Спаситель много чего знал о Луизе: перепады настроения, неуверенность в себе, вечная тревога за детей. Но он не знал одного — того, что она держала ото всех в секрете. Того, что Луиза тоже по-своему занималась шифтингом. Например, по утрам в понедельник, приводя в порядок дом, где после выходных был полный кавардак, она воображала, будто работает в интернате для престарелых и ей отведено по пять минут на каждую комнату. Время пошло! Или что она прислуга в богатом доме и ей надо дважды запустить и разобрать две машины — стиральную и посудомоечную, — пока хозяйка (то есть Леопольдина) не потребует завтрак. Она придумывала разные варианты этой игры. Позволяла себе в промежутке между двумя работами сделать передышку — глотнуть кофейку и сгрызть печеньице Только надо определить: вынуть и развесить белье из первой закладки и запустить вторую порцию — это одна работа или две? Так Луизе удавалось сохранить в себе частичку детства, которая спасала ее от однообразия.

В этот понедельник она затеяла игру в «Надо вычистить кухню, пока не остыл мой чай» и теперь сидела, пригорюнившись, над чашкой холодного чая. В ней кипело возмущение, копились упреки. С тех пор как родилась Леопольдина и начались карантинные ограничения, она попала в капкан. На ее совсем не богатырские плечи ложилось все больше домашних дел. Ей вспомнилась ее собственная мать, которая только и делала, что ворчала и ныла. Луиза смертельно устала — семейный рай, ложись и умирай! О, да это отличный заголовок для газетной статьи. Она уже искала глазами бумагу и ручку, но тут наверху заколошматили в дверь кулачки. С недавних пор она стала запирать Лео на ночь, чтобы та не гуляла по лестнице. Тотчас отказавшись от мысли о статье, она обреченно побрела наверх. Но маленькие детки умеют исправлять мамам настроение. Луиза взяла Лео на руки, и малышка, подражая папе, от всей души поцеловала ее в губы.

— Ты мой котенок, — прошептала Луиза.

— Тё-ок, — повторила Лео. Однажды выговорив за семейным столом «тик-ток», она теперь повторяла всё, что доносилось до ее ушей.

Луиза спустилась вниз, прижимая к себе свое сокровище, родное, дорогое, хоть нет от него покоя.

— Пойдем погуляем в парке, а потом — за Грегуаром в школу. Вот подрастешь и тоже будешь ходить в школу.

— Ською… — повторила Лео.

Луиза рассмеялась. Усталость как рукой сняло. Они с дочкой ведут беседу!

Грегуар и правда в тот день уже опять пошел в школу. Мадам Дюмейе сделала два теста, оба оказались отрицательными, и она больше не желала сидеть дома без дела. Но в классе не хватало троих учеников.

— А что, у Мойры ковид? — спросил Грегуар, который сидел с ней за одной партой.

— Н-ну… да, — солгала учительница.

— А мама говорит, у нее рак, раз на голове нет волос, — вмешалась Маро-а.

— Значит, она умрет? — машинально отозвался Грегуар.

— Что за глупости вы сегодня болтаете! — сердито сказала мадам Дюмейе. — Она-то разумеется, прекрасно знала с самого начала года, что Мойра больна лейкемией.

Чтобы отогнать мысль о хрупкой девочке, которая борется со смертельной болезнью, мадам Дюмейе поспешила продолжить прерванную ковидом тему. Она положила в шапку одиннадцать бумажек, и одиннадцать подготовишек вытащили по одному прилагательному, обозначающему эмоции: довольный, удивленный, беспокойный, смущенный, спокойный, радостный, разочарованный, обиженный, испуганный, гордый и сердитый. Не в обиду «Википедии» будь сказано, но мадам Дюмейе оставалась верна бумажному словарю, к у каждого ученика в шкафчике был свой экземпляр малого Ларусса[24].

— Скажите, учительница, а буква Р перед П или после? — спросил Грегуар.

— Проговори тихонечко весь алфавит, и узнаешь сам, — ответила мадам Дюмейе.

Скоро весь класс бубнил: А-Б-В-Г-Д… — начало знали все, но на О-П-Р-С-Т обычно запинались даже старшие.

— А ты почему не открываешь словарь, Марвина? — у учительницы в голове перепутались имена Марвина и Мельвины.

— «Разочарованный» — я не хочу.

— Не хочешь быть разочарованной чем?

