— У меня папы нет — невезуха!

В понедельник утром на кухне за столом необычный расклад: Поль с Грегуаром друг напротив друга.

— У всех есть папа, — рассеянно ответил Поль, не отрываясь от приключений Наруто, который наконец узнал, кто его настоящий отец, что скрывали от него целых шестнадцать лет и 388 эпизодов.

— Но я не знаю, где он. Может, умер? — Грегуар вечно норовил отправить всех на тот свет.

— Бывает, так оно и лучше, — проворчал Поль.

— Тебе-то везет! У тебя целых два папы, один белый, другой черный.

— Скажешь тоже! — вскинулся Поль. — Спаситель мне не отец, А тот, что отец, доброго слова не стоит, полный кретин и пьет к тому же.

— Спаситель тоже пьет, — неодобрительно заметил Грегуар, читать мораль было его второй манией.

— Сравнил! — Поль оторвался от Наруто, который как раз врезал кулаком в живот своему родителю. — Мой отец напивается в хлам.

— Как Алиса. Алиса тоже напивается.

— Всего один раз напилась! Один раз не считается. Это еще не пьянство. А вот папаша… я видал, как он валялся на кровати мертвецки пьяным, представляешь?

— Он был мертвый? Он умер?

— Нет, просто так говорится. Послушай, Грегуар, не все же люди умерли!

— Моя мама умерла.

— Знаю, — смягчился Поль.

Подперев голову кулаком, он задумался, посмотрел на мелкого так, будто никогда его толком не знал, и, чтобы немножечко его утешить, сказал:

— А моя мама хоть и жива, но ей больше нет до меня дела.

— Она что, тебя разлюбила? — спросил Грегуар напрямик.

Поль покраснел и покосился на дверь. Хорошо, что никто, и в особенности Лазарь, не слышит их разговор.

— У нее теперь Леопольдина, — сказал он горячо, но вполголоса. — Ни для кого больше места нет, ты заметил?

— Нет, — Грегуар не ревновал, как Поль.

— Как же нет?! Девчонка за столом безобразничает а все только смеются. Из нее вырастет настоящий деспот! Да уже вырос. И говорить она не умеет. «Га-да-гада» — бессмыслица какая-то. Может, она дебилка!

Поль понимал, что говорит ужасные вещи, будто плюется желчью. Он скривился — во рту и правда было горько. Спохватившись, он замахал руками, точно хотел разогнать отраву:

— Ладно, ладно, забудь! — и действительно сказал такое, что могло утешить Грегуара: — Надо, чтобы Спаситель и… моя мама усыновили тебя. Тогда ты сможешь жить тут.

— Я и так тут живу.

Поль промолчал. Грегуара в любой момент могла затребовать бабушка. Или служба опеки могла заявиться к Сент-Ивам. Грегуар не приходился родственником никому из обитателей дома номер 12 по улице Мюрлен. Как, впрочем, и Габен.

— Да я и сам тут долго не останусь, — опять завелся Поль, поглядывая все же на дверь — не идет ли Лазарь.

— Уедешь?

— Для меня тут нет места! Слышал, что Алиса говорит? Называет мою комнату «комнатой Габена». И куда я денусь, когда Габен приедет в отпуск?

Грегуар отнесся к вопросу со всей простодушной серьезностью семилетнего мальчика:

— У меня большая кровать. Я подвинусь на краешек, и тебе хватит места.

— Да ладной не важно, — пробормотал Поль. Каждая фраза Грегуара была ему как нож острый.

Тут он услышал шаги Лазаря на лестнице и приложил палец к губам, веля Грегуару замолчать.

— Портфель собрал? — первым делом спросил Лазарь, обращаясь к Грегуару — он должен был отвести его в школу.

— Доброе утро, между прочим, — сказал Поль, обиженный, что на него попросту не обратили внимания.

— А? — обернулся Лазарь. Он уже открыл дверцу холодильника и высматривал там свое овсяное молоко.

— Когда это я успел стать прозрачным? — Поль сделал вид, что спрашивает сам себя.

— Ты же не любишь отвлекаться по пустякам, когда смотришь своего Наруто, — отозвался Лазарь, настроенный в понедельник совсем не на мирный лад.

— Это потому что у бедного Поля нет тут своего места, — вмешался Грегуар, которому, как всегда, хотелось принять участие в разговоре.

— Что? — удивился Лазарь. — Какого еще места?

Он спрашивал Поля, но ответил ему Грегуар:

— Где будет спать Поль, когда Габен займет его кровать?

— Как это где… — Лазарь замялся и осмотрелся, подыскивая ответ. Где бы? На кухне? На террасе? В саду?

— Да, — трагически осведомился Поль и встал из-за стола. — Где мое место в этом доме?

А выходя из кухни, не без удовольствия услышал за спиной полный жалости голосок Грегуара:

— А еще у него папа пьяный мертвец, представляешь?

На смену Полю через две минуты явился Спаситель в сопровождении кота и крикнул с порога:

— Включи радио, Лазарь!

— Когда я успел стать прозрачным? — ввернул Грегуар которому страшно понравилась фраза Поля.

— А? Да, привет, Грегуар, — поздоровался Спаситель. — Включи новости, Лазарь! На Мартинике ночью случилась какая-то заваруха.

— Черт! — Лазарь тут же заволновался и бросился ловить «Франс-интер».

Спасителя и его сына связывали Антилы. В последний раз они туда ездили вместе на Пасху 2018 года — ели матуту из крабов и веселились на пляже Де-Салии в компании многочисленных братьев, сестер, племянников и племянниц Спасителя, всей его кровной родни из семейства Бельроз, с которой он очень редко виделся[17].

— «…В Фор-де-Франсе была беспокойная ночь, — рассказывал корреспондент «Франс-интер». — Молодые люди в балаклавах поджигали мусорные баки и машины и даже, как сообщают, стреляли настоящими пулями в полицейских и прибывших пожарных. На перекрестках участники беспорядков построили баррикады и вымогали деньги у автомобилистов. Тарифы колебались от 20 евро в Сен-Пьере до упаковки пива в Робере!»

— Про Сент-Ан ничего не сказали, — заметил Лазарь, когда закончился репортаж. — Ты знаешь, как дела у Эвелины?

В Эвелина Бельроз, единокровная сестра Спасителя, вторую Лазарь хорошо знал, жила в Сент-Ане, на юге острова, где, судя по всему, было спокойно.

— В последнее время я несколько раз пытался ей звонить, но попадал на автоответчик. По-моему, она не хочет со мной разговаривать. Думает, я буду ее ругать, потому что она отказывается делать прививку. На Мартинике таких шестьдесят процентов.

— Если не сделает, то умрет, — раздался тоненький голосок.

— Гре-гу-ааар! — взмолились Спаситель и Лазарь.

Первым пациентом в этот понедельник оказался парнишка ненамного выше Грегуара — Фердинанд Сальви, у которого была задержка в росте.

— Опять он пропустит половину уроков, — вздохнула его мать, которая просила Спасителя называть ее Кату.

— Не хотите ли подождать в приемной? — спросил Спаситель, почти не скрывая желания вытурить ее из кабинета.

— Нет, пусть останется, — раздался решительный голос.

Спаситель понял, что Фердинанд за неделю хорошо подготовился. В прошлый раз он не отважился спорить с матерью и отступил, но теперь собирался твердо стоять на своем.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросил психолог.

— Вы-то верите, что я слышу в доме детские шаги? — спросил для начала Фердинанд.

— Да.

Мальчик с торжеством посмотрел на мать. И уточнил:

— Значит, это не сон,

— Нет.

Спаситель шел на риск. Он не верил в детей-призраков. Но верил, что Фердинанд слышит шаги. Мздам Сальви могла не уловить этой разницы и упрекнуть психолога в том, что он поощряет бредни сына. Нет, она промолчала. А ее дрожащие руки, как ни старалась она унять дрожь, говорили сами за себя,

— Кату? — тихонько, как будят спящего, чтобы не испугать его, окликнул ее Спаситель.

— Это мыши, — с трудом выговорила она. — Он слышит мышей,

— Нет! — от гнева Фердинанд вскочил со стула. — Ты всегда так говоришь, но это не мыши, а дети!

Кату не привыкла, чтобы сын повышал на нее голос. Он стоял возле нее и впервые смотрел вот так — сверху вниз. Стоял, выпрямившись во весь свой рост в метр тридцать два сантиметра, нахмурив брови, сжав кулаки, готовый взорваться. Строптивый подросток в теле маленького ребенка.

— Ты… ты помнишь?

— Помню — что? О чем? — Фердинанд сорвался на крик, тоже первый раз в жизни.

— Этого не может быть… Ты тогда был совсем маленький. Нельзя же помнить, что случилось, когда тебе мыло два года, правда, доктор?

— В принципе да, это явление называется младенческой амнезией. Маленькие дети каждый день узнают много нового, поэтому им приходится многое забывать.

Кату спустила маску на подбородок, чтобы не мешала потоку слова.

