценителем которой он был, сообщала всему замыслу полное правдоподобие. Некогда он заплатил значительную сумму за то, чтобы обучить этому искусству двух дочерей своего управляющего, и молодые женщины привыкли к мысли, что их число со временем увеличится. Время, которое Ле Валь провел в Убежище, готовя наш отъезд, казалось вполне достаточным для поездки в монастырь и обратно. Лорд Лейстер приезжал несколько раз, чтобы распорядиться приготовлениями, а также чтобы подбодрить и развеселить нас рассказами о том, как его заботами для нас приготовлены красивые и просторные помещения. В Убежище, до той поры спокойном и утомительно тихом, царили спешка и суета. Портреты были вынуты из рам и через келью отца Энтони отправлены в Кенильворт. По какой странной прихоти любая вещь кажется дорогой нашему сердцу в ту минуту, когда мы знаем, что должны утратить ее? Мои глаза невольно наполнились слезами, когда наступил час отъезда. Знакомая с миром не более, чем младенец, только что появившийся на свет, как могла надеяться я прожить в нем годы, такие же безмятежно спокойные, как те, что провела в Убежище? Долгая привычка облекает места очарованием, вернее сказать, это делают населяющие их люди, мне казалось, что, покидая место, где был предан земле прах миссис Марлоу, я расстаюсь и с памятью о ней: все вокруг меня было отмечено какой-либо высокой мыслью или благородным чувством этой прекрасной женщины. Но я была несправедлива к себе, ибо в сердце своем я пронесла сквозь все превратности жизни ее возвышенный образ, и только смерть сотрет его.

Расставание с теми, кого любишь, — одно из самых мучительных испытаний жизни человеческой, но что может делать мучительным расставание с теми, кого мы не любим? Миг расставания, подобно смерти, стирает в памяти все неприятности, причиненные ими, и оставляет воспоминания лишь о добрых поступках. Мы мало теряли, расставаясь с отцом Энтони, но разве мог он забыть, что теряет в нас? Его преклонные годы и слабое здоровье требовали внимания к нему людей, движимых чувством уважения, а старания и заботы, которые он вложил в наше обучение, несомненно, давали ему право на нашу почтительную признательность. Я испытывала к нему более теплое чувство, чем сестра, ибо он способствовал моему счастью. Я присоединила свой голос к уговорам великодушного лорда Лейстера, убеждавшего его поселиться уединенно в Кенильворте. Но отец Энтони, хотя, казалось, и был глубоко тронут прощанием с нами, остался тверд в своем решении окончить дни там, где скончалась его сестра. Джеймс оставался прислуживать ему, а Алису, больную и немощную, перенесли в карету, увозившую нас.

С собой из Убежища мы не брали ничего, кроме своих украшений, оставив в нем всю мебель для тех несчастных, которых отец Энтони в будущем может счесть возможным приютить там.

В вечерних сумерках мы подъехали к замку Кенильворт, где были встречены женой управляющего и ее дочерьми. Не ведая о разнице в нашем положении, они обращались с нами как с молодыми особами, надеявшимися получить от щедрот их господина приличное содержание. Я, хотя и согласилась играть эту роль, была неприятно поражена вольностью их обращения. Я могла бы снизойти до них, но оскорбилась тем, что они пытаются возвыситься до меня. Однако я быстро овладела собой. «Так нужно лорду Лейстеру, и я приму это с радостью» — таков был мой неизменный довод, обращенный к себе. Миссис Харт (так звали жену управляющего) хвастливо разглагольствовала о своем господине, его характере, его качествах, его великолепии, назойливо привлекая наше внимание к разнообразным украшениям галереи и комнат, и поминутно оглядывалась на нас, самодовольно ожидая увидеть подобострастный восторг и удивление людей, непривычных к роскоши. Равнодушие, с которым мы смотрели на окружающую обстановку, оскорбляло ее чувство собственной значительности; она неприязненно замкнулась в себе и остаток вечера провела в холодном и надменном молчании. Ее дочери, не более приветливые, чем она, мрачно оглядывали наши платья и перешептывались между собой, исключив нас из общего разговора.

Так я вступила в дом, где вправе была стать хозяйкой. Сердце мое сжалось. Мне стало казаться, что я уже низведена до положения прислуги, что лорд Лейстер пренебрег мной. Непривычная к соблюдению предосторожностей, необходимых для сохранения тайны, я желала, чтобы он при встрече принял меня в свои объятия. Я взглянула в глаза Эллинор, боясь прочесть в них упрек в том, что невольно подвергла унижению дочь королевы Шотландии, но моя милая сестра, из деликатности не желая усиливать мое душевное смятение, сохранила свой веселый и приветливый тон и применилась к обществу тех людей, с которыми ее свела судьба.

Под предлогом моей усталости и нездоровья мы попросили проводить нас в отведенные нам комнаты. Я, возможно, и подивилась бы великолепию их убранства, если бы прежде мне не довелось видеть комнаты ничуть не хуже. Как только мы остались наедине с Эллинор, я дала волю слезам, которые до той минуты сдерживала с трудом. Укрывшись в объятиях сестры, я вдруг услышала голос лорда Лейстера, и он вернул меня к действительности. Я мгновенно осушила глаза, не желая укорять его своими слезами. Он вошел через потайную дверь, и мое горе тотчас сменилось радостью, ибо других чувств я никогда не испытывала в его присутствии. В великодушной заботливости, с которой он просил прощения за прием, оказанный нам и вынужденный необходимостью блюсти тайну, было столько утонченной вежливости, пылкости и нежности, что сердце мое смирило свою гордость и исполнилось любви и благодарности.

Мы пожелали моей сестре доброй ночи и, пройдя темный коридор, протянувшийся во всю длину главной галереи, вступили в апартаменты лорда Лейстера, равных которым я никогда не видела. Он обладал возвышенным умом, огромным богатством и изысканным вкусом. Его усилиями усовершенствовался и украсился этот старинный замок, подаренный Елизаветой: тщательно выбранное местоположение, стройная архитектура, превосходная мебель делали его непревзойденным образцом для тысяч других замков. Украшения, распределенные между покоями всего замка, в комнатах лорда Лейстера были соединены в гармоническое целое, и он дал мне новое доказательство внимания, неотделимого от истинной любви: в убранстве своих комнат он не упустил ничего, что когда-либо вызвало мою похвалу. Ах, сударыня, сколь могущественны мелочи, утонченно льстящие нежному сердцу и дарящие ему высочайшие радости!

Часть II

Сообщение между нашими покоями происходило в глубочайшей тайне от всех слуг, кроме Ле Валя и Уильямса, слугами милорда, в чьей преданности, проверенной недавними событиями, он был совершенно убежден. Продолжая разыгрывать фарс, на следующий день мы были представлены лорду Лейстеру, и очень скоро он с помощью разницы в обращении дал понять миссис Харт и ее дочерям, что ждет по отношению к нам известной почтительности. Он распорядился, чтобы они провели нас по садам и парку и показали нам все, что заслуживает внимания. По каким разнообразным и прекрасным местам они провели нас! Это был целый мир в миниатюре. Нашим взорам явилось изумительное озеро, в зеркале которого отражались деревья, а вокруг на тучных пастбищах паслись овцы и олени. Лебеди и всевозможные плавающие птицы резвились на поверхности озера, а островок посредине делали особенно живописным полускрытые деревьями сельские домики и орудия крестьянского труда. В том, что покойная леди Лейстер не покидала замка, не было большой заслуги, ибо ни природа, ни искусство не могли явить ей ничего прекраснее того, что она видела здесь. Несколько золоченых лодок и небольших суденышек покачивались на волнах, и отражения их многоцветных вымпелов, играя на воде, придавали зрелищу еще большее веселье и разнообразие. Повернувшись в другую сторону, мы увидели готические башни, могучие бастионы, гигантские статуи — всю величественную панораму замка, столь же достойную восхищения.

Наши обязанности сводились к тому, чтобы петь для лорда Лейстера во время обеда, но так как он часто принимал у себя вельмож и дворян, живших по соседству, то хоры были задернуты муслиновым занавесом, скрывавшим нас от взоров гостей. Вечерами мы иногда ловили рыбу в озере. Порой лорд

Лейстер, ради удовольствия побыть в нашем обществе, участвовал в музицировании. Каждый день приносил с собой новые развлечения, а та сдержанность, которую мы вынуждены были соблюдать, сохраняла даже в супружеских отношениях деликатность и живость привязанности, часто тускнеющие в спокойном и бестревожном существовании. Наконец печальная необходимость заставила лорда Лейстера вернуться к королевскому двору. Он все же не оставил при мне никого, чье положение казалось бы равным моему, но распорядился, чтобы один месяц дом возглавляла я, а следующий — моя сестра; таким образом остальным трудно было решить, кто пользуется его особой благосклонностью. К тому же мы одевались одинаково с дочерьми управляющего и так же, как они, трудились над роскошными гобеленами.

Но счастье не могло стереть из моей памяти совсем иную судьбу королевы, подарившей нам жизнь. Она в то время находилась в заточении неподалеку от нас. Я уже пыталась употребить в ее пользу все свое влияние на лорда Лейстера, но безуспешно, и столь благородно-беспристрастна была его непреклонность, что я, хотя сердце мое обливалось кровью, не могла не восхищаться ею. «Для всякого другого человека, — говорил он мне, — пытаться освободить несчастную Марию означало бы лишь проявить неповиновение и подвергнуть опасности свою жизнь. И я, будь это так, возможно, не сумел бы отказать моей Матильде, но вспомни, любовь моя, для меня это означало бы еще предательство и самую черную неблагодарность: я уподобился бы змее, смертельно жалящей великодушное сердце, пригревшее ее. Никогда не прибегай к голосу добродетели, чтобы склонить меня к пороку: что для тебя — долг, для меня было бы тяжким преступлением, и как могла бы жена верить в мою честь, если бы я оказался способен предать милостивую повелительницу».

В ответ на это я пыталась убедить его, что единственное мое желание — вернуть моей матери свободу, которой восемнадцать лет назад ее лишили, неслыханно злоупотребив ее доверием. Я заверяла его, что теперь, зная, как остры тернии, таящиеся в короне, она более не пожелает носить ее.

«Ах, дорогая моя Матильда! — восклицал он. — Как мало знаешь ты об ужасных чувствах — зависти и мести! Позволь мне, лучше, чем ты, знающему характер твоей матери, судить об этом. Слишком она горда, слишком любила царствовать, чтобы безропотно простить свое заточение. Предположим даже, что, устав от бед, которые влечет за собой корона, она сможет победить свое справедливое негодование и искать лишь тихого пристанища для себя и своих детей, где могла бы она мирно окончить свои дни. Этого никогда не допустит ее родня. Честолюбие Гизов известно всем. Они использовали бы ее имя и сотворенную с ней несправедливость, чтобы пошатнуть трон Елизаветы, и тогда, вместо того чтобы оберегать королеву, как мне повелевает мой долг, я имел бы несчастье видеть свою страну, раздираемую ужасной смутой, начало которой положил бы я сам. Кто знает, моя дорогая Матильда, среди всех этих бедствий сумел ли бы я сохранить душевное равновесие? Что, если бы в раскаянии вспомнил бы я роковой совет, увлекший меня по ложному пути, и тебе пришлось бы, слишком поздно, оплакивать свое счастье, принесенное в жертву неверной надежде одарить счастьем мать? Не забудь, что годы Елизаветы идут под уклон, и самим ходом жизни могут осуществиться все твои желания. Сострадание к Марии сохранялось в народе все эти семнадцать лет, и, случись так, что мы потеряем Елизавету, даже заточение обернется для Марии благом, удержав ее в самом сердце страны, трон которой она по закону наследует. Это не просто смутные предположения — пример самой Елизаветы подтверждает такую возможность».

Что могла я противопоставить столь справедливым суждениям? Я могла лишь вверить судьбу моей дорогой матери Тому, в чьей власти было сокрушать могущественных и возвышать слабых.

Все письма моего супруга были полны жалоб на скуку придворной жизни, все они дышали глубокой любовью. Он часто просил заверить его, что я счастлива, когда же я подчинялась этой просьбе, он, по любовной прихоти, корил меня за то, что я счастлива без него. Он желал знать о каждом часе моей жизни, и хотя половину своего времени я проводила в писании ему писем, он всегда жаловался на их краткость. Мне он не давал повода к упрекам: казалось, он то и дело манкирует[4] своими обязанностями при дворе, чтобы позабавить меня описаниями мелких комических происшествий придворной жизни. Но даже им не всегда удавалось развеселить меня: моя судьба не подарила мне ни единого часа ничем не омраченного счастья. В отсутствие лорда Лейстера случилась беда, наполнившая меня самыми мучительными опасениями.