— Нет, я не хочу слово «разочарованный».

Тогда и Лилиан осмелел и отказался от слова «обиженный».

— Мы просто ищем определения. Никто не обижен и не разочарован, — попыталась втолковать им мадам Дюмейе.

— Как это — никто? — возразила Моро-о. — Мой папа разочарован в футбольной команде «Париж-Сен-Жермен».

— Р после П! — воскликнул Грегуар. Он должен был найти слово «радостный». И нашел: «Радостный — полный радости, веселья, выражающий радость, доставляющий радость».

На той же странице ему бросилось в глаза слово «радуга», и он представил себе, как радостно бегать по радуге.

В это самое время в кабинете Спасителя было совсем не радостно. Пришла мадам Сальви, пришла, хоть не хотела, потому что гормоны роста давали у Фердинанда столько побочных эффектов, что врач хотел их отменить.

— Что же делать? — спрашивала Кату, умоляюще глядя на Спасителя, как будто он ее последняя надежда.

— Не знаю. Может быть… пока не стоит давать ему гормоны. Я думаю…

Спаситель отдался на волю своего внутреннего голоса, который звучал не слишком уверенно и как-то сомнамбулически. Он, Спаситель, ничего не знал точно, но в то же время что-то знал. Глубинное чутье говорило ему, что призрак дома Сальви живет в подсознании Фердинанда.

— Я думаю, Фердинанду нужно, чтобы вы рассказали ему о детях, которые у вас жили. Вы их любили и не могли забыть.

— Мне больно говорить об этом, — с трудом выговорила Кату.

— А была среди них большая девочка с длинными светлыми волосами, похожая на фею? — вдруг спросил Фердинанд.

— Как же это возможно?! Неужели ты помнишь Ирен? Она часто брала тебя на руки, когда ты плакал. Ей было восемь, когда она у нас появилась. А в тринадцать ее забрали. Я называла ее старшенькой, она и была старше всех.

Кату утирала слезы грязной маской.

— Вы сказали «забрали»? Кто ее у вас забрал?

— Вот это и есть, это и есть моя боль, — простонала Кату и приложила руку к груди, будто у нее разрывалось сердце.

— Не надо, мама, не рассказывай, — вмешался Фердинанд, жалея мать.

— Нет-нет, я хочу все сказать.

Повисла долгая пауза.

— Хочу сказать.

Кату снова замолкла, но потом заговорила очень быстро:

— Его звали Килиан. Ему было десять лет. Нам только-только прислали его. С ним было трудно, он всех задирал, а сам был скрытный, замкнутый. Ну, мне так казалось. Мать его бросила. Остался отец, но Килиан не желал его видеть. А настаивала его кураторша: девать, нельзя обрывать родственные связи — обычная пустая болтовня. И в первые же выходные он поехал к отцу. А когда вернулся, стал отвратительно вести себя, обижать маленьких. Я тогда и подумала, что отец на него плохо влияет. Но кураторша сказала, что это не мое дело и я не должна встревать. На следующие выходные он опять поехал к отцу. А в понедельник… он… он…

Она разрыдалась, но все-таки нашла в себе силы договорить:

— Он повесился на лестнице.

— Да! Да! — воскликнул Фердинанд. — Я это видел!

Он видел мальчика в петле на лестничной клетке.

— Нет! — бурно запротестовала его мать. — Я тут же заслонила тебе глаза рукой. И унесла тебя и поручила старшенькой. Он же не помнит, правда? — Она повернулась к психологу. — Вы сами в прошлый раз сказали: младенческая амнезия, всё стирается!

— К сожалению, стирается не всё. Даже если ребенок настолько мал, что не способен облечь воспоминание в слова, оно может оставить след в каких-то участках мозга. И вообще, маленькие дети — как губки. Фердинанд «впитал» в себя все, что вы пережили. А что было потом, после этого самоубийства?

— Было расследование, — ответила Кату. — Сначала нас заподозрили в том, что мы плохо обращались с Килианом, и отобрали всех остальных детей. Всех. Сразу. Рассказывали у нас за спиной всякие гадости. У мужа началась депрессия. А в конце концов выяснилось, что виноват отец Килиана, и его посадили в тюрьму за сексуальные домогательства по отношению к сыну. Но это заняло два года. Два года нашей жизни.

Даже оправданная, Кату больше и слышать не хотела о прежней работе, которую так любила.