— Дети, которых Фефе слышит в доме… Сядь, Фердинанд… Неужели он в самом деле помнит? Да, у нас были дети. Много. Но очень давно, и все уже об этом забыли. Началось все еще до того, как родился Фефе. Я решила, что уже не смогу забеременеть, потеряла надежду. А у нас был такой большой дом, и потом, мне надоело убираться в чужих. Я и подумала: почему бы и нет? Прошла курсы, получила разрешение, и мы взяли первого ребенка. Все прошло хорошо, мы продолжили, и иногда у нас жили одновременно пять или шесть детишек разных возрастов. Попадались и «трудные случаи», как говорили в опеке, особенно среди подростков. С ними было много хлопот, я звала их разбойниками, но они были как родные, мы жили одной семьей.

Спаситель не стал бы перебивать Кату и дал бы ей выговориться, если бы не видел, что Фердинанд судорожно вцепился в подлокотники, как будто перед ним разверзлась пропасть.

— Так вы работали в службе приемных семей? — подытожил психолог.

— Да.

— До рождения Фердинанда?

— И еще какое-то время

Спаситель повернулся к Фердинанду.

— У тебе были почти родные братья и сестры. Дети, о которых заботилась твоя мама. Это такая работа — приемные родители. Ты тоже любил этих детей, поэтому не забыл.

— И что же случилось? — спросил он Кату.

— То есть?

— Почему вы перестали этим заниматься?

— Да потому что появился Фердинанд.

— И что же, через два года вы почувствовали, что у не хватает сил на всех этих детей? — Спаситель говорил довольно резко.

— Больше не получалось, — прошептала Кату.

И еще долго причитала: «Понимаете, слишком устала, уже не в том возрасте, а потом заболела свекровь, муж больше не мог помогать мне», — и так далее. Фердинанд слушал, глядя в пол. А сбивчивые оправдания Кату постепенно превращались в обличение системы социальной службы помощи детям.

— Работать стало тяжело. Платили, чего уж там, всегда гроши, за этот труд не ради денег берешься. Но ребята приходили всё более и более трудные, с серьезными моторными и психическими проблемами, а служба опеки в эти дела не вникала. Присылали детей, потом забирали, как почтовые посылки. Приемная семья для них — это только ночлег и питание. Послушать их, так если ты привязываешься к ребенку, это чуть ли не… профессиональная ошибка.

На этих словах Кату запнулась, замолкла и переела дух. «Может, начальство обвинило ее в профессиональной ошибке?» — подумал Спаситель. А Кату смотрела на сына.

— Вот уж не думала, что ты их запомнишь и будешь видеть в страшных снах. Ты на меня сердишься?

Мальчик покачал головой. Он был подавлен. Когда мадам Сальви с Фердинандом ушли, договорившись о следующем сеансе через неделю, Спаситель долго глядел на слова «Привидение дома Сальви», которые записал в прошлый раз. Похоже на заголовок страшной сказки. Почти автоматически он приписал под ними: When children die, they do not grow[18].

* * *

Утром Луизу встретили на кухне истошные вопли — Спаситель опять забыл вечером выключить радио:

— Обзор прессы! С вами Софи Рессигье!

— Здравствуй, Брюно, здравствуйте, все! Мы бы рады забыть про ковид, но увы, он тут как тут и снова захватил первые страницы газет. «Пятая волна» — так называется статья в «Фигаро», в которой говорится, что захватившая весь мир новая, сильнейшая вспышка заболевания удивила всех, включая экспертов из Научного ответа. «Спасите новогодние праздники! — заклинает «Паризьен либерте». — Сделайте прививку!» Лицам старше пятидесяти дет рекомендуется пройти третью вакцинацию спустя полгода после второй, эффективность «Пфайзера» не более 45 процентов. «Монд» задается вопросом: «Не надо ли сдвинуть школьные каникулы на более ранний срок, чтобы задержать распространение эпидемии?»

Луиза прислушалась. Ей, как ответственной за троих школьников, эта тема была небезразлична.

— Министр народного образования Жан-Мишель Бланке успокоил родителей: по его мнению, «школьная среда не так уж способствует заражению».

— Значит, вот как, — прошептала Луиза вполголоса, и в тот же миг зазвонил ее телефон.

— Манман? Это Поль.

— Поль? Что случилось? — немедленно всполошилась мать.

В этот вторник отвести Грегуара в школу было в виде исключения поручено Полю, который потом должен был идти в лицей.

— Ничего не случилось. Просто класс Грегуара закрыт.

— Закрыт? — недоуменно повторила Луиза.

— Да. У двух учеников обнаружен ковид.

Луиза с укором посмотрела на радиоприемник, как будто ожидала, что месье Жан-Мишель Бланке опровергнет свою информацию.

— И что мне делать? — тревожно спросил Поль. — У меня уроки!

— А в школе за ним не могут присмотреть?

— Видимо, нет. Давай я оставлю его в булочной.

— Как это «оставишь в булочной»? — растерялась Луиза.

— Ну да! А ты его оттуда заберешь. Ну всё, я пошел.

— Поль, постой! Погоди!

Но Поль уже отключился — он предвидел, что мама увидит кучу проблем там, где он не видел никакой: в булочной такая милая продавщица!

— Так ты бросаешь меня в булочной? — осведомился Грегуар, скорее констатируя положение вещей.

— Я тебя не бросаю, а оставляю на время. Мама заедет за тобой на машине через пять минут.

— Она мне не мама, а те, кто заезжает за мной на машине, иногда умирают.

— Что-что? Что ты болтаешь?! Мама не… Ну о’кей, не мама. Луиза не умрет, и она уже надевает пальто — выходит за тобой. На вот тебе два евро. Купи себе конфет, идет? И скажи продавщице: «Мама сейчас…» Тьфу ты, она тебе не мама. Скажи, что за тобой сейчас зайдут. Так хорошо?

— Мне страшно.

— Да не страшно тебе!

Поль упрямо не соглашался с очевидным. Грегуар испугался, хоть внешне это было не заметно.

— Ладно, твоя взяла. Я отведу тебя домой, — все-таки сдался Поль. — Но мне придется пропустить первые уроки.

— Просто скажи учительнице, что у тебя был ковид.

Поль закатил глаза и быстро зашагал по направлению к дому, бедняга Грегуар со своим портфелем на колесиках еле за ним поспевал.

А через несколько минут продавщица в булочной изумленно уставилась на покупательницу, которая всегда казалась ей такой солидной, — вместо обычных булочек с шоколадом ей нужен был белокурый мальчик по имени Грегуар.

— Это ваш сын?

— Нет, то есть да… в общем, Грегуар. Мой сын, то есть мой старший сын сказал, что оставит Грегуара в булочной.

Булочница покачала головой.

— Куда же он подевался? — Луиза уже волновалась.

— Наверняка где-то недалеко. Не исчез же он, в самом деле, — ответила продавщица, очень милая, но ничего не смыслившая в психологии.

Исчез. Услышав это слово, Луиза похолодела. Однако постаралась взять себя в руки. Грегуар не захотел дожидаться ее в булочной и отправился домой один, а раз, подъезжая сюда, она его не встретила, значит, он пошел другой дорогой. Уже за рулем она схватила мобильник и позвонила Полю — уточнить, где именно он оставил Грегуара. Но увы…

— Автоответчик!

Луиза вздохнула и еле успела нажать на тормоз, чтобы не врезаться в другую машину. Водитель бешено сигналил ей. Всего на секунду она отвлеклась, как когда-то мама Грегуара, которой эта секунда стоила жизни. Она тоже звонила за рулем, тревожась о сыне.

— Не пори горячку! — шепотом одернула себя Луиза.

Дальше она ехала медленно разглядывая тротуар справа и слева, и добралась до улицы Мюрлен, так и не углядев маленького мальчика с большим портфелем на колесиках. Наверное, он уже дома. Ключа у Грегуара не было, но человечек он сообразительный. Мог позвонить в домофон. И Жово, карауливший на террасе Леопольдину, наверняка услышал. Однако, войдя, Луиза увидела, что круглый манеж, в котором она, убегая, оставила дочку, пуст. На кухне тоже пусто. Никого. Все исчезли. Как в фильме ужасов. Вдруг на лестнице по слышались грузные нетвердые шаги. Жово.

— Где Лео?

— В своей койке, мадам Луиза, — отвечал легионер. Он снова укачал малышку военным маршем. — Вы слишком рано протрубили ей подъем.

— А Грегуар? — старый друг почти успокоил Луизу.

— Грегуар в школе.

— Да нет же! — тревога вспыхнула с новой силой.

Грегуара не было нигде: ни в школе, ни в булочной, ни на ближайших улицах, ни дома. Он исчез, и в голове у Луизы замелькали сцены одна страшнее другой: похищение, поиски в лесу, обращение по телевизору — «Если вы видели белокурого мальчика семи лет с портфелем на колесиках…»

А в нескольких шагах от кухни Спаситель, не подозревавший о мучительных переживаниях жены, принимал Аликс Жубер, которой удалось привести с собой мать якобы для разговора о прививках. Но после недолгого обмена аргументами за и против юная пациентка попыталась перевести разговор:

— На самом-то деле проблема не в этом.

Она посмотрела в глаза психологу, надеясь, что он все скажет за нее. Но вместо этого он спокойно спросил:

— А в чем же проблема, Аликс?