Моя прелестная сестра, предмет моей гордости и восхищения, была в высшей степени наделена тем дружелюбным весельем, которое сокращает расстояние между людьми, принадлежащими к разным сословиям. По приезде в Кенильворт она — что было естественно при такой перемене в нашей жизни — дала еще большую волю своему веселому нраву, не предвидя, какую опасность может тем на себя навлечь.

Лорд Лейстер, уезжая к королевскому двору, оставил управлять жизнью в замке Уильямса, возвысив его до этой должности и в полной уверенности, что Уильямс, знавший о нашем браке, позаботится о том, чтобы ко мне проявлялось должное уважение. Уильямс некогда был солдатом,  приобрел властную манеру, присущую всем мелким воинским начальникам, которая теперь вполне подходила ему в его новом положении. Должна признаться, мне он всегда был неприятен: природа не была к нему добра, а сам он ничего не сделал, чтобы смягчить ее суровость. Он был уже не первой молодости, грубого телосложения, смугл. Его покрытое шрамами лицо выражало свирепость, над которой не властен был и лорд Лейстер, как никто владевший искусством пробуждать в людях уважение и любовь.

И этот-то человек, сударыня, наделенный такими качествами, дерзнул устремить свой взор на прекрасную Эллинор, в жилах которой текла королевская кровь. Под влиянием ее приветливой и веселой манеры он утратил почтительность и осмелился объявить ей о своей страсти и своих благородных намерениях и домогаться ответного чувства. Сестра хорошо понимала, что виновата в случившемся, но была слишком горда, чтобы потворствовать его дерзкой свободе поведения. Она удалилась с бесконечным презрением, не удостоив его ответом, и тотчас пришла ко мне. В ту самую минуту, как я услышала рассказ о нанесенном ей оскорблении, меня охватило предчувствие неких страшных последствий случившегося. Я решила немедленно обо всем уведомить лорда Лейстера, чтобы он смог принять необходимые меры, а до тех пор ни на миг не отлучаться от сестры.

Но мы имели дело с человеком коварным и бесстрашным. Он позволил себе неслыханную наглость вскрыть мое письмо и, узнав, о чем оно, задержать. Между тем, не получая в ответ на свое письмо совета от лорда Лейстера, я оставалась в нерешительности, терзаясь самоуверенностью этого негодяя, который, в глазах всех других слуг, оказывал нам честь своим вниманием. Наконец, как жена графа Лейстера будучи не в силах долее терпеть этого человека, устав ожидать решения мужа, я воспользовалась случаем представить Уильямсу всю недопустимую дерзость речей о любви, обращенных к сестре жены его господина.

С полным спокойствием и невозмутимостью он признал свою вину, однако искусно пытался снять с себя обвинение в непочтительности, ссылаясь на то, в каком качестве мы прибыли в замок, и высказав предположение, что его господин возвысил нас из низкой доли, но сравнять с собой мог, разумеется, только меня. При этих словах вся гордость Норфолка и Марии отразилась в чертах моего лица, но, к счастью, я опомнилась и отвечала ему сдержанно: этот злодей, без сомнения, пытался дознаться о нашем происхождении, ибо вид нашего жилища не мог не внушить ему мысль, что здесь кроется какая-то значительная тайна.

Не давая воли гневу, я запретила ему в дальнейшем обращаться с подобными речами к моей сестре, не получив на то дозволения милорда, после чего хотела удалиться, но он остановил меня и предложил не забывать, что я разговариваю с человеком, который наделен в замке большей властью, чем я, и к тому же, как мне известно, владеет очень важной тайной, которой непременно воспользуется, если я не уговорю сестру принять его предложение, что я считаю его глупцом, направляя за решением к лорду Лейстеру, что он не только не намерен обращаться к своему господину с просьбой, но решил всеми силами помешать ему узнать о происходящем и с этой целью задержал все мои последние письма.

Как ужасно, сударыня, было мое положение! Одна, не имея иного средства найти защиту у прочих слуг, кроме как открыв им тайну, которую, как он хорошо знал, я всеми силами сохраню, я вынуждена была встретить такой вызов, стерпеть такое оскорбление! Я ничего не могла сделать, минуя Уильямса, поскольку все домочадцы были у него в подчинении, и, попытайся я каким-либо иным путем отправить письмо лорду Лейстеру, у меня были все основания опасаться, что и оно попадет в руки Уильямса.

Таковы были безысходные терзания, омрачавшие жизнь супруги лорда Лейстера среди всяческого изобилия, в месте, которое воистину можно было назвать дворцом удовольствий. В таких обстоятельствах я могла бороться против его предательства и хитрости лишь теми же средствами. Немного поразмыслив, я сделала вид, что встревожена его угрозами и склоняюсь к тому, чтобы содействовать его интересам. Я взяла с него клятву сохранить мою тайну и, со своей стороны, торжественно обещала не выдавать его и попытаться расположить сестру в его пользу. Мы расстались во взаимном недоверии, притворяясь, будто полагаемся на искренность друг друга. Я отчасти выполнила свое обещание, уговорив Эллинор обмануть его ложной надеждой до той поры, пока возвращение лорда Лейстера не даст мне возможности решить вместе с ним, как безопаснее всего избавиться от предателя. Она согласилась с большой неохотой, но было бы жестокостью, ей несвойственной, лишить меня поддержки в беде, невольной причиной которой она оказалась. Теперь мне оставалось только найти возможность довести все до сведения своего супруга, не нарушив слова, ибо впервые в жизни я согрешила двуличием и, подобно Филоктету¹⁷, обнаружила, что моя уклончивость сделала наказание ужасным. Я написала обо всем случившемся лорду Лейстеру и носила это письмо на груди, с тем чтобы отдать его мужу, как только он вернется, а между тем продолжала писать ему, как обычно, и отдавать письма Уильямсу. Молчание, которое я соблюдала об известном предмете, должно быть, внушило ему доверие, и хотя Эллинор отказывалась немедленно выйти за него замуж, к чему он стремился, наше спокойное обращение с ним наконец усыпило его подозрительность.

Измученная ежечасными жалобами на дерзкое поведение негодяя с моей сестрой, истомленная собственными опасениями, я считала дни до приезда лорда Лейстера с нетерпением, превосходящим обычное нетерпение влюбленной. Наконец счастливый день его возвращения настал, принеся мне и радость и горе, ибо кто мог тогда предсказать все последствия этого дня?

Воспитанный при дворе, где не знал иной воли над собой, кроме монаршьей, лорд Лейстер и перед королевой сохранял гордость, порожденную благородством его происхождения. Благосклонность повелительницы, которая из любви к нему не требовала покорности, сделала для него излишним умение скрывать свои слабости: заботой окружающих было делать вид, что они этих слабостей не замечают, и это позволяло ему быть фаворитом, не будучи лицемером. Для тех, кто любил его настолько, чтобы прощать эту ошибку (а тщеславие я вряд ли назову ошибкой, помня, сколь многочисленны и разнообразны были преимущества, которыми он обладал), он готов был на все. Пылкий, щедрый, добросердечный и благородный, раз возымев привязанность к человеку, он мог рискнуть состоянием, честью и даже самой жизнью для друга, но теми немногими, кто был достоин этого имени, и ограничивался круг его привязанностей. Лорд Лейстер был вознесен слишком высоко, чтобы внушать любовь. Но я опять отвлеклась. Зная причину, вы простите меня, сударыня. Его прямодушие заставило меня опасаться, что виновный легко прочтет возмущение в глазах моего возлюбленного, и потому я на несколько дней повременила с разоблачением. Моя предосторожность увенчалась успехом: Уильямс знал характер своего господина и, убедившись по его непринужденному и доверительному обращению, что я сдержала слово, стал полагаться на мое обещание. То, что ему пришлось отлучиться с поручением, было мне очень кстати, так как дало мужу время успокоиться. Я оставила письмо на столе в один из вечеров, перед тем как лечь спать. Лорд Лейстер, бывший в соседней комнате, вошел следом за мной, но не прочел письмо и до половины, как испугал меня своим неудержимым гневом и возмущением. Будь этот человек в доме, не знаю, чем бы кончилось дело, но мои слезы и мольбы в конце концов смягчили мужа. Он провел в раздумьях два дня, в течение которых я не знала и не осмеливалась спросить, на что он решился, а потом он овладел собой, успокоился и, видя, что в сердце моем все еще таятся опасения, просил меня ободриться, так как нашел способ избавить меня от них навсегда. Я упросила своего супруга, во всяком случае, тщательно скрывать, что он знает о случившемся. Это он обещал и обещание в значительной степени сдержал. Но то ли зная, что ему все известно, я опасалась, как бы он не выдал этого своей манерой, то ли по иной причине — сказать не могу — знаю лишь, что при каждом его взгляде и слове, обращенном к Уильямсу после того, как тот вернулся, сердце мое замирало.

Вся Англия в те дни говорила о сэре Фрэнсисе Дрейке¹⁸, который снарядил большой флот против испанцев и готовился отплыть из Плимута. Множество вельмож и иного люда отправлялось с ним волонтерами, и огромные толпы со всех концов страны стекались посмотреть на отплытие флота. Лорд Лейстер, бывший в большой дружбе с сэром Фрэнсисом, собрался проводить его в путь и для этой поездки увеличил свою обычную свиту, дабы появиться с почетом и достоинством среди тех, кто его не знает. Так велико было желание людей всех званий узреть это отплытие, что среди мужской прислуги не было ни одного человека, который по своей воле остался бы в замке. Уильямс, которому подобные поездки доставляли живейшее удовольствие, просил милорда взять его с собой, и, так как Ле Валь по причине болезни оставался в Кенильворте, лорд Лейстер согласился. Между их отъездом и возвращением прошло две недели. За это время скончалась бедная Алиса. С ее смертью не стало одного из свидетелей моего брака. Здоровье отца Энтони было пока вполне удовлетворительно, как сообщал нам Джеймс, исправно раз в месяц навещавший нас.

Лорд Лейстер вернулся — и вернулся без Уильямса. Пораженная ужасом, я едва отважилась спросить, что с ним сталось. Милорд осведомился, не решила ли я, что он убил мошенника.

— Я лишь отправил его, — с веселым видом пояснил он, — в долгое путешествие, чтобы он научился хорошенько хранить тайны. Я не нашел иного способа избавиться от негодяя. Сэр Фрэнсис взялся позаботиться о нем так надежно, что моя дорогая Матильда может более не опасаться его. Короче говоря, он помещен под замок в отдаленном уголке корабля, а матросам внушено, что он безумец. У них нет ни времени, чтобы слушать его россказни, ни ума, чтобы понять их. Так что, любовь моя, все наши страхи кончились.

«Скорее, начались», — могла бы возразить я, ибо никогда уже более никакое красноречие не могло успокоить моих страхов. Тысяча несчастных обстоятельств может разрушить наше спокойствие, но лучше стерпеть их, чем воздавать злом за зло.

Как ни вынужден был этот шаг, присвоение себе права покарать человека было, в моих глазах, столь непозволительно, что заставило меня со страхом ожидать самых тяжких последствий. Все же, поскольку лорд Лейстер, несомненно, предпринял это, чтобы избавить меня от тревоги, и сделанного было уже не вернуть, я старалась показать, что успокоилась. К этому меня призывала и Эллинор, считавшая, что предатель наказан по заслугам.

Прежде чем лорд Лейстер вернулся к королевскому двору, я добилась его согласия на предприятие, которое обдумывала давно: я хотела свидеться с матерью, упасть в ее объятия, получить ее благословение. Лорд Лейстер, готовый исполнить все мои желания, не отказал и в этом, но так как он не мог содействовать мне открыто, то лишь дал значительную сумму денег для подкупа стражи и распорядился, чтобы Ле Валь сопровождал нас.

Это был верный человек, полная противоположность предателю Уильямсу, и если прежде он почитал меня лишь как жену господина, то впоследствии я своим поведением завоевала его уважение и верность. Он был предан мне не менее, чем своему господину, и самые значительные услуги представлялись ему сущими пустяками. Услужливый и исполнительный, он, казалось, готов был мчаться по поручению до того, как узнает, куда, и не желал иной награды, чем слово одобрения. Он теперь занимал пост Уильямса, который, как считалось, добровольно сопутствует сэру Фрэнсису, а в тайну его судьбы были посвящены лишь лорд Лейстер, моя сестра и я.