— А по-моему, было бы хорошо, если бы ты взяла других детей, — подбодрил ее Фердинанд. — Дом такой большой. В нем слишком пусто.

Кату улыбнулась, покачала головой, но не сказала ни да, ни нет. В любом случае она не может принять решение одна.

— Неплохо, если бы месье Сальви тоже пришел сюда, — сказал Спаситель. — Эта история касается вас всех троих, понимаете, Кату?

— Нет, он не захочет. Для него это перевернутая страница.

— Но вы же видите, что это не так, — Спаситель тайком указал на Фердинанда. — Гормоны роста — хорошее лечение, но побочные эффекты может устранить только психотерапия.

— Как волшебная палочка?

— Не так быстро, но точно подействует.

Давать твердое обещание было рискованно. Но Спаситель часто брал на себя роль целителя, еще когда работал в Фор-де-Франсе.

И Кату поддалась. Этот странный психолог напоминал ей знахаря из ее родной деревни.

— Ладно, я приведу к вам мужа.

«Как это у меня получилось, — подумал Спаситель, — раскопать историю десятилетней давности?» Его интуиции помогли три вопроса и одна подсказка: When children die, they do not grow[25]. Фердинанду действительно мешал расти призрак мертвого ребенка. Хотя разумные люди, Спаситель знал, услышав такое объяснение, только пожмут плечами.

Более чем когда-либо уверенный в своем безошибочном чутье и с чувством легкого превосходства над остальным человечеством, он открыл дверь в приемную. Там сидели сестры Карре, обе в масках, у обеих по фингалу — у Бландины под левым, у Марго под правым глазом. И обе, увидев, как ошеломлен Спаситель, засмеялись — одна откровенно, другая чуть смущенно. Сестры вошли в кабинет, уселись и переглянулись, словно спрашивая друг друга: «Кто начнет?» Бландине захотелось подержать Спасителя в неведении.

— Думаю, ты догадался, что случилось?

Спасителю надо бы ответить: «Лучше скажите сами», но он положился на свою интуицию.

— Вы подрались, — сказал он.

— Из-за чего?

И опять Спасителю уклониться бы от прямого ответа, но он и не подумал остановиться:

— Несогласие в предпочтениях: одна ругала друга за гражданскую активность, а та ее — за Шарифа, и дело дошло до рукоприкладства.

Не успел он договорить, как уже понял, что ошибся.

— Не такой уж ты проницательный, — фыркнула Бландина. — Меня огрели дубинкой, а Марго дали в глаз кулаком.

— Ясно, — сказал Спаситель и стал ждать рассказа девушек.

— Ты слыхал о полицейском произволе?

— Ну-у… — промычал Спаситель.

— Так вот, я теперь знаю, что это такое. В субботу я поехала с друзьями в Париж.

— На байке, — укоризненным тоном уточнила старшая сестра.

— Да, на байке Виктора. На демонстрацию против санитарных ограничений или что-то вроде того, мы еще с «желтыми жилетами» стакнулись.

— Очень умно, нечего сказать, — проворчала Марго. — Там не было ни громил, ни черноблочников[26], народ всё больше мирный: кому косячок в кайф, кому — тамтам, а кто идейный, из профсоюзов. Ну, может, парочку жестянок из-под пива швырнули для порядка. Но эти, с той стороны, сразу озверели.

Что значит «с той стороны»?

— Робокопы, конечно! Шествие не продлилось и часа, как они загнали нас на какую-то маленькую площадь. Толкучка страшная, я боялась, как бы меня не задавили. И тут они как накинутся на нас — и давай ловить, слезоточивые газы пускать, колошматить. Лупили даже лежачих, уже на земле. Досталось и посторонним людям, которые никакого отношения к демонстрации не имели. Нам удалось убежать подземными переходами и в метро, но за нами погнались. Я свою каску отдала какой-то девчонке, лет этак пятнадцати. И как раз — шарах! — меня огрели по лбу, а уж потом синяк на глаз спустился. Красивый фонарь, а?

Бландину распирали гордость и негодование. Она хвасталась своим боевым ранением, но это же безобразие — сейчас не война!

— Но и ты хороша — пыталась снимать на камеру! Хотя тебе велели перестать, — упрекнула ее Марго. Она уже слышала этот рассказ во всех деталях и натерпелась страху.