В процессе правильно поставленной терапии, считал он, сказать можно всё, в том числе: «Мой брат мне не брат, а отец об этом не знает».

— Ну… дело в Октаве… — пробормотала Аликс.

Но мадам Жубер зациклилась на «Пфайзере» и перебила ее:

— Я знаю одного ребенка, ровесника твоего брата, у которого через несколько часов после вакцинации случилась остановка сердца, то есть сама-то я его не знаю, но знаю одну мать… она не мать того ребенка, но подруга женщины, которая знает его мать…

В середине этого рассказа Спаситель вздрогнул, потому что в дверь из квартиры постучали.

— Извините, — сказал он, поднимаясь во весь свой гигантский рост.

Но открывать дверь ему не пришлось Луиза распахнула ее с другой стороны.

— Грегуар исчез!

— Откуда?

— Ты что, не понимаешь? Я говорю: Грегуар…

— Постой, постой…

В два широких шага он вернулся к пациенткам:

— Прошу прощения. Небольшая семейная проблема. Продолжим через пять минут.

Он снова подскочил к Луизе и закрыл за ней и за собой дверь изнутри.

— У меня пять минут. Что случилось?

Луиза, несмотря на охватившую ее панику, постаралась коротко изложить Спасителю ситуацию, пока они шли на кухню. Жово встретил их мрачным взглядом из-под кустистых бровей.

— Булочницу надо расколоть, она наверняка что-то знает, — посоветовал он, явно заблудившись в колониальных воспоминаниях.

Спаситель положил широкую ладонь на плечо старого легионера — так он обычно утихомиривал его — и сказал:

— Если булочница не видела Грегуара, значит, Грегуара в булочной не было, и если кто-нибудь знает, где он, так это Поль.

— У него телефон на автоответчике, — сказала Луиза. — То есть он на уроках. Тогда вопрос: где он оставил Грегуара? Не в его ли комнате случайно?

— Никак нет, — ответил Жово. Он только что проверил комнату малыша.

— Ладно. А на чердаке у Поля вы искали?

Луизу спокойствие Спасителя взвинчивало еще больше. Почему он не вызывает полицию, армию, Жана-Мишеля Бланке?!

— Не искали, — огрызнулась она. — Как, интересно, Грегуар…

— Так может, поискать? — перебил ее Спаситель.

Пустая трата времени! Луиза чуть не взвыла. Он что, не понимает: Грегуар в смертельной опасности! Но Спаситель уже поднимался на чердак, в комнату Поля, где… Грегуар смотрел по компьютеру мультик про императора Куско.

— Что случилось? — удивился он, когда к нему вломилась куча взрослых.

— Не может быть, Жово ведь их не видел, — лепетала Луиза. Она уже напредставляла себе таких ужасов, что не могла сразу успокоиться.

— Поль вошел с улицы Мюрлен, а Жово возился на кухне с Лео, потому и не видел, — объяснил ей Спаситель.

— Но почему он не сказал мне, что отведет Грегуара домой?

— Да потому что у Поля психика на уровне ребенка лет трех или четырех. Он уверен, что мама всегда всё про него знает.

Луиза никак не могла опомниться. Или не хотела, потому что чувствовала себя смешной?

— А это что за явление? — спросил Спаситель, указывая пальцем на что-то позади нее.

Луиза обернулась.

— Лео!

Леопольдина довольно рассмеялась. Здорово получилось! Она снова вылезла из своей кроватки, но на этот раз не спустилась, а вскарабкалась вверх по ступенькам.

— Отбой тревоги, — пробормотал Спаситель, глядя трогательную семейную сцену: Луиза прижимала к себе обоих своих детей.

Да, теперь она точно знала: они оба — ее дети. Грегуар ей родной. И она не сможет жить без него.

Спаситель, возвращаясь в кабинет и в рабочее состояние, поправил маску. Он отсутствовал шесть минут. Этого времени оказалось достаточно, чтобы в мире его пациенток все решительно переменилось. Он понял это, как только сел на свое место напротив матери и дочери Жубер. Аликс с покрасневшими глазами теребила бумажный платочек.

— Простите за перерыв. Начнем с того, на чем остановились?

— Вы знаете, что она вбила себе в голову? — несколько растерянно сказала мадам Жубер. — Что мой муж не отец Октава. Но, называя вещи своими именами, это значит, что я — неверная жена? Я ему изменила? Ведь так?

Она обращалась к дочери, а та прошептала сквозь маску:

— Но карие глаза — такое невозможно.

— С отцовской стороны в роду есть карие глаза, — оборонялась мадам Жубер. — У твоего дедушки, например.

— Не в таком случае, — продолжала Аликс — У голубоглазых родителей не может быть ребенка с карими глазами. Это генетика, можешь спросить у моей учительницы биологии.

— Вы тоже так считаете? — мадам Жубер призвала на помощь Спасителя.

Спаситель внес уточнение, о котором Аликс пред почла умолчать:

— Вероятность того, что у голубоглазых родителей родится ребенок с карими глазами, — примерно один процент.

— Ну вот это и есть тот самый один процент! — обрадовалась мадам Жубер. Теперь она имела право возмутиться. — Обвинить меня в таком! Только представить себе, чтобы мой муж воспитывал чужого ребенка! Подумать, что я могла лгать ему все восемь лет!

— Солгала же ты насчет сертификата, и ничего! — бросила ей в лицо дочь.

— Но… это совсем другое дело, — мадам Жубер опять смешалась.

— Совсем не другое. Значит, ты способна лгать!

— Она сумасшедшая, просто сумасшедшая, — зарыдала мать.

Сеанс трещал по швам. Как снова наладить диалог?

— «Вы говорите, что солгали только два раза в жизни. Как-то маловато, дорогая моя. Я сам человек очень честный, но мне бы этого и на одно утро не хватило»[19].

Цитата подействовала, как и рассчитывал Спаситель: установилась тишина.

— Это из одной пьесы Бернарда Шоу, — как бы оправдываясь, сказал он. — Мы лжем каждый день и по самым разным причинам. Что не делает нас патологическими лжецами. Вот и ты, Аликс, только что если не соврала, то кое о чем умолчала, скрыла от матери, что некоторая возможность того, что твой брат и правда твой брат, существует. И даже когда мы не врем, то часто выбираем тот вариант правды, который нас устраивает. Глаза у Октава не такие, как у месье Жубера, это ты видишь, зато у него точно такой же нос, а этого ты не хочешь замечать.

Носа месье Жубера Спаситель никогда не видел, так что сознательно лгал. Однако никто его не опроверг а Аликс атаковала с другой стороны:

— А почему у нас почти нет фотографий маленького Октава? Моих вот полно!

— Да потому что ты была нашим первым ребенком, — ответила на это мадам Жубер. — Молодые родители всегда больше фотографируют старшего.

— А почему у него нет никаких дополнительных занятий? Я в его возрасте куда только не ходила.

— Он любит сидеть дома и играть.

— Он любит смотреть в Нетфликсе дурацкие фильмы не по возрасту! Мне ты книжки читала!

— У меня тогда было больше свободного времени! — огорченно возразила мадам Жубер и признала в порыве откровенности: — Да, с твоим братом мы занимаемся меньше, чем занимались с тобой, когда ты была маленькой. Но не потому, что мы его меньше любим. Просто сил у нас стало меньше.

— Папа сделает тест на отцовство? — напрямик спросила Аликс, похоже, не понимая, как оскорбительна такая просьба.

— Ни за что! — вспыхнула ее мать. — Это разрушило бы нашу семью.

— Из-за результата?

— Из-за подозрения. Я не желаю, чтобы кто-то вел такие разговоры ни с твоим отцом, ни с твоим братом.

Мадам Жубер внезапно перешла в наступление:

— А кто тебе, в конце концов, сказал, что ты дочь моего мужа? Раз я подделала сертификат, то и тебе могла солгать, почему нет?

В ее голосе звучала издевка.

— Но я же ваша дочь? — умоляюще спросила Аликс тоненько, как маленькая.

— Точно так же, как Октав — наш сын. Но откуда ты знаешь, что я твоя мать? Ты видела меня беременной? Нет. Так может, мы тебя купили.

— Я видела тебя беременной на фотографии, — отбивалась Аликс, чуть не плача.

— И что это доказывает? Я могла подложить под платье подушку.

— Если нет взаимного доверия, то не может быть и общей правды, — вмешался Спаситель, пытаясь перевести ссору в дискуссию.

— Октав, наверно, и есть тот один процент, — Аликс теперь хваталась за эту мысль и призывала Спасителя в судьи.

— Так-так-так,

— Брат действительно очень похож на дедушку. Больше, чем на папу. На дедушку с отцовской стороны.

— Отца твоего отца, — подсказал Спаситель.

— Да. И Октав мало куда ходит, это правда, он не любит выходить из дома, особенно после локдауна.

— Он не единственный, так со многими мальчиками, — подтвердил Спаситель.

Теперь Аликс, чтобы окончательно увериться в кровном родстве, хватило родинки у ее младшего брата, такой же, как у отца. Правда, доверие еще не было до конца восстановлено, но неистребимая человеческая потребность в вере взяла верх.