В сопровождении Ле Валя мы с замиранием сердца отправились в Ковентри. Нам предстояло свидание не просто с матерью, но с единственным оставшимся у нас родным человеком, в чьих объятиях мы могли бы искать прибежище, хотя сейчас мы располагали гораздо большей возможностью — увы, тщетно — предложить приют ей. Нам предстояло узреть королеву, чья несравненная красота была наименьшим из ее достоинств, наблюдать ее очарование, увядающее в восемнадцатилетней неволе, разделить с ней ее страдания, убедить ее, что дети, никогда не видевшие своей матери, могут нежно любить ее.

Увы, сударыня! Этим мечтам не суждено было исполниться. Ле Валь убедился, что стража или слишком честна, или слишком боязлива, чтобы позволить кому бы то ни было беседовать с королевой. Единственное, чего можно было добиться подкупом, это возможности увидеть королеву из зарешеченного окна во время ее прогулки в маленьком садике. Известие поразило нас отчаянием, но мы ухватились и за эту дарованную судьбою милость. Но чего заслуживала, в наших глазах, вероломная женщина, так обращавшаяся с равной себе, своей родственницей, своим другом!

Нас проводили к окну, где позволили остаться одним. Мы увидели, как она идет по дорожке. Но, Боже, как она переменилась и, несмотря на это, как была пленительна! Сырые покои подорвали ее здоровье: ее прекрасные руки лежали на плечах двух служанок, без помощи которых она не могла передвигаться. Бледное лицо, не утратившее былой красоты, несло на себе печать смирения. Ее царственной осанки не могло скрыть простое лиловое одеяние, а ее прекрасных волос — спускающееся на лоб покрывало, четки и крест были единственным украшением, но неподдельное благочестие и терпеливая покорность соединяли в ее облике святую и королеву, придавая ему неземное очарование. Наши чувства невозможно описать — так сильны они были, так стремительно сменяли друг друга: мы рыдали, бессвязно восклицали, бились о решетку окна, словно надеясь с помощью некой сверхъестественной силы сокрушить ее. Видеть свою мать так представлялось мне более непереносимым, чем не видеть вовсе. Слезы мешали смотреть на нее, но я боялась хоть на миг отвести взгляд, отдавшись на волю слез. Она проходила под окном, у которого мы стояли, и наши руки, протянутые в мольбе сквозь решетку, привлекли ее внимание. Взор ее дивных глаз, с их обычным выражением неземного спокойствия, обратился к нашему окну — я хотела заговорить, но язык не повиновался мне. Увы! Этот благословенный взгляд, исполненный доброты, был первым, последним и единственным, которым нас одарила мать. Когда она отвела глаза, душа моя осталась в ней; силы покинули меня, и в беспамятстве я склонилась на грудь сестры.

Подозрения такого рода сделали бы наши частые поездки туда опасными для моего супруга, но эта краткая сцена пробудила во мне чувства, хотя и менее сильные, чем любовь, однако не менее стойкие, и эти чувства отравляли для меня самые счастливые часы. Горькие слезы, оставлявшие след на щеке моего возлюбленного Лейстера, когда он с нежными словами прижимал меня к груди, одни только и выдавали мои мысли: я приносила меньший долг в жертву большему. Эллинор, моя милая Эллинор, была моим единственным советчиком. Мы проводили дни, строя тысячи планов и горько плача по вечерам, убеждаясь в их неисполнимости. Частое отсутствие моего мужа оставляло мне слишком большой досуг для этого печального занятия, но пылкая страсть побуждала его изыскивать любую возможность хоть самое малое время побыть со мною, и я трепетала при мысли, что эти беспрестанные поездки привлекут внимание Елизаветы, которая с некоторых пор была нездорова и тем более склонна замечать все проявления невнимания со стороны своего фаворита. Но лорд Лейстер никогда не терпел докучливого надзора, а порой позволял себе проявлять некоторые признаки холодности, делая это из самых великодушных побуждений, ибо моя жизнь в его отсутствие не имела иной радости, кроме надежды вновь свидеться с ним. Когда его не было, я в унынии бродила по комнатам, всюду встречая лишь роскошь и одиночество, но как только он появлялся, радость и музыка воцарялись в замке, каждая комната, казалось, обретала гостя, каждый слуга — предмет радостных и неусыпных забот. Свои частые отлучки милорд объяснял королеве страстью к охоте, что совсем не отвечало его поведению: он все время проводил в нашем обществе, почти не покидая замка. Понимая, что рано или поздно это непременно будет замечено, я научилась хорошо ездить верхом и часто просила его сопровождать нас из простой осмотрительности. Чтобы мы не слишком утомлялись, милорд обычно приказывал разбить в лесу шатер с угощением, и как-то утром на охоте, почувствовав себя дурно, я почти сразу отстала от погони и отправилась вместе с сестрой на поиски шатра в сопровождении охотника, который знал его местоположение так же плохо, как мы. В запутанном сплетении узких тропинок мы встретили всадника с многочисленной свитой. Чтобы освободить для нас путь, он приказал своим слугам вернуться, спешился, поклонился, сняв шляпу, и не надевал ее, пока мы не проследовали мимо. Обратившись к нашему провожатому, он спросил, где искать ему графа Лейстера. Не знаю отчего, вопрос этот встревожил меня, и я мгновенно обернулась, желая увидеть лицо этого человека. Лошадь моя при этом не замедлила шага, и я ударилась головой о нависшую над дорогой ветвь с такой силой, что поводья выпали у меня из рук и незнакомец едва успел подхватить меня. Я потеряла сознание. Кто-то из свиты отворил мне кровь, после чего я мгновенно пришла в себя, поддерживаемая незнакомцем, который сжимал мою руку гораздо сильнее, чем того могла потребовать озабоченность моим состоянием. В смущении и растерянности от всего происшедшего я тщетно попыталась высвободить руку и, чувствуя, как волосы спадают локонами мне на шею, оглянулась в поисках шляпы и увидела, что она все еще свисает с той ветви, о которую я ударилась. Невзирая на уговоры, я настояла на том, чтобы сесть в седло, и, через мгновение вернувшись к незнакомцу, принесла ему живейшую благодарность за столь любезную и своевременную помощь. Он ответил с таким изяществом и учтивостью, что у меня возникло сильнейшее желание узнать, кто он такой, но под внимательным взглядом, которым он меня провожал, я не сразу смогла удовлетворить свое любопытство. Чуть позже мой провожатый сообщил мне, что это племянник лорда Лейстера, сэр Филипп Сидней¹⁹. Его наружность отвечала тому приятному впечатлению, которое произвели на меня его манеры, и я лишь пожалела, что встретилась с ним при таких досадных обстоятельствах, которые, по-видимому, его глубоко поразили. Поглощенная этими мыслями, я, хотя и легла, не могла сомкнуть глаз, а внезапное появление в шатре моего супруга окончательно отогнало сон. С видом крайней досады и смятения, даже не справившись о моем самочувствии, он бросился в кресло подле меня и разразился сетованиями на жестокость судьбы. В безмерной тревоге я покинула постель и, упав перед ним на колени, стала умолять его открыть мне причину этих сетований.

— Матильда, — сказал он, устремив на меня пристальный взгляд, исполненный печали, — сюда едет королева.

Я помертвела при этих словах — только его объятия удержали меня, не дав упасть, только его ласки спасли меня от обморока.

— Я ее хорошо знаю, — продолжал он, — и имею все основания полагать, что нас предали. Само коварство ее приезда — без предуведомления — убеждает меня в том, что она заподозрила по меньшей мере некие чары, тайно удерживающие меня в Кенильворте. Я всегда намеревался, одинаково памятуя о своем обещании и своей безопасности, препроводить тебя в подобном случае в Убежище, но сейчас я опасаюсь того, какой вид это будет иметь как в глазах моих собственных слуг, так и в глазах спутников Сиднея: все они принадлежат к королевской свите и совершенно сражены твоей красотой. У нас есть одна-единственная возможность. Скажи, любовь моя, может ли твой Лейстер надеяться, что ради него ты поступишься и законной гордостью, и праведным негодованием? Снизойдешь ли ты до того, чтобы предстать перед Елизаветой в том смиренном обличии, в котором являлась до сей поры, и, забыв на время, что она — гонительница твоей семьи, согласишься ли видеть в ней лишь покровительницу твоего супруга?

— Я забуду все, — воскликнула я в порыве нежности, — все, что угрожает твоей безопасности и спокойствию. Для меня будет счастьем чем-то пожертвовать в доказательство своей любви, и я стану чем ты пожелаешь. Как дочь Марии я всей душой восстаю против Елизаветы, но как жена Лейстера я не должна иметь отличных от него желаний, а до этой тревожной минуты мне даже не приходилось проявить смирение.

— Что узы брака в сравнении с этой невидимой связью душ! — сказал мой супруг, прижимая меня к себе и смешивая свои слезы с моими. — Мне так тяжело уступить тебе в великодушии, что я едва могу совладать с желанием объявить тебя перед королевой хозяйкой этого дома и явить всему королевскому двору красоту своей жены, в ком вся моя гордость и радость.

То был драгоценный, ни с чем не сравнимый миг моей жизни, когда сердце мое раскрылось с наибольшей полнотой и встретило столь же щедрый и благородный отклик. Ах, сударыня, лорд Лейстер обладал редкостным умением управлять великодушной женой!

Те же мысли побудили и Эллинор дать свое согласие. Тот краткий час, что предшествовал появлению королевы, мы приучали к смирению свои глаза и сердца, чтобы негодование оскорбленных и гордость высоких родом не выдали нас. Опасаясь также, что сходство моих черт с обликом моей несчастной матери может привлечь внимание праздного наблюдателя, я постаралась одеться непохоже на нее и, распустив волосы так, чтобы пышные завитки спускались на лоб и на плечи, затейливо перевила их цветами. Потом, смешавшись с толпой поселян, почти не отличаясь от них нарядом, мы приготовились встречать королеву в главном холле, где, как и во внутреннем дворе, нам надлежало разбрасывать ароматные травы и цветы.

Еще не улеглась безумная суета, вызванная вестью о неожиданном посещении, как пушечный выстрел возвестил о приближении Елизаветы. Я ощутила легкую дурноту, руки и ноги отказывались повиноваться, глаза не видели перед собой дороги. Все мое существо содрогалось от ее присутствия, дух Нор-фолков гордо восстал во мне. По счастью, затерявшись в веселой толпе, я исполнила свою обязанность и удалилась, так ни разу и не взглянув ей в лицо. После долгой борьбы с собой я обрела некоторую долю спокойствия еще до того, как был подан обед, во время которого нам, как всегда, предстояло петь. Скрытая от взоров общества, я теперь имела возможность рассмотреть Елизавету. Она беседовала с Лейстером, стоящим за спинкой ее кресла. Хотя лицом Елизавета совсем не походила на свою прелестную мать, черты ее были правильны, глаза — необычайно малы, но взгляд их так быстр и ясен, что, казалось, схватывал все на лету. Кривизна стана лишала ее облик истинной величавости, и она пыталась восполнить этот недостаток своей крайней надменностью. С лица ее не сходила язвительная, саркастическая улыбка. Наряд отличался несообразной возрасту яркостью и пышностью. Я не могла избавиться от мысли, что, в глазах иностранцев, лишь усилиями советников поддерживается репутация королевы, способной, пренебрегая своими почтенными летами, выставлять напоказ обнаженную шею и носить пышные накладные волосы, причесанные так, как приличествует лишь совсем молодой девушке.

Однако при иных обстоятельствах зал являл бы собой чарующую картину. Он был украшен прекрасными статуями, убран шпалерами и пурпурными занавесями с золотой бахромой. Из высоких стрельчатых окон в готическом стиле открывался дивный вид на озеро, заполненное богато изукрашенными лодками. Огромная толпа королевских слуг и глубочайшая почтительность многочисленных вельмож были для меня зрелищем новым и невиданным. Я обводила взглядом гостей, пытаясь решить, может ли хоть один из них сравниться с Лейстером. Где, ах, где нашелся бы равный ему? Тайная тревога зажгла яркий румянец на его щеках, взгляд его выразительных глаз пронизывал занавес, скрывающий нас от общества. Обед завершился, и заиграла музыка. После того как были исполнены обычные пьесы, в наступившей тишине зазвучал мой голос и лютня моей сестры. Изумление охватило присутствующих, и все глаза устремились туда же, куда смотрел лорд Лейстер. Королева перестала чистить персик и с чрезвычайной живостью разговаривала с Сиднеем, который отвечал ей с одушевлением, показывавшим, что предмет разговора близок его сердцу. Едва я закончила песню, занавес был отдернут в сторону, как я узнала впоследствии, услужливым Сиднеем по приказанию королевы, и мы предстали перед взорами всего королевского двора. Ошеломленная, я выронила ноты, а Эллинор с очаровательной скромностью склонилась над своей лютней. Многочисленные восторженные восклицания вельмож польстили бы нашему тщеславию, если бы мы не слышали многократно, что для придворных все что угодно может стать чудом на час. Этот роковой миг стал решающим в моей жизни — он пробудил опасные подозрения в душе Елизаветы, безмерную тревогу — в сердце человека, в ком была вся моя жизнь, а в сердце другого человека — страсть, истребить которую смогла лишь холодная рука смерти. Я говорю о любезном Сиднее, который, в восхищении от того, что девушка, очаровавшая королевский двор, оказалась той, чьи черты неизгладимо врезались ему в память, всецело и пылко отдался своей склонности.

Как только самообладание вернулось ко мне, я стала пристально наблюдать за королевой. После того как обнаружилось наше присутствие, она сидела, погрузившись в глубокое раздумье, время от времени внимательно всматриваясь в нас, а затем с живостью устремляя пытливый взгляд на Лейстера. Я всеми силами старалась спокойно встречать направленный на меня испытующий взор, но всякий раз само усилие выдавало меня и предательский румянец заливал лицо, когда ее внимание обращалось ко мне. Безразличие, проявленное королевой к музыке, заставило восторженные восклицания смолкнуть, и вскоре нам было позволено удалиться. Сидней, принесший эту весть, горячо извинялся за то, что невольно смутил нас, сделав предметом всеобщего внимания. Он навсегда дал мне повод горько жалеть о проявленной им чрезмерной услужливости, хотя и был вынужден к этому приказанием своей повелительницы; однако ненавидеть Сиднея было немыслимо. Высокое благородство и мужество сочетались в нем с утонченным изяществом и спокойным нравом, над которым не властны были любые жизненные невзгоды. Да, любезный Сидней, эту справедливую дань приносит Матильда твоим достоинствам: из всех ее несчастий больнее всего ее ранит то, что она сделалась несчастьем для тебя! Наше, на посторонний взгляд, зависимое положение ни разу не побудило сэра Филиппа отказать нам в той почтительности, которая у человека достойного неотделима от самоуважения. Она соединялась с вежливостью, всегда приличествующей по отношению к женщине, с волнующим поклонением, которое возвышает предмет его. Всякий муж, менее боготворимый, чем лорд Лейстер, имел бы основания страшиться такого соперника.

Лишь в ночные часы могли мы теперь обмениваться мыслями, и с болью в сердце я видела, что душевное спокойствие моего супруга разрушено королевским посещением. Сердечная угнетенность, объяснить которую он был не в силах, наполняла собою эти часы, и, вместо того чтобы употребить их на создание какого-нибудь разумного плана, мы проводили их в молчании, вздохах и слезах, сменивших нашу былую взаимную нежность.

Елизавета, вопреки возрасту и здравому смыслу, тешилась романтическими пристрастиями, не совместимыми ни с тем, ни с другим. Не довольствуясь своим поистине недосягаемо высоким положением, она притязала на богоподобное величие, каким наделяла ее поэтическая лесть. Во время своего пребывания в замке она пожелала именоваться Девой Озера, и ни единая малость из того, что могли изобрести искусство и приобрести богатство, не была упущена при устройстве разнообразных празднеств. Лодка в форме раковины с троном посредине перевозила королеву на остров, где я, в толпе других девушек, одетых нереидами, встречала ее. Мы вели ее в грот, убранный морскими раковинами и зеркалами, и в корзиночках, сплетенных из водорослей, подносили ей кораллы, жемчуг, янтарь и другие драгоценные дары моря, а вокруг звучали громогласные славословия, столь вычурные и неоправданные, что мы с трудом удерживали улыбки при виде того, с какой глубокой серьезностью она их выслушивает.

Я с удивлением видела, как страшится лорд Лейстер того, что взгляд любого равнодушного наблюдателя может проникнуть в тайну, разгадка которой представляла интерес лишь для Елизаветы. Такова слабость, свойственная многим, — направлять внимание и заботы лишь на предметы малозначительные, тогда как самые важные и главные застают нас врасплох. Я же, напротив, во всякую минуту ощущала себя под недобрым и пристальным оком непреклонной, всевластной соперницы. Все дамы двора, якобы желая сблизиться со мной и Эллинор, постоянно пытались дознаться, каково наше истинное положение, и чувствуя сама, как робки и несвязны наши ответы, я испытывала безграничный ужас перед их повелительницей. С нас, ничтожных прислужниц во всех ее увеселениях, она ни на миг не спускала глаз и, даже не давая себе труда вымолвить слово, казалось, подстрекала нас к ропоту своими бесконечными прихотями. В такие минуты любовь, стыд и самые мрачные опасения, отражаясь в лице лорда Лейстера, говорили языком, понятным во всех странах, и Елизавета, уверясь, вне всяких сомнений, что здесь что-то кроется, как-то раз оставила свиту в одном конце галереи и удалилась в другой с моим супругом, чтобы, как я мгновенно предположила, учинить ему допрос. Судьба моей матери вновь со всей яркостью представилась мне. «Ах, зачем, — подумалось мне, — покинула я счастливое уединение, в которое она меня поместила? Я только сгубила предмет моей сердечной привязанности и предала себя в руки неумолимой гонительницы, которая может теперь сделать свое злое дело, даже не возбудив ничьих подозрений». Не замечая окружающей меня веселой толпы придворных, я наблюдала, как мой супруг отвечает на ее нетерпеливые расспросы с видом нерешительным и беспокойным. Разговаривая, он не отрывал от меня глаз с тревожным выражением человека, стремящегося взглядом передать то, что не надеется дать вам понять иным способом. Дабы не совершить какой-нибудь ошибки, я хотела удалиться, как вдруг, возвысив голос, лорд Лейстер направился к нам.

— Слушайте и запоминайте, что я стану говорить, — прошептал он, подводя меня и сестру к сидящей поодаль королеве. — Я более удивлю этих молодых девушек, — продолжал он громким голосом, — известием об их происхождении, чем удивил я Ваше Величество. Нет нужды сообщать им изложенные мною причины, по которым оно хранилось в тайне. Для них будет довольно чести и радости узнать, что они — дочери дома Дадли и пользуются милостивым покровительством своей повелительницы.

Видя, что он преклоняет колено, мы, всей душой противясь этому, последовали его примеру и поцеловали роковую руку, величественным жестом протянутую нам. Королева объявила, что делает нас своими фрейлинами, включает в свиту и завтра утром забирает с собою в Лондон. Лорд Лейстер, довольный тем, что сумел уклониться от всех ее подозрений, даже не догадывался, какую ловушку расставил для своего сердца, отдав нас в руки Елизаветы, чья непревзойденная хитрость подсказала ей, выразив доверие к его невероятному вымыслу, воспользоваться им, чтобы разлучить нас, чего она не смогла бы добиться никаким иным способом.

Лишь в час отдыха лорд Лейстер смог вполне открыться мне. Из рассказа я поняла, что Елизавета столь решительно приступила к нему с расспросами, убежденная в превосходстве нашего истинного положения над занимаемым, что он не мог надеяться избавить нас от жесточайших унижений иначе, чем сделав ей ложное признание. Его осенила мысль, что его брат, лорд Гилфорд, мог жениться на леди Джейн Грей²⁰ за год до того, как два герцога²¹ сочли благоразумным обнародовать свой политический союз. Тогда, как сообщил Лейстер королеве, несчастная леди Джейн и подарила жизнь нам обеим. Те же политические соображения побудили семью Суффолк скрывать это обстоятельство до той поры, пока новая династия не утвердится на троне. Когда же эта надежда рухнула, наше существование из осторожности продолжали сохранять в тайне. Тайна эта теперь сокрыта лишь в его груди, откуда — порукой в том его преданность Елизавете — ничто ее не исторгнет. И если королева все еще желает оказывать нам покровительство, то благоразумнее будет дать нам понять, что мы — его собственные внебрачные дочери. На все это Елизавета отвечала немногословно, но, предоставив ему действовать по своему усмотрению, настояла лишь на том, что забирает нас.

Ее поведение тотчас убедило меня в том, что она ни на миг не поверила этому вымыслу, приписывающему нам почти такую же близость к трону, хотя и по другой ветви, какой мы обладали в действительности. Разве могла бы она, себялюбивая и завистливая, не потребовать, чтобы ей были представлены даты, факты, подтверждения и свидетели? Разве не обрекла бы она нас на судьбу леди Кэтрин, законной наследницы дома Суффолков, которую, варварски, не по-женски воспользовавшись своей властью, она оторвала, в расцвете юности, от самых близких и священных человеческих привязанностей и обрекла на одиночество и заточение только за то, что та осмелилась стать женой и матерью? Иначе говоря, разве не обрушила бы она на нас всю ярость своего нрава, если бы не задумала расправиться с нами более верным и незаметным способом?

Не желая ни единым своим предположением усилить горечь этой минуты, я бросилась в объятия супруга, молча прижала его к своему сердцу и вознесла мысленно мольбу к Господу, который один только и мог защитить нас. Никакие слова не сумели бы так тронуть сердце лорда Лейстера, как тронул его мой поступок. Он стал обвинять себя в том, что по низкому малодушию заботился лишь о своей безопасности, и нам с сестрой пришлось многократно уверять его, что он действовал в высшей степени благоразумно, и только так удалось примирить его с самим собой.

— Не правда ли, — вопрошал он, — моя Матильда знает, как тяжко пострадал я сам, лишаясь счастья ее общества? Разве мог я забыть, что не осмелюсь более радовать свой взор созерцанием ее красоты? Разве мог я забыть, что все остальные мужчины теперь вольны обожать ее, что ее счастье не более подвластно Елизавете, чем мое — ей самой? Не знай я, что королева охотно покарала бы весь свой пол безбрачием, на которое обрекает себя, я опасался бы, что она станет покровительствовать замыслам Сиднея, но ее страшит возможность новых притязаний на корону, и потому его страсть станет предметом мучений лишь для меня одного. Сжалься же надо мной, — продолжал он, — и неизменной холодностью отвечай его дерзким надеждам. Как скорблю я о том, что и прелестную Эллинор судьба ввергает в бедствия, не дав ей даже тех утешений, что тебе! Но я надеюсь на ее благородное сердце, надеюсь, что, по своему выбору и из преданности тебе вступив в этот мир, она сумеет терпением и осмотрительностью оградить себя от его зла. Нам не скоро придется беседовать вновь, позвольте же предостеречь вас обеих: никого не дарите своим доверием, дорожите дружбой с леди Пемброк и ни на миг не забывайте, что на вас постоянно устремлен взор надменной, ревнивой и мстительной повелительницы.

Излишнее предостережение! Могла ли дочь Стюартов перестать страшиться Елизаветы и ненавидеть ее? Могла ли жена, зная, что жизнь любимого мужа зависит от ее осторожности, осмелиться обнаружить свою любовь?

Обреченная жить в миру, я вступила в него с предчувствиями столь же печальными, сколь печальна была моя последующая судьба. Не смея даже взглядом выразить свое горе, я рассталась с гостеприимным домом, где опрометчиво надеялась провести долгие несказанно счастливые годы. Я отправлялась в путь без моего супруга и испытывала все терзания любви и разлуки. «Ах, как неразумны эти бедняки, что взирают на нас с таким восторженным изумлением! — мысленно восклицала я, когда мы проезжали лежащие на пути города. — Знали бы вы, какое разбитое сердце облекает этот роскошный наряд! Знали бы вы мучительную тяжесть цепей, обвивших это сердце, страдание, что красит румянцем губительной красоты мое лицо, — как благословляли бы вы милосердного Творца, даровавшего вам покой и неведение!»

Принятые, признанные и окруженные восхищением при дворе, мы вскоре стали привычными фигурами в свите Елизаветы, и нашему рабству не виделось конца, пока она жива. Одним из величайших несчастий для меня было то, что я навлекла на свою Эллинор это бедствие, сносить которое ей помогала лишь любовь ко мне. По необъяснимому капризу Елизавета, чей взор всегда был подозрителен, а сердце недоверчиво, избрала своей жертвой Эллинор, которая в молчаливом негодовании вытерпела от нее сотни необузданных выходок.

Предположение лорда Лейстера не оправдалось — для меня было очевидно, что королева поощряет любого претендента на мою руку или руку моей сестры с несомненной целью: раскрыть тайну, присутствие которой она с легкостью распознала в его притворном признании. Страсть сэра Филиппа была мне истинным мучением, и я видела, что вся моя суровость не в силах истребить надежды, которым покровительствует королева, а высказанная лордом Лейстером уверенность, казалось, теряла силу по мере того, как мне становилось труднее разделять ее.

Прекрасная леди Пемброк дарила особым расположением Эллинор, а Роз Сесил, вторая дочь лорда Бэрли, выказывала безграничную дружескую привязанность ко мне. Я так глубоко чтила волю своего супруга, что не отвечала ей тем же, пока со временем не убедилась, что она неспособна на предательство и обман. Как мы, она была новым человеком при дворе. Ее растила и воспитывала мать, питавшая отвращение к придворной жизни, а после смерти матери забота о ней перешла к честолюбивому отцу, который льстил себя надеждой, что ее красота привлечет завидного жениха, прежде чем она отважится сделать собственный выбор. Он не ошибся в первой части своего предположения: нежный расцвет ее ума и красоты покорил множество сердец, но, хотя во всем остальном Роз была сама покорность, в вопросе о замужестве она отказывалась повиноваться даже королеве, заслужив тем самым ее ненависть. Мы обе могли бы оплакивать это печальное сходство наших судеб, и при той искренности, которой отличается юность, мне нелегко было удержаться от жалоб. В силу своего положения при дворе и склада характера мы обе высоко ценили дружбу леди Арундел, старшей сестры сэра Филиппа, которая уже давно удалилась от королевского двора и поселилась в одном из поместий брата на берегу Темзы после того, как был заключен в тюрьму ее муж. Лишенная блеска своей более красивой и удачливой сестры, леди Арундел обладала душевной силой и стойкостью, которая сделала бы честь римлянке. С детства любимая Елизаветой, она могла бы остаться в милости и тогда, когда муж ее пал жертвой королевского гнева, но она неуклонно настаивала на том, чтобы разделить с ним заточение; когда же, в скором времени, тюрьма сделалась его могилой, она удалилась от света в благородной бедности и своим небольшим доходом была обязана лишь щедрости брата. Так в безгрешном и достойном вдовстве проходили дни этой прекрасной женщины, которая теперь наслаждалась самой большой радостью, доступной человеку, — радостью быть окруженной друзьями, привлечь которых она могла единственно своими достоинствами.

В те дни разразился гнев Филиппа Второго Испанского²² и им были заняты помыслы всех вокруг, в особенности королевы, для которой сердечные дела всегда были заботой второстепенной, и я стала надеяться, что лорд Лейстер воспользуется этим обстоятельством, чтобы найти возможность для наших будущих встреч и хоть немного облегчить для меня невыносимое бремя постоянного притворства. И тут, в довершение своих несчастий, я увидела, что тот, ради кого я отказалась от всех прав, даваемых моим полом и происхождением, тот, кому принадлежала душа моя, взирает на меня с холодностью и пренебрежением. Я заглянула в глубину своего сердца и там не нашла ничего, за что могла бы упрекнуть себя, но, увы, сознание своей правоты не могло вернуть мне покоя. Меня начала страшить мысль, что его утоленная страсть уступила место честолюбию, что, видя во мне единственную преграду между собой и Елизаветой (которая становилась к нему все благосклоннее), он в тщеславии своем сожалеет, что позволил мне стать такой преградой. Хотя королева всегда обращалась со мной много лучше, чем с моей сестрой, считая Эллинор любимицей Лейстера, я возненавидела ее вдвое сильнее прежнего, так как в ней видела причину его переменившихся чувств ко мне. И все же, хотя неудовольствие лорда Лейстера выражалось явно, оно не проистекало от равнодушия: старательно избегая разговоров со мной, он при этом неотступно следил за моим поведением, он всегда был в поле моего зрения — и всегда недосягаем. Нетрудно было догадаться, что он ревнует меня. Увы, подозрения

быстро находят повод, которого ищут. Румянец, вспыхивающий на моем лице, смущение и замешательство, когда кто-нибудь из предполагаемых поклонников обращался ко мне, подтверждали его злосчастное предубеждение, а невозможность оправдаться доводила меня до отчаяния. Вскоре судьба не преминула обрушить на меня новое несчастье.

Прелестная Роз Сесил, чье дружеское расположение ко мне я уже упоминала, своей горячей привязанностью постепенно завоевала мое ответное чувство. Разговоры с нею о лорде Лейстере были для меня отрадой, и потому я не сразу заметила, что для нее они представляют такой же неиссякаемый интерес, как для меня, но ее пылкая готовность вновь и вновь возвращаться к этой теме, когда меня глубокая печаль заставляла обходить молчанием его имя, наконец открыла мне глаза. Я стала наблюдать за ней более пристально и увидела, как, побуждаемая своей привязанностью, она стремится неизменно быть подле лорда Лейстера, как румянец и бурное волнение при всяком его обращении к ней безошибочно выдают ее тайную сердечную склонность. Есть жены, которые воспользовались бы возможностью дать ей суровую отповедь, но она была так невинна, что я не могла и не считала достойным в чем бы то ни было ее подозревать. Раз вечером под влиянием почудившегося ей пренебрежения, непереносимого для ее тонкой натуры, она дала волю слезам и во всем открылась мне. Она говорила, что тщетно возраст и обстоятельства разделяют ее с лордом Лейстером: ей больше радости в том, чтобы молчаливо восхищаться им, чем быть предметом восхищения всего мира.

— Ах, сударыня! — горячо воскликнула она. — Какое это варварство — наследственная вражда! Постарайтесь для меня, моя дорогая Матильда, убедите милорда отказаться от столь нелепого предрассудка. Поверьте, ваша услуга удвоит привязанность, которая вызвана равно присущими вам достоинствами и вашей принадлежностью к этой семье.

И эта просьба была обращена к жене! К жене, сказала я? Увы, к любящей женщине, безумно, безмерно любящей! Она обняла меня и скрыла свои слезы и свое смятение на моей груди, в которой бушевала мука еще более непереносимая. Пораженная в самое сердце ее невинностью и постигшей ее печальной участью, я осыпала ее ласками и проливала над ней слезы, как мать над ребенком. У меня было довольно времени, чтобы обдумать ответ, и я сказала, что в моих силах — лишь пожалеть ее, ибо для всех очевидно, как мало мое влияние на милорда. Я ласково пыталась дать ей понять всю безнадежность ее нежных чувств к лорду Лейстеру, столь явно отличаемому королевой, что его брак с любой другой женщиной маловероятен, не говоря уже об их большой разнице в летах.

Она отвечала, что, часто обдумывая это, разрешила для себя все затруднения. Королева более озабочена войной, чем браком, и если лорд Лейстер отдаст должное ее любящему сердцу, он безусловно не сочтет ее юность недостатком.

Словом, я видела, что она твердо решила верить в то, чего ей желалось. Я не возвращалась более к этому разговору, но с бесконечной грустью наблюдала, как эта прелестная девушка всей душой отдается страсти, по столь многим причинам безнадежной. Королева недолго оставалась в неведении, и несчастная Роз обнаружила, что о ее любви известно всем вокруг, кроме того, к кому она обращена, он же выказывал ей холодность, граничащую с неприязнью. В своих горестях она неизменно искала сочувствия у меня, и нередко я давала ей то утешение, которое не в силах была найти для себя.

В виду столь значительного события, как ожидаемое испанское вторжение, вся Англия готовилась взять в руки оружие, и лорд Лейстер как главнокомандующий уже отбыл к войскам. Я простилась с ним вместе со всем королевским двором, не имея возможности сказать ни единого слова, которое могло бы принести ему или мне душевный покой. Тягость моего положения сделалась непереносимой, когда опасения за жизнь и безопасность супруга прибавились ко всем прочим опасениям, и я решилась объясниться с ним невзирая на последствия. Власть над моими поступками, естественно проистекающая из моей любви и его преимущества в летах, была в присутствии лорда Лейстера неоспорима, но исчезла вместе с ним. Гордость моя наконец склонилась перед долгом, и в своем письме я молила его позволить мне узнать, в чем заключается моя невольная вина, и искупить ее, пока не поздно мне вернуть любовь, без которой я не мыслю своего существования. Я заклинала его помнить, что в нем вся моя жизнь, и, если он и далее будет лишать меня своего доверия, я принуждена буду заключить, что он раскаивается в том, что некогда почтил меня им, и тогда я оставлю всякую заботу о той, которая более не представляет для меня никакой ценности, ибо перестала быть дорога ему.

При столь неопределенных выражениях, как мне казалось, письмо, даже если его перехватят, не будет иметь тяжких последствий. Пока я раздумывала, как отправить свое послание, сэр Филипп Сидней испросил позволения проститься со мной перед отъездом. Какие страдания ни доставляла мне его любовь, я не могла относиться к нему иначе, чем с большим уважением. Для меня не представило труда встретиться с ним наедине. Его заботам я поручила свое письмо в убеждении, что ему я могла бы доверить и всю правду. Он же, в восторге от малейшего знака моего доверия, пообещал мне все, что обычно обещают влюбленные.

Едва он уехал, как мне подумалось, что такой посланец может оставить лорда Лейстера равнодушным к содержанию письма, орошенного моими слезами. Увы, раз вступив в лабиринт предположений, охраняемый роковым стражем — ревностью, выбраться из него почти невозможно. Судьба не оставила мне иной отрады, кроме ласковых утешений Эллинор: не будь ее, моя печаль перешла бы в недуг, но в часы отдыха (мы помещались в одном покое) она не жалела сил, чтобы успокоить и ободрить меня. Несравненная сестра моя! Какой душой ты обладала! О, почему лишь слезами могу я воздать должное твоему безграничному великодушию?

Наконец лорд Брук прибыл гонцом из лагеря и при первой возможности вручил мне письмо милорда. Он писал, что я нашла средство превратить обвинителя в виновного, и умолял простить его недостойную ревность, которая сама себе служит наказанием. Моя полная покорность приказаниям королевы и то явное удовольствие, которое я получала от бесед с его племянником, отравляли каждую минуту его жизни с тех пор, как я появилась при дворе. Разносторонние таланты сэра Филиппа, одинаковый со мною возраст, благородство характера делали его опасным соперником. «Во мне нет низменной ревности, не желающей ни с кем делить твое общество, — продолжал он. — Нет, Матильда, лишь сердцем твоим я хочу владеть безраздельно. И как ни тяжка была бы для меня потеря, я не хочу удерживать тебя дольше, чем ты сама того пожелаешь. В том мучительном положении, в котором мы оказались, и меньшего довольно, чтобы встревожить сердце, столь жестоко пострадавшее за свою прямоту. Однако чувство справедливости не позволяло мне считать твоей виной то, что было нашим общим несчастьем, и я решил схоронить в груди своей все убийственные предположения и не мучить тебя более из-за страсти, которую, оставаясь к ней холодна, ты не осмеливалась решительно отвергнуть. Но то, что грубый и пошлый ум побудило бы к ревности, во мне с корнем вырвало эту слабость, ибо ничто, кроме безупречной невинности, не смогло бы подсказать тебе избрать моего предполагаемого соперника послом твоей любви. Истина и доверие озарили своим светом мои смятенные чувства, любовь дышит в каждой бесценной строке. Чем, чем искуплю я перед тобой свою несправедливость? Я не могу долее жить, пока не склонюсь смиренно к твоим ногам и не получу прощения, которое, боюсь, никогда не сумею заслужить. Я наконец решил довериться леди Арундел — несчастье и жизненный опыт, несомненно, научили ее хранить тайны. Ее дом — единственное известное мне уединенное жилище, куда тебе можно приезжать без опасений. Скажись больной, и королева не заподозрит в просьбе удалиться на некоторое время в дом моей племянницы ничего, кроме очевидного желания укрыться от утомительной суеты тревожного времени. Я предупрежу леди Арундел, чтобы она готова была принять тебя, и сам, как только мои обстоятельства позволят, поспешу к тебе, чтобы оживить твое одиночество. О, любовь моя, — так заканчивалось письмо, — кто смог бы вынести муку сомнений, не будь таким блаженством миг примирения?»

И он воистину был блаженством! Все радости моей жизни померкли перед этой минутой. Я словно ступала по воздуху, и мне стоило немалого труда сохранять вялый и болезненный вид. Елизавета, которую болезни раздражали, поскольку сама она не была им подвержена, легко согласилась на то, чтобы я провела месяц у леди Арундел, и та встретила меня с большой радостью. Я поняла, что ей известно лишь о нашем браке и что мой супруг умолчал о тайне моего рождения. Леди Арундел отвела мне великолепные апартаменты, которые замыкал салон, выходивший окнами на Темзу. Эта комната благородных пропорций была украшена бесценными живописными полотнами, иные из которых были незаконченны, и некий известный художник часто посещал дом для работы над ними. Этому человеку леди Арундел поручила написать мой портрет, с тем чтобы мне легче было коротать время в отсутствие милорда и чтобы приготовить для него приятный сюрприз. Как-то раз в красочном наряде, выбранном для этой цели, я ожидала в салоне. Я слышала, как вошел художник, но каково же было мое изумление, когда в следующую минуту я увидела его у своих ног! Возмущенная, я обернулась к нему. О, боги! То был мой супруг, мой Лейстер, неузнаваемый в этом наряде, в котором он, по уговору с леди Арундел, решил приходить вместо живописца всякий раз, как сможет, не рискуя чрезмерно, навестить нас. От него мы узнали чрезвычайно важную новость: Небеса выступили на стороне Елизаветы против Армады²³ и принесли ей победу, которая едва ли оказалась бы под силу ее флоту. При этом известии, означавшем, что лорд Лейстер в безопасности, мое сердце исполнилось ликования; когда же восторг любви слился с радостью прощения, я почувствовала, что более мне ничего не нужно от жизни.

Теперь я уже научилась предупреждать подозрения, и так как сэр Филипп, в восторге от того, что может видеться со мной вне холодных условностей придворного круга, стал почти ежедневным гостем, я решила положить конец его надеждам, даже если придется частично посвятить его в тайну. Порой мне было до слез грустно видеть, как он гонится за призраком и впустую тратит золотые годы юности. О Сидней, ты был достоин лучшего жребия, и я была бы поистине несчастна, если бы в том, что он стал горек, видела свою вину, но нет — я чтила и уважала тебя, восхищалась тобой. Скажу более: если бы сердце мое уже не было отдано другому, оно принадлежало бы тебе — тебе, кого любили столь многие женщины, к кому ни одна никогда не питала ненависти.

Приняв свое решение, я как-то раз позволила ему сопровождать меня на террасу. Обрадованный этим знаком расположения, он развлекал меня приятными и забавными шутками. Ах, есть ли на свете более мучительное чувство, чем то, что испытывают благородные сердца, когда волею судьбы вынуждены ранить друг друга? Я размыкала губы, правдивая речь готова была сорваться с них, но лишь когда сам он ласково призвал меня дополнить словами столь выразительные взгляды и поверить ему те чувства, что я пытаюсь утаить, я наконец заговорила:

— Увы, сэр Филипп! Я вынуждена сказать вам, что ваши достоинства и ваша привязанность, волею обстоятельств, стали моим единственным несчастьем.

— Что говорите вы, сударыня? — воскликнул он. — Возможно ли это?

— Это — мучительная правда, высказать которую меня заставляет лишь глубочайшее уважение к вам. Я сознаю все могущество Елизаветы, но, уверяю вас, я не принадлежу к тем, кто способен ей подчиниться.

— Ей подчиниться! — переспросил он. — Неужели прелестная Матильда так мало знает меня, что может вообразить, будто я согласился бы счастьем ее руки быть обязанным королевскому повелению? Нет, сударыня, на таких условиях Сидней, с гордостью могу сказать вам, не принял бы даже эту прекрасную руку. Пока моя страсть была лишь моим несчастьем, я считал себя вправе свободно отдаваться ей, но с той минуты, как она становится несчастьем для вас, гордость, честь, чувства повелевают ей навсегда умолкнуть. И все же, — добавил он голосом, проникающим в душу, — сердце мое хранит надежду узнать, какой злой рок наносит ему эту рану.

— Любовью, которую вы ко мне питаете, честью, которая руководит вами в отношениях со всеми людьми, — воскликнула я, сжимая его руку, — заклинаю вас не пытаться проникнуть в тайну, открыть которую я вам не вправе... Будь я...

— Будь вы... Ах, прелестная, великодушная, чистосердечная Матильда, нет, я ни за что не стану допытываться о том, что вы считаете необходимым хранить в тайне. Если суровая судьба лишает мои юные годы единственной радости и надежды... И все же, быть может, время?.. Я не заметил бы и прихода старости, если бы вы только позволили мне хоть немного надеяться.

— Почему, почему, — горестно восклицала я, обливаясь слезами, — лишена я права довериться вполне сердцу столь благородному! Но поверьте, сэр Филипп, никакое время не сможет соединить нас иными узами, чем узы взаимного уважения, а они с каждым днем будут становиться все крепче.

— Мне кажется, я понимаю вас, — сказал он, глядя мне в глаза с печалью и твердостью. — Как могу я допустить, чтобы на вас обрушился необузданный гнев королевы? Нет, если уж я никогда... если одно только уважение может связывать нас... — Он умолк и, опустившись на колени, поцеловал одну за другой мои руки, словно прощаясь со мной навсегда. — Когда мы свидимся вновь, я... хотя сердце мое разрывается при этой мысли — когда мы свидимся вновь, я смогу считать себя достойным вашего уважения.

Он поднялся с колен и, оставив меня, направился к ожидавшей его барке с видом печальным и нерешительным, то и дело оборачиваясь, будто готов был в любой миг вернуться и отречься от своего решения. Когда барка, унося его, легко заскользила по воде к Лондону, я дала волю слезам, которые до тех пор сдерживала огромными усилиями.

Следующий вечер лорд Лейстер обещал провести у нас. Он приехал в довольном расположении духа, которое я не могла не разделить, хотя и не знала, чем оно вызвано.

— Как полагаться на постоянство влюбленных, — сказал с веселой улыбкой, — если даже чары моей Матильды не помогли ей сохранить привязанность моего племянника? Он испросил у королевы согласие на брак с мисс Уолсингем. Вам известно о ее любви к нему, но его внезапная взаимность поражает всех, кто знает их обоих. Елизавета назвала это дурацкой причудой, но она не хочет оскорбить сэра Фрэнсиса, отказав в своем согласии, и, хоть ей не по душе этот брак, свадьба состоится через несколько дней, а моя Матильда приглашена присутствовать при торжестве своей соперницы.

«О нет, — могла бы ответить ему, если бы его ревность не научила меня осторожности. — У твоей Матильды свой повод для торжества». Увы, лишь теперь мне стали понятны прощальные слова Сиднея. Слезы переполняли мое сердце. В них смешались все мыслимые чувства, кроме любви, и были они так сильны, переплелись так неразличимо, что я сама не понимала, не участвует ли любовь в высоком торжестве этой минуты.

Мой супруг настойчиво побуждал меня вернуться ко двору еще до свадебных торжеств и даже сообщил там о моем предстоящем возвращении — это я поняла из коротенькой приписки к официальному приглашению, посланному мне и леди Арундел. «Ах, сударыня, — написал сэр Филипп в постскриптуме, — правда ли, что вы вернетесь еще до того, как совершится мое жертвоприношение?»

— Нет, не вернусь, — вздохнула я, прочитав записку. — Далее этой черты супружеские обязательства не простираются и человеческая природа вновь обретает свои права.

* * *

Страх, что отлучки лорда Лейстера вновь привлекут назойливое внимание его недругов, победил наконец мое нежелание возвращаться ко двору. Я видела, как, пренебрегая опасностью, он все чаще бывал склонен потворствовать своим желаниям. Поначалу он решался уделять мне и леди Арундел лишь несколько вечерних часов, спустя некоторое время он стал приезжать позже и оставаться на ночлег, потом, ссылаясь на опасение скомпрометировать таким образом одну из нас, стал проводить с нами целые дни. «О Лейстер, — часто думала я, истощив все свое красноречие в тщетной попытке отослать его прочь от себя. — Надо ли удивляться, что тайна твоего прошлого брака была раскрыта? И что былой гнев Елизаветы в сравнении с тем, который овладел бы ею, проникни она до конца в нашу тайну?» Я обратилась к Эллинор, умоляя ее прислать известие, что мое отсутствие замечено при дворе, и наконец вернулась, вновь добровольно жертвуя собой.

При виде сэра Филиппа мои черты выразили лишь печальное и безмолвное восхищение. Он вздохнул в ответ на поздравление, которого приличие требовало от меня и которое его невеста приняла с видом холодным и презрительным. С постоянным выражением любопытства и недоброжелательности, которое ей было свойственно от природы, мисс Уолсингем сочетала надменный, вспыльчивый и сварливый нрав. Ее страстная привязанность к сэру Филиппу до поры подавляла или заслоняла во всем, что касалось его, эти недостатки. Чувство это не было тайной для сэра Филиппа, так как очень часто давало пищу для всевозможных шутливых намеков, и, видя, что его желание несбыточно, он тут же великодушно решил покориться ее выбору. Никто не мог усомниться в его побуждениях, так как всем было известно, что она бесприданница, и все понимали, что в ее власти стать самой счастливой женщиной при дворе... Увы, это было не в ее натуре: вместо того чтобы покорить его сердце, молчаливо снисходя к присущим ему маленьким слабостям, она докучала мужу назойливыми ласками, а, когда дела или скука гнали его из дому, в его отсутствие копила и разжигала в себе гнев и возмущение, которые потом не упускала случая обрушить на него. Он не мог склонить свой благородный ум к мелочному торжеству над умом пошлым и низменным, равно не мог он ввести свою жизнь в узкую колею представлений и правил, которые эта женщина стремилась навязать ему. Потому единственным выходом виделась ему дорога славы. Он ходатайствовал о разрешении отправиться во Флисининген²⁴.

О, прости мне, возлюбленный Лейстер, горькие слезы, что я столь часто лью об отважном Сиднее. Ах, отчего, отчего не выбрал он сестру мою? Она была свободна. Ее рука, ее сердце, ее несравненные качества были достойны его. Она увенчала бы счастьем его дни и честью его могилу. Увы, в нашей жалкой человеческой гордыне мы стремимся переделать по-своему различия, установленные природой, и дерзаем противопоставить свои ограниченные способности всеведению Творца.

Новые волнения в Нидерландах вынуждали лорда Лейстера как главнокомандующего отправиться туда одновременно с племянником. Я провожала их обоих с нежеланием столь сильным, что оно граничило с предвестием беды. Великодушному Сиднею были понятны моя молчаливость, мое смятение чувств, мои желания.

— Положитесь на мою заботу, положитесь на мою честь, — сказал он при расставании, — и верьте: скорее грудь моя станет холодна, как земля, что скроет ее, чем в той, другой груди отзовется единая рана, таимая сердцем прекрасной Матильды. О, позвольте мне восславить мудрость Провидения! Если среди всех ударов, обрушенных на меня судьбой и собственным безрассудством, я все еще с сожалением произношу прощальные слова, что пришлось бы мне испытать, будь я вашим избранником? Но к чему огорчаю я подобным напоминанием ту, кого боготворю? Пусть же драгоценные слезы, что сверкают на ваших щеках, будут об одном лишь Сиднее!

И они были об одном лишь Сиднее! Печальное предчувствие усиливало муку прощания; оно говорило мне, что мы не увидимся более. Не моему слабому перу описывать героическую смерть сэра Филиппа Сиднея²⁵ — благороднейшие исполнили эту задачу. Даже зависть и недоброжелательство роняли невольные слезы, дружба изнемогала от безысходных стенаний. Моя скорбь не знала границ и, похоронив с ним ту причину, по которой прежде я таила свое глубочайшее уважение к нему, теперь я оплакивала сэра Филиппа как любимого брата, отчего укрепилась в своей тайной ненависти ко мне его жена — неразумная женщина, она ревновала меня даже к печальному праву скорбеть о нем.

Беспокойство о лорде Лейстере, с новой силой всколыхнувшееся после этого события, вскоре отступило перед более насущной тревогой. Напрасно я приписывала постоянное недомогание своему горю. Время подтвердило то опасение, что не раз посещало меня, начиная с отъезда милорда. Я убедилась с полной несомненностью, что безоглядная любовь привела к новой беде, что я несу в себе живое свидетельство своего брака, из которого могут возникнуть тяжелейшие последствия.

Ах, бедное дитя, материнская душевная мука предшествовала твоему рождению! Несчастное стечение обстоятельств лишило тебя родительского радостного ожидания; трепет ужаса был для тебя первым признаком существования. Беды, следуя одна за другой, казалось, затуманили мой разум. Я не знала, на что решиться. Собственное положение представлялось мне почти столь же безвыходным, как положение моей несчастной королевы-матери в момент моего появления на свет. «Увы! Быть может, завтра оно станет совершенно таким же, — думала я. — Так не бежать ли мне, пока двери моей тюрьмы открыты?»

Взгляд Елизаветы теперь более прежнего страшил меня: во всякую минуту мне чудилось, что он проникает в самое мое сердце, и перед моим взором вставали видения смерти тех, кто был мне дороже себя самой.

Здравомыслию моей сестры ясно представлялось, каким опасным и неисполнимым может оказаться мой предполагаемый побег.

— Ты, чье сердце пугливо сторонится даже тех, кого любит, — не раз повторяла мне она, — чья нога до сей поры не ступала за пределы узкого оберегаемого круга, ты, которой неведомо одиночество, как перенесешь ты превратности дороги, дерзость чужаков, опасности морского пути и ужасы походной жизни? Даже если предположить, что ты благополучно минуешь все эти опасности, последовав за Лейстером, ты лишь переложишь на него всю тяжесть гнева Елизаветы, и никакое расстояние не защитит от этого гнева ни тебя, ни того, кто тебе всех дороже. А как много у нее способов отомстить! Это правда — Лейстер любит тебя, но в тебе сейчас для него сосредоточены будущие возможности высокого положения, почета и тех разнообразных радостей, к которым он никогда не оставался равнодушен, — все это будет наименьшей из его потерь. И поверь мне: если тайне суждено обнаружиться, то в один прекрасный день ты найдешь бесценное утешение в том, что это произошло по его воле и разумению. И наконец, я не верю, что моя дорогая Матильда может совершенно забыть о своей сестре, чьей единственной радостью и печалью она всегда была.

Это нежное напоминание тотчас погасило мгновенную вспышку неудовольствия, вызванную ее предыдущим доводом. Я подчинила ее руководству свою колеблющуюся решимость и написала безымянное письмо, в котором обрисовала свое положение. Письмо это леди Арундел с многочисленными предосторожностями переправила лорду Бруку, достойному другу сэра Филиппа Сиднея, для передачи прямо в руки лорду Лейстеру. Эта великодушная женщина стала моей поверенной во всех нынешних опасениях и с неустанной добротой убеждала меня всецело положиться на нее, заверяя, что в ее доме я найду надежное убежище, а в ней — вторую мать для моего несчастного младенца. Я видела милость Небес в том, что мне была ниспослана эта неожиданная помощь и опора, и едва ли не жалела, что вовлекла своего супруга в заботы, которые он столь мало мог облегчить. По совету благоразумной леди Арундел я, собрав все свое мужество, вновь появилась при дворе.

— Мы редко, — говорила она мне, — смотрим критическим оком на тех, кого видим ежедневно, и лишь новизна возбуждает любопытство. Если вы на время исчезнете, то чей-нибудь взгляд из многих, привлеченных вашим возвращением, может сквозь все завесы проникнуть в истинную причину отсутствия. Я буду внимательно наблюдать и, когда увижу в этом надобность, дам вам знать, что пора удалиться.

По возвращении я узнала, что прелестная Роз Сесил покинула Лондон по приказанию отца, который был крайне разгневан и ее отказом от чрезвычайно выгодной партии, и страстью, вызвавшей этот отказ. В иное время я бы горько пожалела об этой утрате, но в нынешнем моем щекотливом положении она была скорее благоприятна для меня. Я более не осмеливалась искать общества тех, кого не смогла бы держать на расстоянии. Я надеялась, что, когда мы встретимся вновь, ничто не помешает мне отвечать на выказанную ею привязанность, а время одержит победу над несчастной страстью, которая одна только и могла стать препятствием нашей дружбе.

Я считала минуты до того часа, когда может прийти письмо от моего супруга. Напрасно Эллинор убеждала меня, что прошло еще недостаточно времени, даже если лорд Брук не задержался в пути. Мы обсуждали это как-то утром, когда громкий стук в дверь, раздавшийся непривычно рано, испугал нас обеих. Дверь распахнулась, и, к моему изумлению, в комнату стремительно ворвался лорд Лейстер. Его дорожные ботфорты, беспорядок в одежде, весь вид его указывали на то, что он только сию минуту приехал. Побледневшая и безмолвная, я упала ему на грудь и лишь вздохами и слезами могла ответить на его объятие. Между тем Эллинор, пораженная странностью его появления, вновь и вновь вопрошала, как и зачем он оказался здесь.

— Я здесь, чтобы увидеть, чтобы спасти мою любовь! — отвечал он, устремив на меня взор, исполненный невыразимой нежности. — Ведь моя Матильда собирается одарить меня новой жизнью. Могу ли я быть так бесчеловечен, чтобы оставить ее одну перед лицом боли, горя и опасности? Осуши свои слезы, любимая, — разве я не с тобой, я, кого ты сделала счастливейшим из смертных, я, кто был рожден, чтобы боготворить тебя?

— Безрассудный! — вскричала я, ударяя себя в грудь. — Увы! Любовь моя, зачем ты здесь?

Казалось, разумение ярким лучом пронизало хаос его мыслей. Всецело поглощенный заботой обо мне и моем положении, он по получении письма примчался в Англию, не медля ни минуты и не подыскав тому ни повода, ни основания, убедительного даже для стороннего наблюдателя, не говоря уже о подозрительной и ревнивой Елизавете.

— О Боже! — восклицала я, ломая руки. — Теперь мы воистину погибли. Безжалостная разрушительница моего покоя разрушит и твой. Злорадные взоры всех будут теперь устремлены на ту, которая трепещет от всякого случайного взгляда. О, зачем не стало мне могилой то тихое жилище, где я долго и мирно существовала, если, покинув его, я принесла лишь несчастье человеку, которого люблю!

— Почему моя Матильда, — с благородной кротостью вопросил лорд Лейстер, — лишь за собой оставляет право проявлять любовь и великодушие? Быть может, влияния моего на Елизавету еще довольно, чтобы я мог убедить ее, будто единственно страх за ее благополучие привел меня домой. Если же нет, разве не перенесу я малого унижения во имя той, что столько вынесла ради меня? Самое большее, что может открыться, — это наш брак. Перед тайной твоего рождения могущество злобы бессильно. Соберись же с духом, любовь моя, и давай примем все меры, необходимые для нашей общей безопасности. Обо мне не беспокойся — я сумею позаботиться о себе сам. Никогда более, клянусь тебе в этом, твой муж с тобой не разлучится. Мечты о славе и богатстве отступают перед истинными требованиями жизни. Давай вместе с милой сестрой нашей искать приюта во Франции. Утратив зависимость от королевы, я не буду нуждаться в средствах для поддержания роскоши. Так объявим о нашем союзе, и пусть нежность моей дорогой Матильды, в которой ее главное очарование, станет и добродетелью ее, и счастьем. Там, вдали от мстительных замыслов Елизаветы, мы станем без страха и бесчестия спокойно ожидать конца ее царствования. Представь себе, любовь моя, какая это будет ни с чем не сравнимая радость — окружить трон твоей матери прелестными залогами нашего союза. И в то время, как королевские помыслы потребуют всей силы ее воображения, природа каждым биением пульса будет отдаваться в ее сердце.

Какие сладостные видения теснились перед моим мысленным взором! Лорд Лейстер, безразличный к мнению королевы, решил предстать перед нею, не вдаваясь в причины своего возвращения, о котором уже сделалось известно всему двору. Елизавета некоторое время не покидала своей спальни, но, однако, удостоила Лейстера аудиенции еще до того, как поднялась после болезни. Я знала ее капризный и переменчивый нрав, и, как раз когда я размышляла, каким образом она поведет себя, несколько фрейлин, бывших при ней в эту минуту, появились из дверей ее спальни. Та, что вышла последней, объявила мне, что изволением королевы я одна должна присутствовать при ее беседе с лордом Лейстером. Сознание вины сотрясло меня, как удар грома, и я вступила в королевскую опочивальню, как несчастный осужденный входит в камеру, где для него готовится дыба. Лорд Лейстер, удивленный не менее, чем я, выразительным взглядом указал мне место, где задернутый полог скроет от ее глаз перемены в выражении моего лица, и там я встала ни жива ни мертва.

— Лейстер, — слабым голосом промолвила королева, — твое неожиданное возвращение при известии о моем нездоровье еще раз подтверждает твою беззаветную преданность и не подвластную времени любовь. Я долго противилась той нежной склонности, которой отметила тебя в юные годы, но теперь, когда у меня более нет могущественных врагов, я могу увенчать твою страсть и уступить своей, не подвергая опасности ни себя, ни государство. Новый, мною обнаруженный заговор, направленный на освобождение Марии, делает необходимым с помощью моего замужества положить конец ее надеждам и надеждам ее сторонников. Теперь мой черед удивить их. Я долго обдумывала этот шаг и уже не раз решалась призвать тебя, но твое возвращение, свидетельствуя о силе твоей любви, требует немедленной награды. Прими же наконец столь долго ожидаемую тобой руку Елизаветы, которая тем самым отрекается от всякой иной над тобою власти, кроме той, что дает ей твое сердце.

Она умолкла и протянула ему увядшую руку. Лорд Лейстер в невыразимом смятении, всякую минуту опасаясь, что я лишусь чувств, с трудом выговорил несколько бессвязных благодарственных фраз и поцеловал эту роковую руку, которую она более у него не отнимала. Его глаза на мгновение остановились на мне, и, о! как много выразил этот взгляд!

— Дрожь твоей руки говорит мне, — продолжала она, — как сильно я поразила тебя. Умерь свое изумление. Мой выбор ни для кого не будет неожиданностью и нанесет сокрушительный удар Марии. Я вполне оправилась от болезни и намерена сейчас выйти. Я желаю, чтобы отсюда меня повел ты и, заняв место рядом со мной на королевском возвышении, тем подготовил всех моих подданных к заявлению, которое я намереваюсь сделать завтра. Церемония бракосочетания должна быть великолепной — подготовка ее потребует времени, но никогда более тебе не придется отлучаться от той, которая убедилась, что не может, как ни старалась, жить без тебя.

Природа знает примеры тому, как робкие создания, которые от одной только темноты могут лишиться чувств, в обстоятельствах крайних бестрепетно противостоят бушующим стихиям. Я, которая до той минуты была способна лишь на слезы и трепет, сейчас поняла, что не должна более оставаться беспомощным грузом на сердце мужа. Благословляя каприз Елизаветы, вследствие которого я оказалась единственной свидетельницей ее старческого безумия, я прислонилась к завешенной гобеленом стене и своим видом полного самообладания постаралась поддержать моего супруга в эту опасную минуту. С отчаянием в душе я видела, что его решимость угасает столь же стремительно, сколь разгорается моя. После жестокой внутренней борьбы, которая, казалось, в следующий миг разрешится конвульсиями, он вынужден был поспешно выйти, и его ослабевшие ноги с трудом повиновались ему. Фрейлины, удаленные королевой, вернулись, и она подозвала к своей постели леди Лети-мер, а я направилась вслед за милордом.

— Силы небесные! — вскричала я, тщетно отыскивая его взглядом. — Что же теперь будет со мной?

Даже Эллинор, единственной моей утешительницы, судьба жестоко лишила меня в эту минуту, и, разыскивая по всему дворцу, я так и не нашла ее. Еще не успело мое смятение подчиниться голосу разума, как мне сообщили, что леди Арундел сделалась серьезно больна и ее карета прислана, чтобы доставить меня в Челси. Легко догадавшись, что таким способом меня вызывает лорд Лейстер, чтобы без опасений излить передо мной свои чувства, я поспешно села в карету и вскоре оказалась в столь памятном мне салоне окнами на Темзу, где некогда обитали лишь любовь и радость. Лорда Лейстера я застала в обществе его племянницы. С видом глубокого отчаяния он порывисто шагал из угла в угол. При виде меня сердце его смягчилось жалостью к моему невыносимому положению, и он, взяв меня за руку, подвел к креслу, усадил и опустился рядом. Его слезы окропили руку, которую он поцеловал.