— Конечной, я снимала, а как же! Это единственное, что мы можем против них сделать. Они налетели на Виктора втроем. Понятно, что было бы, не достань я смартфон. И так два ребра ему сломали.

— Я только хочу, чтобы ты перестала рисковать собой.

Марго умоляюще посмотрела на Спасителя, но поддержать ее он не успел. Бландина взорвалась:

— Но это были просто демонстранты, а не какие-то боевики! Что за гребаная страна, где выходить на демонстрацию значит рисковать собой! Не демократия, сплошное макронство, Спаситель!

— Мы кажется, условились не говорить о политике, — напомнила Марго.

— Это не политика, а констатация факта. Но можем, если тебе больше нравится, поговорить об избитых женщинах.

— Да о чем угодно.

— Что это еще за история с избитыми женщинами? — встревожился Спаситель.

Бландина указала пальцем на заплывший глаз сестры и произнесла одно слово:

— Шариф.

После этого разговор между сестрами свелся к обмену репликами: «да нет» и «да-да», поэтому Спаситель вкатился за разъяснениями к Марго:

— Так это Шариф тебя ударил, да или нет?

— Все не так просто. Я сказала, что хочу взять паузу в наших отношениях.

— Взять паузу, — пояснила Бландина специально для Спасителя, — это все равно что порвать, только в два приема.

— Да помолчи ты, — вздохнула Марго. — Я хотела передохнуть, побыть какое-то время одна.

— И снова встречаться с Самюэлем Каэном, — опять встряла Бландина.

— С Самюэлем Каэном! — воскликнул Спаситель так, будто наткнулся на привидение.

Их роман продолжался года два, и прервала его Марго. Самюэль был для нее «слишком серьезным». Хотя уже тогда она сказала Спасителю: «Другого такого найти нелегко. С ним интересно говорить! Но мы встретились слишком рано». В то время ей было пятнадцать лет. И она с тоской добавила: «Будь нам по тридцать, мы, быть может, сейчас поселились бы вместе». Получилось же так, что это место занял Шариф.

— Так уж я с ним и встречалась! Увиделись раза два, когда он проездом бывал в Орлеане, — отбивалась Марго.

— Да, но во второй раз Шариф тебя с ним увидел, — уточнила Бландина к сведению Спасителя.

— И достал меня своими разговорами. «Тебе нравятся мажоры в костюмчиках, ты сама мажорка буржуазная!» Поэтому я и сказала, что хочу взять паузу. Он завелся, и дошло до «семейной сцены».

— Он тебе кулаком по морде заехал! — вспыхнула Бландина: она не видела большой разницы между ударом кулаком и дубинкой.

Марго опять попыталась оправдать то, чему не было оправдания:

— Он запаниковал, потому что я его выгоняла.

— Еще бы не запаниковать — он же за твой счет живет. Это не любовь, а эксплуатация!

— Перестань повторять мамины слова. Ты вон тоже за мамин счет живешь.

— А я — за счет своих пациентов, — подхватил Спаситель. — Мы все зависим друг от друга. Но Шариф поднял на тебя руку, это факт.

— Он и раньше оставлял тебе синяки на запястьях, — напомнила Бландина.

Спаситель не забыл предостережения Альмы: «Если человек один раз поднял на кого-то руку, он сделает это снова». Причем охотно, если в первый раз всё останется безнаказанным.

— Ты обратилась в полицию?

Сестры в один голос ответили, что это бесполезно. Тут активистка и студентка сходились во мнении: полиции наплевать на какой-то синяк под глазом.

— И чем у вас дело кончилось?

— Он ночует у приятеля. Но его вещи у меня, — неохотно призналась Марго.

— Значит, он вернется? — допытывался Спаситель.

— Да, но встречу его я и с перечной бомбой в руках! — выкрикнула Бландина, warrior[27]. — Я поселюсь у Марго.

Это было индивидуальное решение, Спаситель ожидал, что Марго воспротивится спонтанной идее Бландины. Но получилось наоборот.

— Ты правда согласишься? — робко спросила Марго младшую сестру.

— Ты мне все уши прожужжала, что пора съезжать от мамы, так вот подходящий случай.

— Я помогу тебе с философией. Подтяну до приличного уровня.

— Ага.

Сестры радостно защебетали. Им так давно этого хотелось: быть заодно, ни от кого не зависеть, освободиться от чужой опеки, поддерживать друг друга, как случалось прежде, когда они обе ходили на терапию к Спасителю. