Фердинанд Мендес Пинто с тебя писан, не иначе, враль ты первой величины!

Приводимый ниже отрывок из труда, озаглавленного «Hermippus Redivivus» («Гермипий Воскресший»), якобы принадлежащего перу покойного доктора Джона Кемпбелла ², стал первым толчком для написания этого произведения:

«В 1687 году в Венеции произошел странный случай, наделавший много шуму и не заслуживающий, как мне кажется, забвения. Всем, знакомым с этим городом, хорошо известно, как свободно и непринужденно чувствует себя там всякий, умеющий хорошо зарекомендовать себя; а потому неудивительно, что незнакомец представительного вида, скрывавшийся под именем синьора Гуальди, был допущен в самое высокое общество, хотя никто не знал, кто он и чем занимается. Он пробыл в Венеции только несколько месяцев, но за это время окружающие отметили в его поведении три особенности. Первая заключалась в том, что он владел небольшой коллекцией прекрасных картин, которую с готовностью показывал всем желающим; вторая — в том, что он прекрасно разбирался во всех искусствах и науках и говорил на любую тему с такой легкостью и красноречием, что поражал всех, кто его слышал; и в-третьих, было замечено, что он никогда не писал и не получал писем, никогда не нуждался в кредитах, не выписывал векселей, но за все расплачивался звонкой монетой и жил в достатке, хотя и без лишней роскоши.

Однажды этот джентльмен повстречался в кофейне с венецианским дворянином, который прекрасно разбирался в живописи, — тот был наслышан о коллекции синьора Гуальди и очень вежливо выразил пожелание увидеть ее, на что тут же получил согласие. После завершения осмотра, когда венецианец выразил синьору Гуальди свое удовлетворение увиденным, сообщив, что никогда прежде не встречал, учитывая число представленных картин, собрания прекраснее, его взгляд случайно упал на дверь комнаты, где висел портрет незнакомца. “Это ваш портрет, сударь?” — говорит он синьору Гуальди, на что тот отвечает лишь низким поклоном. “Вы выглядите как человек пятидесяти лет, — продолжает венецианец, — а между тем мне известно, что портрет сей — кисти Тициана, который скончался сто тридцать лет тому назад; как такое возможно?” — “Не просто осознать все, что возможно на этом свете, — с серьезным видом отвечает синьор Гуальди, — но, очевидно, нет ничего предосудительного в том, что я похожу на портрет, написанный Тицианом”. Венецианец почувствовал, что невольно обидел незнакомца, и потому тут же покинул его.

Вечером он не мог удержаться и рассказал о происшедшем друзьям, которые решили ради любопытства взглянуть на портрет собственными глазами. Для этого на следующий день они отправились в кофейню приблизительно ко времени, когда там обычно бывал синьор Гуальди, не найдя его на месте, один из тех, кто вступал в беседу с синьором Гуальди чаще других, вызвался навести о нем справки там, где сей загадочный господин остановился. Тогда-то и выяснилось, что час тому назад синьор Гуальди отбыл в Вену. Эта история наделала много шуму и нашла отражение во всех газетах того времени»[56].

Хорошо известно, что в течение многих веков главная цель штудий любознательных заключалась в поисках философского камня ³, искусства превращения в золото разнообразных металлов и получения эликсира жизни, который бы возвращал молодость и делал своего обладателя бессмертным. Есть много рассказов, кроме этого, о людях, якобы владевших удивительными тайнами, в поисках которых сотни несчастных смельчаков лишились состояния и жизни.

О Шекспире было сказано, что он

но груз, посильный Шекспиру, слишком тяжел для других. Первую часть вышеуказанной задачи я оставляю прославленным романистам настоящего и прошлого, которые пытались рисовать сцены реальной жизни. Я же в этом небольшом произведении рискну вступить на один из забытых путей другого рода. Чувства и любознательность читателей искушались столь многократно и разнообразно, что мы, писатели, замыкающие ряд наших блистательных предшественников, должны стремиться к новизне любыми доступными нам способами. Не следует думать, что события, положенные в основу моего повествования, когда-либо имели место. Но, если мне удалось соединить человеческие чувства и страсти с невероятными ситуациями и таким образом сделать их впечатляющими и захватывающими, я буду питать некоторую надежду на то, что дерзость и необычность моего замысла простится.

Возможно, кое-кто из читателей моих более серьезных произведений, перелистывая страницы этих небольших томов, упрекнет автора в непоследовательности, ибо чувства и достоинства частной жизни повсюду в данном сочинении являются предметом всемерного восхваления, в то время как в «Исследовании о политической справедливости» они рассматриваются без должного усердия и благосклонности. В ответ на это, я думаю, единственное, что необходимо сказать, так это то, что уже более четырех лет я изыскивал возможность и свободное время для исправления нескольких первых глав указанного труда, чтобы привести их в соответствие с настроением, пронизывающим это сочинение. Не то чтобы я видел какую-либо причину внести изменения в принципы справедливости или что-либо другое, основополагающее для изложенной там системы, дело лишь в том, что я считаю частные пристрастия неотделимыми от природы человека и формирующими культуру его чувств, а также глубоко убежден в том, что они ни в коей мере не противоречат чувству справедливости, свойственному его душе. Способ примирить эти, казалось бы, противоречащие друг другу принципы, отчасти указан в небольшой брошюре, предложенной мною вниманию публики в 1798 году, которую я и осмелюсь поэтому здесь процитировать.

«Истинная мудрость требует, чтобы ничто человеческое не рассматривалось нами как несущественное. Невозможно помыслить, чтобы мы не испытывали сильнейшего интереса к людям, с которыми связаны наиболее тесными узами и чье благополучие и симпатии неотделимы от наших собственных. Истинная мудрость советует нам испытывать личные привязанности; ибо благодаря им наше сознание поддерживается в более деятельном состоянии, нежели в их отсутствии, и достойнее человеку быть живым существом, а не пнем или камнем. И истинная добродетель может дать тот же совет, ибо целью добродетели является счастье, а человек, окруженный близкими, не противореча общим целям благоденствия, будет иметь многочисленные возможности доставить им удовольствия, если и несущественные по своей сути, то вполне ощутимые в силу своего количества. Более того, можно ожидать, что подобные пристрастия, разжигая чувствительность и гармонизируя душу, если человек наделен свободолюбивым и мужественным духом, заставят его с большей готовностью приходить на помощь посторонним и служить на пользу обществу ⁵». Мемуары автора «Защиты женского равноправия». 2-е изд. Гл. VI. С. 90.

Ноября 26-го 1799.