— Мужайся, душа моя, — сказал он. — Беда нагрянула неожиданно, судьба опередила нас и наши намерения. Елизавета действительно застала меня врасплох, но так как страсть ее, пусть жалка и нелепа, все же великодушна, она сейчас — укор моему сердцу. Как допустить, чтобы она перед всеми выставила напоказ свое чувство, как подвергнуть всеобщему осмеянию свою королеву и покровительницу? Я навлек бы на себя смертельную ненависть и сам утратил бы уважение к себе. Матильда, любовь моя, в состоянии ли ты выслушать правду, всю правду? Не говорил ли я тебе, что может настать день, когда твое страстное желание увидеть мать свободной станет на пути твоего счастья? Этот день настал. В ту минуту, когда королева с сердечным доверием сообщила мне о заговоре в пользу Марии, которому она и намеревалась противопоставить собственный брак, в тайниках души я заклеймил себя как соучастника, если и не главы заговора. Счастливый мыслью, что смогу нежданно обрадовать тебя вестью о существовании заговора для освобождения Марии, не подозревая о той неожиданности, которую готовит королева, я из бумаг, поданных мне лордом Бэрли как раз в ту минуту, как я входил к королеве, вдруг узнаю, что пылкие приверженцы Марии злоумышляют на жизнь Елизаветы, и у меня есть основания полагать, что к этому времени ей уже известно, что человек, которого она желала сравнять с собой, оказался способен на столь позорное двоедушие. Хуже того — как знать, насколько тесно связали мое имя с этим варварским замыслом? Ей могли внушить, что рука, в которую она час назад вложила свою руку, сжимает нож и готова в любую минуту пустить его в ход. Под угрозой моя жизнь и то, что много, неизмеримо дороже — добрая слава, которая, я надеялся, переживет меня и которую навсегда затмила неблагодарность.

От волнения он почти утратил рассудок. Я бросилась перед ним на колени.

— О! Если когда-нибудь несчастная Матильда была тебе дорога, — вскричала я, — сейчас докажи это! Сейчас борись, чтобы выжить ради нее — разве когда-нибудь я убоялась сделать это ради тебя? Нельзя надеяться на Елизавету: по тому, как обстоятельства ей представлены, она должна осудить тебя. Я вижу тебя в Тауэре... Вижу, как отворяются, принимая тебя, ворота, за которыми погребены столь многие, благородные и безвинные, как ты. Если ты хочешь, чтобы младенец, которого материнская мука до срока зовет в этот мир... О! Если ты хочешь, чтобы он увидел свет небес, не погружай его мать в еще большее отчаяние! Беги сейчас, сейчас, сию минуту, пока это еще в нашей власти. Пока ты жив, твою невиновность можно отстоять. Пока ты жив, быть может, смогу жить и я.

Лорд Лейстер покачал головой и тяжело вздохнул, и вздох этот отозвался в моей душе сильнее, чем самое бурное волнение.

— Любовь моя, ты не знаешь, о чем ты говоришь, — возразил он. — По всей вероятности, в эту самую минуту дом мой окружен, во все концы королевства разослан приказ закрыть все до одного порты на случай, если я попытаюсь бежать, и последний пастух в стране знает меня в лицо. Остается одно лишь обстоятельство, которое смягчает удар. Тебе не грозит никакая опасность, и, в отличие от меня, тебя почти никто не знает в лицо. Беги — это в твоих силах. Твою безопасность я буду ощущать как свою. Отдайся под покровительство...

— Никогда! — прервала я его, гневно выпрямившись. — Я твоя жена, и от этого священного имени я не отрекусь ни перед людьми, ни перед ангелами, и ничто — теперь моя очередь торжественно поклясться в этом, — ничто не разлучит нас. Я заботливо и покорно разделю с тобой тюремное заточение, на которое — я никогда этого не забуду — сама обрекла себя, и, если из-за меня судьба ускорит твою кончину, не сомневайся: точно так же я разделю с тобой и могилу.

— Но ведь одно средство спасения у вас все еще есть! — воскликнула леди Арундел. — Как могли вы забыть про Убежище? Оно даст вам печальный, но милый приют до той поры, пока мы сможем судить о дальнейших обстоятельствах.

Мысль об Убежище уже приходила мне на ум, но я не решалась вслух назвать это место, с которым было так тесно связано наше нынешнее несчастье. Я молча посмотрела мужу в глаза.

— Моя нежная любовь, моя милая Матильда, если смогу я решиться погубить тебя, — со вздохом произнес он, — скажи, хочешь ли ты, чтобы я отвез тебя туда?

Сквозь слезы я смогла лишь вымолвить: «Да».

— Но разве это осуществимо? — продолжал он. — Как будешь ты переносить неизбежные трудности утомительного пути и его опасности в твоем положении?

— Я перенесу все, я перенесу что угодно, — бессвязно твердила я сквозь рыдания, — кроме мысли о том, что ты в опасности.

— Да, любовь моя, — сказал он, целуя мое залитое слезами лицо, — если мне суждено жить, то лишь затем, чтобы вознаградить твою несравненную нежность. Леди Арундел, подумайте и решите за нас — как нам уехать?

— Выезжать надо немедля, — решила наша великодушная сторонница. — Вам обоим следует изменить свою внешность, и надо найти для вас надежных сопровождающих.

— Мы поедем одни, — ответил лорд Лейстер. — Вас же я осмелюсь затруднить просьбой вызвать из замка Кенильворт Ле Валя. Он посвящен в тайну Убежища, и туда ему надлежит последовать за нами и перевезти с осторожностью и постепенно сокровища, хранящиеся в замке. Мы между тем вместе с почтенным названым отцом моей любимой будем ждать от вас дальнейших известий.

— Какое счастье, — заметила я, — что из любви ко мне ты настоял, чтобы я научилась ездить верхом. Теперь я могу следовать за тобой, не боясь ничего и никого, кроме Елизаветы. Найдите для меня, дорогая леди Арундел, самый скромный наряд служанки, а милорд должен воспользоваться обличьем живописца, которое он изобрел и носил в более счастливые времена, и если уж я едва узнала его в этом наряде, то как может узнать его кто-то другой? О, поспешите, дорогой друг! Выберите для нас самых быстрых лошадей. Каждый миг мне чудится, что меня уже окружает стража Елизаветы. Настанет ли время, когда мы будем приносить вам не одни тревоги и заботы?

Добросердечная леди Арундел снабдила нас всем необходимым, и мы тотчас отправились в путь. Еще до захода солнца мы подъехали к крестьянской хижине неподалеку от Сент-Олбана, где, как утверждал мой супруг, можно было в безопасности отдохнуть, в чем я очень нуждалась. Так как он несчетно ездил по этой дороге в оба конца, лицо каждого встречного казалось ему знакомым, я же была уверена, что и его узнают все. Наши хозяева, как мне показалось, что-то поняли и в нашем появлении усмотрели некую тайну, поэтому я разбудила милорда на рассвете, про себя решив не переступать более ничей порог, пока мы не доберемся до своего приюта. Даже щедрое вознаграждение, которое оставил этим крестьянам мой супруг, сообразуясь скорее со своей душой, чем с наружностью, возбудило у них подозрение. Они уговаривали нас остаться подольше, и теперь уже их манера показалась подозрительной мне. Когда же мы отправились в путь, то поспешность нашего отъезда, надо полагать, подтвердила их опасливые догадки. Лорд Лейстер, прекрасно зная эту местность, выбирал самые безлюдные дороги. Я не жалуясь переносила немыслимую усталость, скакала целый день, не подкрепив себя ничем, кроме нескольких глотков парного молока, которое предложила мне встретившаяся в пути крестьянская девушка, и, когда солнце уже склонялось к вечеру, мы въехали на крутой склон, откуда открывался вид на Сент-Винсентское Аббатство. При виде знакомых мест сердцу моему стало тесно в груди. Единым взором я пыталась охватить всю картину с тем чувством, которое пробудить способен лишь вид родного дома. Природа, казалось, одела леса особенно сочной зеленью, прозрачный ручей, виясь, струился в величавом безмолвии, не нарушаемом криками шумливых лодочников. Сама невинность нашла себе приют в тени прибрежных ив. Пурпурное вечернее солнце изливало вокруг покой и само нежилось в нем. Неодолимое очарование этих мест овладело моим сердцем, на миг я забыла о всех несчастьях.

— Здесь, — воскликнула я, придерживая коня, — здесь мы в безопасности! Ах, более чем в безопасности — здесь мы будем счастливы! Отчего, отчего нельзя вернуть часы нашей первой встречи, те часы ни с чем не сравнимого блаженства? Тогда этот мирный ландшафт замыкал собою все наши желания: в его пределах было все, что нужно для существования, в нас самих ~ все, что нужно для счастья, но общество людей, это первое среди земных благ, несет с собою множество зол, исправить которые под силу лишь смерти. А высокочтимый отец Энтони — с какой отрадой... Но ах! С какой печалью примет он нас: самим появлением нашим предуведомленный о беде, он не сможет всецело отдаться радости в минуту встречи.

Сменяя друг друга, эти чувства и впечатления переполняли меня, а между тем мы добрались до места, где сердце мое узнавало каждую мельчайшую примету. Лорд Лейстер привязал наших коней в лесной чаще, и мы пешком направились к Пещере Отшельника. Над землей сгущались вечерние сумерки.

Мы еще прежде условились, что я буду хранить молчание, пока милорд не подготовит постепенно к своему появлению отца Энтони, чье ослабевшее сердце могло не вынести потрясения, но как же были поражены мы сами, когда незнакомый голос предложил нам войти! С замирающим сердцем я сжимала руку лорда Лейстера, пока он с тревожным удивлением расспрашивал об отшельнике.

— Он уже десять дней как умер, — отвечал незнакомец, — и похоронен среди Скрупов в склепе Сент-Винсентского Аббатства. Мне поручено охранять то небольшое имущество, что он оставил, пока его родственники не распорядятся, что с ним делать.

— Вот и конец нашим надеждам на безопасность, покой и радость, — промолвила я с горестным вздохом, отворачиваясь от Пещеры. — О, безгрешный Энтони! У меня нет сил, чтобы оплакать тебя, и весть об этой утрате, над которой еще недавно пролила бы потоки слез, я встречаю сейчас с безразличием. Куда деться нам, несчастным скитальцам? Останься мы в Лондоне, не только дружеское расположение, но даже простая корысть могли бы предоставить нам приют. Здесь я так же хорошо известна, как ты — там, и новые владельцы Сент-Винсентского Аббатства, несомненно, узнают нас обоих. Хуже того — мы не знаем, кто они и не окажемся ли мы во власти злейших врагов. Увы, любовь моя! Какие беды навлекла я на тебя! И я не могу более казаться бодрой: силы изменяют мне, я должна отдохнуть — хотя бы просто на голой земле.

— Милосердный Боже! — вскричал лорд Лейстер, обнимая и поддерживая меня. — Чем заслужили мы такое множество несчастий? Давай проберемся через лес: кто знает, моя Матильда, быть может, волею Провидения, вход в гробницу открыт, и там мы сможем найти приют. Крестьянин, что сейчас живет в Пещере, явно не посвящен в тайны отца Энтони, и секрет Убежища тот, по всей вероятности, унес в могилу. Соберись же с силами, любовь моя, еще ненадолго — что-то говорит мне, что Небеса позаботятся о нас.

Изнемогая от голода и падая с ног от усталости, я продолжала путь, но так медленно, что мы добрались до гробницы уже в полной темноте. Долгая привычка, однако, помогла мне верно найти дорогу.

— Открыто! — радостно воскликнул лорд Лейстер. — Входи же, любовь моя, позволь, я тебе помогу.

Он помог мне войти, но едва я оказалась внутри гробницы, как сразу несколько рук грубо схватили меня. Кто-то заткнул мне рот, так что я не могла бы вскрикнуть, даже если бы Небо послало на то силы, но мука и ужас, охватившие меня, были так велики, что я потеряла сознание.

Конец первого тома