— Даю тебе честное слово, что вы оба — наши родные дети, — сказала мадам Жубер дрогнувшим голосом, полным волнения и любви.

— Я тебе верю, мама, верю! — со вздохом облегчения выкрикнула Аликс.

Мать и дочь обнялись.

— Я тебе верю, верю, — повторила Аликс.

«Ну, — подумал Спаситель, закрывая за ними дверь, — мы были на волосок от катастрофы». И задался вопросом; всегда ли искренность правдива? Он знал полным-полно лжецов, не мифоманов, а обыкновенных лжецов, но одаренных, виртуозных. «Да я и сам, — не без смущения признал он, — только что сделал вид, что верю в искренность мадам Жубер, потому что меня это устраивало. Хотя один процент — это, пожалуй, маловато». Хватило минуты, чтобы он, разобравшись в своих побуждениях, перешел от мысли «Здорово я выкрутился» к другой: «Лет через десять Октав узнает, что он не сын своего отца, и пойдет лечиться и психотерапевту по поводу расстройства поведения». Помянув напоследок недобрым словом учительницу Аликс, из-за которой возник скандал в семействе Жубер, он впустил в кабинет другую учительницу того же самого предмета, Ариану Пежо.

— Простите, я опоздала. У меня проблемы со временем. Только подумаю, что придется заводить будильник на утро четверга, как мне сразу плохо.

Она так бежала, что теперь едва стояла на ногах. Спаситель даже хотел было поддержать ее.

— Не волнуйтесь, ничего страшного, — сказал он, я глаза Арианы увлажнились. Любое проявление сочувствия трогало ее слез.

— Кофе? — Спаситель взял термов который приготовил специально для нее.

— О, это слишком, — пробормотала Ариана, краснея.

И сняла маску, пока ее не промочили слезы.

— Сахар?

— Спасибо, нет.

— А вам бы не повредило немного сладкого, — Спаситель заметил, как дрожит пластиковый стаканчик в ее руке. — Баунти любите?

— Обожаю, — удрученно ответила Ариана.

Спаситель порылся в тайных запасах и протянул ей баунти, а потом дал время спокойно выпить кофе.

— Надо желать себе добра, Ариана.

— Я знаю. Но делаю все наоборот.

Грызя баунти, она коротко рассказала о своих новостях:

— Этот ваш доктор… Дюбуа-Герен… очень милый… велел мне неделю не ходить на работу. И прийти к нему снова, если не станет лучше и не пройдет… как это… не апатия… забыла слово… Когда все время чувствуешь усталость, даже во сне?

— Астения?

— Точно! А в воскресенье меня угораздило рассказать обо всем родителям. И что меня освободили от работы по болезни.

— Не надо было…

— …вообще к ним ходить? Конечно. Но говорю же я всегда делаю себе как хуже. Потом, это был день рождения отца. Ну и началось… Занимайся спортом, на кого ты похожа, сидишь, уткнувшись в компьютер! Как будто мне двенадцать лет.

— Ну а подробнее, Ариана, как прошла ваша свободная неделя?

— В первый день я чувствовала себя ужасно виноватой. Проверяла домашние работы. На другой день хотела пойти к подруге, но нормальные люди в пятницу в одиннадцать утра бывают заняты. Посмотрела сериал, но даже не скажу, о чем он был, мозг ничего не воспринимал. На третий день начались болячки. Температура, тошнота, озноб, сидела смотрела соревнования поваров, и лились слезы и сопли, так что в носовых пазухах всё горело. Как будто мое тело сказало: «Ах, хочешь отпуск по болезни? Ладно, я тебе пока-что значить болеть по-настоящему». Я сдала тест PCR — нет, не ковид. В воскресенье я чуть не сдохла в гостях у родителей. В понедельник весь день провала. And here am![20] А кстати говоря, моя подруга Лора, ну, та, что преподавала английский и подсела на лекарства, — так вот, она больше не может преподавать. She quits[21]. Уходит! В прошлую пятницу у нее был урок в КБ, классе безнадежных. Она стала писать слова на доске, и вдруг — бац! — что-то врезалось в доску рядом с ее головой. Представляете, компас. КОМПАС! Самое худшее, что доставалось мне, это был тюбик клея. И то промазали. Мы не раз жаловались директору на этих метальщиков. Но, ясное дело, так и не узнали, кто это, ябедничать же никто не станет. Завуч сказал Лоре: «Коллективные наказания недопустимы, а допрашивать двадцать пять учеников, как в Гуантанамо, мы не будем». И последняя капля: она сама во всем виновата, у нее очень скучные уроки, и дети правильно делают, что кидаются в нее чем попало. Так что вчера она пришла к директору, положила ему на стол компас и сказала: «Я не готова рисковать головой ради неправильных глаголов». Молодчина! Теперь она едет к друзьям в Ардеш. Они там перестраивают какую-то старую ферму в культурный центр, гостевой дом что-то в этом роде. Она и меня пригласила.

— И как вам эта идея?

— Честно? Вы представляете себе, чтобы я выкладывала кирпичные стены где-нибудь в Верну-ан-Виваре, у черта на рогах, и спала в фургончике?

— Так-так-так. Значит, вы выходите на работу в четверг?

— Страшно подумать. Сколько можно себя заставлять! Я, кажется, сама себе палач. Сама себя мучаю. Не хочу возвращаться в пыточную камеру.

— То есть в класс?

— Нет, не только. Пыточная камера — это не какое-то определенное место. Это всегда, везде, каждый раз, когда надо с кем-нибудь встретиться, когда есть какой-нибудь срок, какие-нибудь обязательства. Камера пыток — это я сама. Мое стремление всегда все делать отлично и делать то, чего от меня ждут: «Да, я согласна, да, конечно да, сейчас». Я больше так не могу, не могу, не могу!

Столько боли было в этом «не могу!», что Спаситель поспешил прийти на помощь:

— Дюбуа-Герен запросто продлит вам справку еще на неделю.

— Все не так просто, — возразила Ариадна. — На неделю-другую никто не будет мне искать замену.

Она заботилась о своих учениках, особенно из класса безнадежных. У них будет большой пробел в программе по биологии.

— Дюбуа-Герен может освободить вас до самых зимних каникул. Вы предупредите директора, и он все устроит.

— Да нет же! Учителя биологии не найдешь, даже в интернете!

Спаситель понял: Ариана Пежо вовсе не хочет от него помощи. Она вдруг схватила свой старенький рюкзачок «Лафума», с которым еще ходила в школу, порылась в нем и вытащила ученическую работу.

— Отметку я не поставила.

Это была контрольная по теме «Половое размножение». Самира из КБ пыталась как могла ответить на вопрос «Что такое гамета?», а внизу приписала: «Мадам, у вас очень интересные уроки, и вы говорите с нами так, что чувствуется: вы нас уважаете».

— Если я уйду из школы, то, получается, брошу Самиру, — сказала Ариана.

* * *

Похоже, выдалась неделя срывов. Какой смысл в тон, что мы делаем?

— Не уверена, что от этих разговорных групп есть какой-то толк, Мелисса сказала мне после нашего с ней последнего курса: «Склонный к насилию человек останется таким на всю жизнь».

В то утро Спаситель выслушивал доведенную до отчаяния Альму, пока они ждали прихода Ильеса, Фабриса, Микаэля, Ролана и Донована.

— Почему она так решила?

— Об этом говорит процент рецидивов. Если человек один раз поднял на кого-то руку, он сделает это снова.

Развить свою мысль она не успела — вошли Ильес и Фабрис. Щуплый Ильес шел, широко расставляя ноги и размахивая руками, как здоровенный бодибилдер, — таким он себя и видел с тех пор, как три недели назад стал ходить в районную качалку. Ему пока не представилось случая показать свою силу на ком-нибудь послабее, и он расписывал Фабрису свои подвиги в GTA[22], а тот, уже поддатый в десять часов утра, не сразу понял, что это видеоигра. Следом за ними Соло привел из камер Ролана, Микаэля и Донована.

— Приятно вам поразвлечься! — сказал он и слегка кивнул своему бывшему психологу.

Альма начала занятие с рассказа о том, какой долгий путь проделали женщины, добиваясь равенства с мужчинами.

— Принятый в начале XX века закон, запрещающий женщинам носить брюки, если они не на велосипеде не верхом на лошади, был отменен… 31 января 2013 года. Женщины получили право опускать бюллетени в избирательные урны в 1945-м, а право подписать чеки без согласия мужа — 1 июля 1965-го. А что касается термина «глава семьи»…

— Это все в прошлом, — грубо перебил ее Ильес. — Теперь женщины добились всего, чего хотели, а требуют еще больше!

— Потому что еще сохраняется разница в зарплате для мужчин и женщин, — отважно вступил в спор Донован. — А домашнюю работу, наверно, в восьмидесяти процентах случаев выполняют женщины.

— Не считая того, что они в ста процентах случаев рожают детей, — насмешливо добавил утонченный месье Ролан.

— Вот я про то и гоаворю, — продолжал Ильес. — Женщины больше не хотят быть женщинами. Они хотят быть мужчинами. Я по телеку видел: они отрезают себе титьки и становятся поддельными мужиками, это еще хуже, чем педики!

— Ты не можешь по-другому разговаривать? — вмешался Донован.

— Как это — по-другому?

— Так, чтоб не оскорблять людей.

— Вы хотите сказать, не оскорблять транссексуалов? — с подчеркнутой вежливостью спросил Ролан.

— Нельзя говорить «транссексуалы», — возмутился Донован. — И «педики» нельзя. Это оскорбительно!

— Тебе-то что? — сказал Ильес. — Мы тут все настоящие мужики.

Спаситель с Альмой переглянулись. Надо вмешаться, но как?

— Чтобы внести ясность, — сказал Ролан, как бы желая примирить спорщиков, — может быть, месье Донован расскажет нам, за что его осудили?

— И правда, — подхватил Ильес, — за что ты сидишь?

— Я уже вам говорил. Избил человека.

Донован привстал, собираясь уйти. Спаситель и Альма в один голос принялись напоминать, что надо уважать право каждого на частную жизнь и что… Но Ролан их перекричал:

— Мне кажется, всем будет любопытно узнать, что жертвой месье Донована стал учитель французского языка, его любовник.

— Любовник? Как это — любовник? — взвизгнул Ильес и вскочил. — Что за хрень?! Нас тут держат вместе с гомиками? Но я же нормальный! А вот его надо лечить. Не меня!

Спаситель был настолько ошарашен, сообразив, что Донован — тот самый человек, который искалечил Козловского, что не сразу включился в происходящее. Донован вскочил одновременно с Ильесом, но не остался в долгу перед Роланом и крикнул ему:

— А ты-то сам, мразь, в лицо жене кислотой плеснул!

Фабрис, сосед Ильеса, хотел удержать его, но поздно Донован бросился на Ильеса и так ему врезал, что повалился на респектабельного месье Ролана, который тоже едва устоял на ногах. В свалке так или иначе приняли участие все: Микаэль поддерживал Ролана, Фабрис поднимал Ильеса и отбивался от Донована. Альма побежала за главным охранником Соло, а Спаситель обхватил руками Донована.

— Остановись, остановись, — зашептал он своим гипнотизирующим голосом на ухо буяну. — Возьми себя в руки, дыши, дыши, дыши.

Донован перестал вырываться и обмяк.

— Я не хотел, — виновато сказал он, — не хотел.

Я не хотел бить Козловского, я не хотел бить Ильеса, я не хотел срываться. Он пришел в эту группу, чтобы понять, что с ним происходит, когда его ослепляет гнев. И вместо этого поддался злому бесу. Альма привела Соло, и, пока они вдвоем восстанавливали порядок, Спаситель отвел Донована в сторону и, держа за плечи, прижал к стене.

— Послушайте меня. Эти двое, Ролан и Ильес, взяли вас в тиски. Они спровоцировали вас. Так и надо будет объяснить. Можете позвать меня, я был свидетелем.

Спаситель знал, что этот инцидент ухудшит и без того увесистое досье Донована. Ильес, скорее всего, потеряет свою относительную свободу. Ролану не будет ничего — он только пускал в ход свой ядовитый язык.

— Это отвратительно, — сказала Альма.

Они со Спасителем ели томатный суп из автомата на парковке.

— Мне казалось, что как раз Фабрис и Донован действительно хотят разобраться в себе и измениться к лучшему. Но после того, что произошло, группу придется распустить. А им — начинать все сначала.

— Мы не знаем, удалось ли нам что-нибудь сделать. Какое-то зернышко может остаться и прорасти. Всегда стоит попробовать.

Спаситель говорил это просто ей в утешение. На самом деле ему и самому приходилось сомневаться в полезности своей профессии.

— Не знаю. Может быть… — отозвалась Альма. — Я расскажу тебе кое-что, чего никому не рассказывала.

Спаситель понял: сейчас она, фигурально говоря, сбросит маску.

— Мне было двадцать пять лет, я уже работала в пенитенциарной системе. И вот влюбилась в одного коллегу, красивого парня, на десять лет старше меня. Он убедил меня, что стал жертвой своей бывшей жены, ее «агрессивного нарциссизма».

— Так-так-так.

— Но это он сам был агрессивным нарциссом. Сначала пудрил мне мозги: «Я никогда не встречал такой, как ты. Как жаль, что не ты была моей первой любовью. Благодаря тебе я многое понял в жизни…» Потом заговорил иначе: «Ты изменилась. Не разочаровывай меня. Зачем ты так со мной поступаешь? Куда ты вечером идешь? С кем это ты разговаривала?» Ну и…

Альма покрутила рукой, показывая, как все покатилось: от упреков к оскорблениям, от оскорблений к побоям.

— Деспотичный человек не признаёт чужой самостоятельности. Жена должна всегда и во всем с ним соглашаться. Иначе она дура. Ему нестерпимо, чтобы у нее была профессия, экономическая независимость. Стоило мне позволить себе чуточку свободы: прогуляться по магазинам или сходить в кино с подругой, — начинался скандал. Он не пускал меня к двери, а если я пыталась пройти, он меня бил.

— Мне очень жаль, — пробормотал Спаситель.

— Да нет, ты тут ни при чем. Мне понадобилось три года терапии, чтобы понять, почему со мной такое случилось. Ответ: такое может случиться с любым. А потом один человек, который не знал мою историю, предложил мне поработать с разговорными группами мужчин, склонных к насилию. И я сказала «да».

Альма могла бы вести группы женщин, пострадавших от домашнего насилия, но взялась работать с агрессивными мужчинами.

— Я согласилась, потому что не могла смириться с мыслью, что все они безнадежные.

Спаситель поднял голову — он вспомнил об учениках Арианы Пежо, о пациентах Бабетты. Эти женщины как бы задавали ему один и тот же вопрос: «Кто, если не я?» Альма, глядя в стаканчик с супом, сказала:

— Мелисса призналась мне, что у нее не хватит сил вернуться к этой работе, когда она выздоровеет.

— Так-так-так.

— Я бы хотела пересмотреть всю программу вместе с тобой, если ты не против вести группу в следующем семестре. По-моему, мы бы хорошо сработались. Спаситель еще не отошел после недавней адреналиновой встряски. Застигнутый врасплох, он промямлил:

— Ну-у… я должен посмотреть, как это сочетается с моим расписанием. Давай вернемся к этому позже.

Альма кивнула и посмотрела на него с надеждой.

— Я ничего не обещаю, — честно сказал он.

Альма снисходительно улыбнулась. Она давно не верила обещаниям.

* * *

В четверг утром, стоя перед окном, Спаситель думал о предложении Альмы. Улица Мюрлен обычно немноголюдна, но сейчас по тротуару на противоположной стороне шла шумная стайка детей. Спаситель прищурился: в нескольких шагах от замыкавшей группу воспитательницы шагали двое. Неужели это…? Вот когда он пожалел, что не заказал очки для дали, которые давно ему уже выписал окулист. Однако, несмотря на близорукость, он был вполне уверен, что не ошибся. По тротуару шел Эллиот, а рядом с ним — молодой человек одного с ним роста, евразийского типа. Не тот эксцентричный юноша, крашеный блондин в розовой куртке и белых балетках, однажды явившийся к нему к кабинет, и все-таки тот же самый — Кими! Спаситель отпрянул от окна, чтобы не получилось, будто он подсматривает. Значит, художник и успешный автор помирились.

Эллиот появился в кабинете один.

— И что же?.. — встретил его Спаситель, будто ждал продолжения какой-то истории.

— А то, что вы, как я вижу, сохранили привычку смотреть в окно.

— На улице всегда много интересного.

— Например?

— Приятно было увидеть, что малыши из детского сада ходят без масок.

Эллиот — он-то был в маске — засмеялся.

— Вы видели меня с Кими?

— Да.

— В прошлый четверг, как только я вышел от вас, сразу решил ему позвонить. Он очень обрадовался. Мы встретились в кафе на улице Бургонь. И… как будто никогда не расставались. Так здорово, что мы во всем понимаем друг друга!

Приятная новость для психолога. Никогда не следует терять надежду. Эллиот тем временем расхваливал своего друга, который «сильно продвинулся».

— То есть? — уточнил Спаситель.

— Он поступил в парижскую Школу изящных искусств, уже на втором курсе учится. Показывал мне свои последние работы. Вообще-то… неплохо.

Спаситель знал этот небрежный тон. «Неплохо» означало «очень хорошо». Эллиот сравнил путь Кими со своим и пришел к выводу, что тоже мог бы пойти учиться дальше.

— И что тебе мешает?

— У меня же нет школьного аттестата. И потом, люди ждут от меня другого.

— Люди?

Эллиот раздраженно дернулся. Ну да, да — люди! Он добился известности, у него есть определенная репутация, и издательница требует, чтобы он писал дальше. Но его заклинило.

— Когда мне было дет двенадцать-тринадцать, я писал и писал, истории были дурацкие, но писалось легко, будто само собой, потому я выкинул всю эту дребедень. «Незнам», история о мальчике-подкидыше, который жил в хижине с прирученной лисицей! «Сумка Джека» и, наконец, роман о рыцаре Эллиоте, обладавшем чудесной способностью проникать в сердца людей и злые сердца взрывать…

Поначалу Эллиот говорил с иронией, но постепенно растрогался.

— Это вы виноваты, что я без конца занимался сочинительством. Вы меня подначили стать писателем.

— Это правда. Признаю свою вину. И еще твой отец тебя верил.

Эллиот сморгнул, прогоняя слезы, и на скулах у него (только они и виднелись из-под маски) неожиданно проступил румянец.

— В тринадцать лет мне было ничуть не лучше, чем теперь. Но тогда я мечтал о будущем. Хотел, чтобы меня печатали, читали, чтобы восхищались моим талантом… Эх, все это так утомительно.

Он дождался последней минутки сеанса, чтобы высказать самое главное:

— На самом деле я завидую Кими. Он за эти два года столькому научился, не то что я! А я все время повторяюсь, топчусь на месте. Надо было продолжать работать с ним.

— Ты ему это предложил?

— Не имеет смысла. Он не захочет. Он мне больше не доверяет. Я же сказал, что ему не хватает профессионализма, чтобы печататься со мной в издательстве «Сольнье». В начале сеанса я вам наврал. Мне было страшно неловко с ним в кафе. Я хотел попросить прощения. Но слова застревали в глотке. И потом, на улице, то же самое. Не получается, и всё! И что я тут у вас делаю, я тоже не знаю. Мне не вы нужны, а Кими!

— На этом сегодня остановимся.

— Как? — простонал Эллиот.

Но таково было здешнее правило. 45 минут, 45 евро. И сворачивай свои страдания до следующего раза. Никогда еще Эллиоту не было так обидно. Как грубо с ним обошлись! Сквозь зубы он договорился о следующей встрече, бросил деньги на стол и едва простился со своим психологом. Спаситель и сам сомневался, правильно ли поступил, отпустив Эллиота в таком состоянии. Правило правилом, но сеанс мог быть и короче, и длиннее, и 30, и 50 минут. Обычно он прерывал его по наитию, когда пациент принимал какое-то решение или формулировал вопрос — или, как в этом случае, приходил к болезненному выводу. Но надо было, хочешь не хочешь, продолжать прием.

— Кто там следующий? — пробормотал он, заглядывая в ежедневник. — Ах да, мадам Отрив с дочерьми.

Однако в приемной сидела только старшая дочь Дорина.

— Ты пришла одна?

— Мама очень хотела прийти, — начала Дорина, кажется, не слишком веря в свои слова. — Но у нее чрезвычайно важное совещание с бухгалтером.

Дорина перекрасилась и щеголяла ярко-фиолетовой, под цвет теней на веках, челкой.

— По правде, оно и лучше, что мамы нет. С ней невозможно разговаривать, она меня все время газлайтит.

— Газлайтит?

— Вы что, не знаете? — Дорина почувствовала легкое разочарование в психологе. — Это такой манипулятивный прием. Когда кто-то искажает факты, доказывая другому человеку, что тот сумасшедший. Мама так всегда делает. Перевирает все, что было со мной в детстве, чтобы выставить чокнутой.

— Можешь привести пример, чтобы я лучше понял? — попросил Спаситель, ничуть не огорчившись, что его сочли невеждой.

— Пример? Пожалуйста: она отрицает, что у меня высокий ай-кью!

— Высокий IQ, уровень интеллекта, — расшифровал Спаситель.

Дорина милостиво улыбнулась. Может, этот психолог не такой уж безнадежный?

— Она не хочет признавать, что мне в школе предложили учиться сразу во втором классе, а она не захотела, решила, что я слишком маленькая. Это тетя помнит. Она мне и рассказала в прошлом году. В результате я в начальной школе все время бездельничала, и меня ругали. А мама твердит, что у меня не может быть высокого интеллекта, потому что я не отличница. Но одно к другому никакого отношения не имеет. Быть особо одаренной и учиться на отлично — разные вещи. Кроме того, у девочек неохотно признают высокий ай-кью.

— Ты хорошо осведомлена.

— Я много всего узнаю из интернета. Сейчас покажу. И, прежде чем Спаситель успел возразить, Дорина открыла какое-то приложение в своем телефоне.

— В Тиктоке есть большая группа, где обсуждают проблемы душевного здоровья. Там полно мемов, шуток всякого такого, но есть и суперполезные вещи.

Дорина продемонстрировала Спасителю кучу роликов. Например, «Высокий IQ — пять верных признаков». «Десять симптомов депрессии, которых вы не знали», «Тревожность у девочек и у мальчиков» и т. д. Каждое видео длилось не больше полминуты и показывало улыбающуюся девочку-подростка, она сидела у себя в комнате и тыкала пальцем в крошечные окошки с текстом, которые мгновенно появлялись и исчезали под поп-музыку с миллионом сетевых прибамбасов и гипнотизирующих светящихся штучек. Несколько минут перед экраном — и Спаситель колебался, какой диагноз себе поставить: эпилепсия или просто старость.

— А про систему Атенаис слыхали? — не унималась Дорина. «Так-так-так» Спасителя убедили ее, что она наконец завладела вниманием взрослого.

Она закрыла Тикток и перешла в Ютьюб, где юная блондинка предлагала посвятить вас в жизнь особы с ДРИ (диссоциативным расстройством идентичности).

— Приветен система Атенаис. Сегодня я познакомлю вас с парочкой из многих моих двойников: это Хлоя и Джейсон.

Девушка рассказывала, что в ее системе есть главная личность — Атенаис, которая большую часть времени всем управляет. Но несколько раз в день Атенаис переключается и превращается в другие личности, в своих двойников. У каждого двойника свой голос, свои привычки, своя манера одеваться, даже возраст у них разный. И каждый проявляется, то есть берет на себя управление, когда это необходимо. В данный момент в системе восемь таких личностей, двое из них появились на экране.

— Меня зовут Хлоя, мне семь лет, в системе Атенаис я младшая. И я несу груз памяти о нашей детской травме, — проговорила блондинка голосом маленькой девочки. На ней был комбинезон, на голове торчали хвостики.

Вслед за этим та же блондинка, но на этот раз в бейсболке, сказала, приняв бравый вид:

— Привет, я Джейсон. Единственный мужчина в системе. Я принимаюсь рулить, когда Атенаис одна на улице или когда ей надо проявить настойчивость.

Канал «Как мы живем с ДРИ» собрал 70 000 подписчиков в Ютьюбе и 200 000 — в Тиктоке.

— Это мне так близко! — воскликнула Дорина, закрывая приложение. — Но слишком долго смотреть не могу — начинаю сама распадаться.

— Да, очень интересно. А как ты все это нашла?

— Да это алгоритм находит. Он меня знает как облученную. Чуть где-то появляются корейские мальчики или психические расстройства — это для меня. И я стала лучше разбираться в своем депрессивном состоянии.

— Ты чувствуешь, что у тебя депрессия?

— Ну, я на полпути между тревожностью и настоящей депрессией.

Из-под фиолетовой челки так и сыпались искры. А Спаситель уже примерил на Дорину четыре диагноза: сверходаренность, раздвоение личности, тревожность, депрессия.

— Когда у тебя травмы, можно одновременно быть и в тревоге, и в депрессии. Но мне никакого диагноза не ставят, потому что мама ужасная психофобка. Она игнорирует мои страдания!

— Ты хочешь, чтобы мы в рамках этой терапии обсудили твои травмы?

— Я, конечно, хочу, но если я пытаюсь сконцентрироваться на своих проблемах, я начинаю распадаться — слишком уж их много. Тогда, чтобы успокоиться, приходится шифтить.

— Постой, постой… Приходится… что?

— Шифтить! Это почти то же самое, что распадаться, только намеренно. Я вам расскажу, это классная штука. Я ложусь на кровать, погружаюсь в себя и перехожу из current reality в desired reality[23]. Вчера, например, я три часа шифтила в своей комнате, но эти три часа соответствовали целому семестру в Хогвартсе.

— Так-так-так… Это что-то вроде сна наяву?

— Ни-чего об-щего! — отчеканила Дорина, явно ожидавшая, что он так скажет. — Шифтинг — это не сон, а такая психотехника, она помогает переноситься в параллельные миры. Вы знаете теорию мультивселенной?

Спаситель, не расположенный выслушивать лекцию еще и по квантовой физике, решительно кивнул.

Но Дорина все же пустилась в объяснения:

— Вот представьте себе: вы пошли в булочную и выбираете, что купить, например круассан или слойку с шоколадом. Берете, допустим, круассан, и в этот момент — бах! — реальность раскалывается надвое и образуется параллельная реальность, в которой вы купили слойку. И все такие реальности существуют параллельно.

— Значит, есть, такая реальность, в которой ты — ученица Хогвартса? — рискнул предположить Спаситель, мало что знавший о «Гарри Поттере».

— Вот именно, — с твердой убежденностью ответила Дорина. — Я там в шестом Классе факультета Слизерин.

Дорина часами придумывала свои приключения в мире «Гарри Поттера». Записывала в блокнотике на спирали всё о своих волшебных способностях, своей внешности, отношениях с другими персонажами (она была тайной дочерью Сириуса Блэка, а сердце ее склонялось на сторону то Фреда Уизли, то Драко Малфоя). Перед началом шифтинга она перечитывала свой сценарий, потом ложилась и считала до ста с закрытыми глазами. А когда открывала их, оказывалась в кровати под балдахином в своем дортуаре, готовая вступить в схватку с силами зла. На помощь ей снова приходил Тикток, снабжал ее обширной информацией — члены огромного сообщества шифтеров делились друг с другом разными методами, сценариями и опытом.

— И у тебя не возникает желания остаться в Хогвартсе и не возвращаться в нашу реальность? — спросил Спаситель, знакомый с одним юным хикикомори, который замуровался в своей комнате.

— Я ставлю себе рамки, — тоном ответственного взрослого ответила Дорина. — Было время, когда я реально подсела и шифтила везде: в школе, на улице, за столом — постоянно. Я переселялась в студенческий городок в Сеуле, училась там и хотела стать звездой кей-попа. Но это слишком конкурентная среда. Я чуть не выгорела. Другое дело — Хогвартс, там я нашла душевный покой. — Дорина слегка замялась. — Вообще-то иногда я думаю: может, мой шифтинг — признак аутизма?

— Нет, нет, пожалуйста! Только этого не хватало! — жалобно взмолился Спаситель.

Дорина на секунду растерялась, но тут же сообразила, что психолог не собирается обесценивать ее чувства, а просто шутит. И тоже ответила шуткой:

— Вот и я решила, что перебор. Потому-то и обратилась к вам.

— А как же школа?

— Что — школа? — удивилась Дорина. Какое отношение к ее жизни имела школа?

— Мама говорит, ты перестала туда ходить.

— Нет, я хожу, но только на английский. Он мне нужен, чтобы читать статьи по психологии в интернете. А на остальные предметы, честно говоря, не хватает времени.

— Не хватает времени?

Дорина познакомила Спасителя со своим расписавшем — плотным, как у министра. Вставала она рано (в десять часов), чтобы успеть просмотреть твиттер и три дискорд-сервера трех групп, посвященных кей-попу. Как модератор, она должна была вести дискуссии, организовывать конкурсы, улаживать конфликты, удалять оскорбительные комментарии и банить троллей. За завтраком смотрела что-нибудь на Нетфликсе, а потом выступала критиком манги, наговаривала свои соображения на камеру смартфона. Далее монтировала отснятые видео на компьютере и размещала на своих страницах в разных социальных сетях. Вечером продолжала сочинять фанфики, читала аналогичные сочинения подруг и оставляла под ними комментарии, конструктивные предложения и похвалы. С двух часов ночи до четырех утра она шифтила, лежа в постели, — отправлялась прямиком в Хогвартс, где ей предстояли тренировки по квиддичу, уроки зельеварения и тайные ночные прогулки по коридорам школы. Прикрыв глаза, витала в воображаемой реальности. Словом, эта семнадцатилетняя девочка, у которой, скорее всего, не имелось ни сверходаренности, ни раздвоения личности, ни аутизма, была очень занята. По счастью, уроки английского бывали только по вторникам и четвергам и начинались в 15 часов, так что это время она сумела освободить, чтобы посещать школу. Школьная администрация относилась к ней с пониманием, однако присутствовать на занятиях четыре часа в неделю было недостаточно, чтобы ее перевели в выпускной класс.

После сеанса Спаситель почувствовал себя выжатым лимоном. И уж совсем доконал его звонок Клотильды де Отрив, которая осведомилась, правда ли Дорина «была у психолога».

— Ума не приложу, как ее мотивировать. Молодежь в ее возрасте ничем не интересуется, — посетовала она.

— Вы так думаете? — вяло сказал он и подумал, что алгоритм Тиктока, кажется, лучше знает детей, чем их родители.

Мысли о параллельных жизнях Дорины де Отрив не покидали его, и за семейным ужином он обратился ко всем сразу:

— А вы пользуетесь Тиктоком?

Оказалось, что за столом собралась весьма репрезентативная подборка пользователей социальных сетей.

— Ну вот еще, Тикток! — Луиза сморщилась и выставила руки, как бы защищаясь от врага. — С меня хватит моих старперских соцсетей. А в Тиктоке я ничего не понимаю.

— А я там зависаю, — вздохнула Алиса. — Только и делаю, что подключаюсь и отключаюсь. Но там куча полезной информации — о феминизме, о политике.

— Политика в Тиктоке? Да ты смотришь только ролики про уход за своими бровищами, — накинулся на нее Поль.

— Помолчал бы! Твой алгоритм тебе подкидывает только всякие фишки от Dark Sasuke да нытиков, которые жалуются, что их не понимают, а сами не вылазят из Тиктока и ругают всех на свете.

Брат и сестра Рошто схватились всерьез, обзывая друг друга тупицами с убогим кругозором. И никто не замечал, что Леопольдина не просто колотит ложкой по столу, как обычно, а ударяет ею то по тарелке, то по стеклянному бокалу: тик-ток, тик-ток.

— Лично я, когда сдохнет мой смартфон, не буду покупать новый, а достану старенькую Нокию, — решительно сказал Лазарь. — В Тикток я не захожу. На цифровые технологии приходится четыре процента мирового выброса газа, создающего парниковый эффект. Столько же, сколько на автотранспорт.

— Что?! — возмутился Поль, — Значит, когда я лежу себе в кровати и зырю анимешки, я порчу экологию? А чем еще прикажешь мне развлекаться?

— Для начала мог бы завести друзей, — подсказала Алиса, которая, спасибо младшему братцу, обзавелась новым комплексом — по поводу своих бровей.

— Можно книжку почитать, — рискнул вставить Спаситель.

— Ну нет! Только не книжки! Я утром слышала по радио, как страшно действует на экологию производство бумаги! — сказала Луиза наигранно испуганным тоном.

— Да-да! И я такое видела… в Тиктоке! — подтвердила Алиса под общий смех.

Леопольдина все отстукивала: тик-ток, тик-ток. Поль, чтобы выместить на ком-нибудь злость, отнял у нее ложку.

— Хватит уже!

— Тик-ток, — дерзко ответила ему малышка.

Все ошеломленно замолчали. Это было третье осмысленное слово Лео.

— Она заговорила! — воскликнул Грегуар.

И все дружно исполнили в честь этого события концерт на чайных ложечках. Браво, Леопольдина!

* * *

«Обожаю эту семейку», — подумал Спаситель на следующее утро. Семейка была его собственной, хотя иногда ему казалось, что она просто свалилась на него с неба.

Вопреки обыкновению, он с утра пораньше стоял, облокотясь на стойку, в кафе «Тупик». С собой он прихватил книжку «Преодолеть экотревожность», которую читал уже десятый день, но не продвинулся дальше четвертой страницы. Книжка так и лежала закрытой, пока он перед началом рабочего дня наслаждался спокойной минуткой и… чашечкой кофе.

— Я развязал. Растворимый цикорий убивает радость жизни.

Хозяин кафе, лысый, зато с роскошной рыжей бородой, которую не могла скрыть никакая маска, стоял за стойкой и протирал бокалы.

— И не говорите! — отозвался он. — Когда ко мне сюда заходят юнцы и просят фраппучино без кофеина с растительным козьим молоком, я посылаю их куда подальше. Нет ничего лучше чашечки черного кофе. — Не в его духе было следить за политкорректностью, однако, глядя на Спасителя, он счел нужным поправиться: — Э-э… я хотел сказать, чашечки крепкого эспрессо.

— Вот я и пришел сюда глотнуть крепкого кофейку, чтобы жена не придиралась, — подумал вслух Спаситель.

— Понятно! Ох уж эти мне придирчивые женушки…

Хозяин взмахнул полотенцем, как будто отправлял и их куда подальше. Спасителю стало неловко, он отвернулся и стал разглядывать утренних посетителей. На минуту ему показалось, что он узнал Фабриса — но нет, за столиком сидел кто-то другой, сгорбленный человек с изможденным лицом и красными глазами.

— Это Бернар, — шепнул хозяин кафе, — его проблема — не чашечка кофе, а стаканчик пастиса. Сегодня это уже второй.

Спасителю все больше становилось не по себе. Хозяев кафе явно не связывала врачебная тайна.

— Да не парьтесь вы так из-за лишнего глоточка кофе, — сочувственно продолжал его собеседник. — Я тут каждый день наблюдаю беды, после которых от людей одна тень остается.

«И не говорите!» — мысленно согласился Спаситель, но благоразумно промолчал. Он и сам без кофеина стал собственной тенью. Спаситель перебрал про себя все свои промахи за последние дни, все неуместные всплески эмоций, все вырвавшиеся грубые слова, и то, как он толкнул Луизу, как раздраженно разговаривал с Лазарем, и то, как, наоборот, тормозил, когда надо было вмешаться в ссору Донована с Ильесом… Куда девалось его присутствие духа? «Возможно, я старею», — горестно подумал он и сам не заметил, как заказал еще один эспрессо.

— По новой-то быстро втягиваешься, а? — засмеялся хозяин кафе. — Ладно, док, вторая порция за счет заведения, угощаю!

Спаситель вернулся в кабинет в 8.45, бодрый, даже несколько взвинченный. Только вошел — звонок. Ну, поехали!

— Алло, я слушаю.

— Месье Спаситель, это…

— Здравствуйте, Лютер. Мы же встречаемся завтра?

— В том-то и дело, что не получится. Тут у нас обострение. И мне надо быть дома круглосуточно. Я… да-да, мама, иду! Нет, это не тот грёбаный психолог, это… простите, это я маме. Не могу говорить. Я приду, как смогу. Нет, мама, это не козел какой-то… В общем, до свиданья, месье.

— М-да, дело дрянь, — пробормотал Спаситель.

Лютер явно не контролировал ситуацию. Спаситель уже собирался позвонить школьной медсестре мадам Сандоз и обратить ее внимание на мальчика, как вдруг телефон зазвонил опять. Клотильда де Отрив, мать Дорины и Пернеллы, которой назначена встреча на девять часов.

— Я бы с радостью пришла к вам, месье Сент-Ив, — проговорила она неизменно светским тоном, — но у меня важное собрание театрального общества в Сен-Жан-де-Бре. По пути я завезу к вам Пернеллу.

Спаситель даже не успел спросить, была ли она с дочерью у доктора Агопяна. Пришлось задать тот же вопрос Пернелле, хотя он уже догадывался, какой будет ответ.

— Ну да, мы не ходили.

Войдя в кабинет, двенадцатилетняя девочка за первые две минуты:

Обтерла подлокотники кресла.

Протерла руки гелем из цветастого тюбика.

Спрятала маску в пластиковый пакетик и достала из него же другую, сияющей новизны.

Натянула на колени твидовую юбку, когда села.

Поправила воротник свитера.

Подхватила шпилькой выбившуюся прядь волос. Теперь тонкие пальцы Пернеллы, оставшись без дела, барабанили по подлокотникам, а она сама сидела и ждала минуты избавления, чтобы спокойно, когда никто не видит, погрызть ногти.

— А сюда ты согласна ходить?

— Честно говоря, неохота. Но вы хотя бы не пичкаете никого таблетками.

— Лекарств я не выписываю. Только выслушиваю пациентов.

— Уже неплохо. Вы даже Дорину выдержали.

По губам девочки скользнула слабая улыбка.

— Она вчера пришла по уши в вас влюбленная. Маму колбасит от одной мысли, что после бесплатных консультаций она потребует заниматься и дальше. Мама считает, Дорине лучше бы снова взяться за спорт.

— В прошлый раз твоя мама сказала, что ты занимаешься гимнастикой, верно?

Пернелла завела глаза к потолку, точно как делала ее сестра, когда речь заходила об их родительнице.

— Она считает, что это мой бзик и я по средам хожу развлекаться. А у меня двадцать пять часов тренировок в неделю и в школе особое расписание. Это огромный труд. И в этом вся моя жизнь.

Пальцы теперь теребили твидовую юбку.

— Но с начала этого учебного года мне стало труднее тренироваться. А после локдауна я сильно отстала.

— Отстала от чего?

— а в подготовке к Олимпийским играм, — ответила Пернелла таким тоном, каким говорят о вещах очевидных. — В 2024-м я еще не смогу участвовать по возрасту, поэтому готовлюсь к 2028-му.

Пальцы снова принялись поправлять и без того идеальный пучок.

— Я — надежда моего тренера. Как Мадлин Латур в моем возрасте.

— Мадлин Латур? — переспросил Спаситель.

— Это нормально, что вы не знаете, — утешила его Пернелла. — Она трижды чемпионка Франции по художественной гимнастике. Должна была ехать на Олимпийские игры в Токио в 2020-м, но из-за ковида их отложили на год. Я начала заниматься из-за нее. Одна подружка по танцам показала мне видео с ней, когда я еще была в первом классе, ну вот я и решила, что хочу быть как она.

— Параллельно заниматься в школе — это, наверно, большая нагрузка. Как ты справляешься?

— Легко. То есть было легко. Раньше я была первой в классе, и это мне ничего не стоило, — сказала Пернелла с пренебрежительной гримаской. — Но теперь учителя стали много задавать на дом. Я прихожу с тренировки в семь часов вечера, принимаю душ, делаю уроки, потом ужинаю и ложусь спать, а с утра — снова за работу. — Пернелла помолчала, чтобы дать Спасителю время восхититься ее трудолюбием, и продолжила: — Атаракс меня усыпляет. Не могу принимать его в будни, иначе весь день хожу как зомби. Но если не принимаю, то совсем не сплю, мозг никак не отключается. А от сертолина, Элоиза говорит, я могу потолстеть и потерять свое естественное преимущество. Ну и вот.

— Элоиза — это кто?

— Мой тренер.

— Часто говорят, что от транквилизаторов толстеют, но это не всегда верно, — попробовал успокоить ее Спаситель. — Если ты начнешь набирать вес, можешь попросить врача, и он назначит тебе другое лекарство.

— Но если я буду весить больше 45 килограммов, об Олимпийских играх можно забыть, для меня это конец всего. Сейчас у меня такие же габариты, как у Мадлин в четырнадцать лет, превышение недопустимо.

«Недопустимо» — наверняка словечко из лексикона тренера.

— Ну и вот. Моя проблема в том, что я не высыпаюсь, поэтому на тренировки прихожу усталая, отсюда и приступы.

— Вроде панической атаки, которая у тебя была во время локдауна?

— Вроде того… меня вдруг как будто парализует.

Не могу дышать, ноги не слушаются. Ну и вот, приходится сидеть и ждать, пока это пройдет.

— И как часто это случается?

— Обычно перед разновысокими брусьями. Прыжки, кувырки на ковре — тут все хорошо. А как доходит до брусьев, впадаю в ступор. У меня все время перед глазами видео с Мадлин Латур.

— Видео с Мадлин Латур, — повторил Спаситель. Это имя вызывало у него какое-то неприятное чувство.

— Ну и вот…

Словечко-паразит выскакивало все чаще, пальцы Пернеллы сновали все более нервно, глаза шарили по кабинету, не останавливаясь на психологе. Наконец она взглянула на него и чуть не плача повторила:

— Ну и вот, заснуть я тоже не могу, потому что у меня перед глазами это видео.

— Какое видео, Пернелла? — спросил Спаситель своим гипнотическим голосом.

— Видео того несчастного случая.

Так Спаситель узнал, что Пернелла с апреля месяца постоянно пересматривает двухминутный фильм ужасов. Как чемпионка Мадлин Латур с пучком светлых волос, в голубом костюме, выступая на региональных соревнованиях, подходит к разновысоким брусьям и выполняет несколько безукоризненных упражнений, тщательно отработанных за сотни часов тренировок, а на тринадцатой секунде второй минуты видео во время поворота на 360 градусов рука ее неловко соскальзывает с верхней перекладины, она ударяется об нее затылком и падает на мат без сознания. Ее уносят на носилках. И на последних кадрах камера показывает ее детское лицо с прилипшими песчинками.

— Маме я об этом никогда не говорила, потому что… потому что боюсь, чтоб она не запретила мне тренироваться, — запинаясь, выговорила Пернелла.

Ютьюб много раз запрещал это видео, но его снова и снова перепостивали, так что полностью удалить его не удавалось. Пернелла в каком-то холодном оцепенении без конца переживала этот кошмар: падение, крик зрителей, обмякшее тело.

Пернелла разрыдалась, но быстро взяла себя в руки и пояснила:

— Она впала в кому. И в Токио на Олимпийские игры так и не попала.

Только тут у Спасителя щелкнуло в голове: Мадлин Латур! Та самая девочка из коматозного отделения, которую отец хотел отключить от аппарата. А Пернелла сидела, уставившись на собственные руки, сжимавшие подол юбки, и, видимо, думала, не придется ли и ей когда-нибудь лежать вот так, безжизненной куклой.

— Ты не обязана продолжать, — сказал Спаситель.

Но эти слова, которые на той неделе так вдохнови Ариану Пежо, Пернелла сочла совершенно неуместными.

— Об этом не может быть и речи! — яростно возразила она. — Вопрос в том, как заглушить эти приступы и тренироваться как раньше.

— Для начала ты все-таки должна сходить к доктору Агопяну и скорректировать лечение.

Пернелла скривилась. Как лекарства, от которых на нее нападает апатия и обжорство, помогут ей стать олимпийской чемпионкой? Когда тренер говорит: «Твои лучшие годы уже почти прошли».

— И обязательно нужно, чтобы на следующий сеанс пришла твоя мама, — твердо сказал Спаситель. Теперь он разделял убеждение Дорины: мадам де Отрив игнорирует переживания своих дочерей.

Орлеан, конечно, маленький город, подумал Спаситель, проводив Пернеллу до дверей. Но все же странно, что у него в кабинете прозвучало имя Мадлин Латур. Похоже, это какой-то знак. Спаситель был не суеверен, но все же… На секунду он увидел взметнувшуюся вверх фигурку в голубом костюме. И тут же включился шифтинг — и он перенесся в желаемую реальность, где Козловский ходил, разговаривал и подбрасывал в воздух своего сына.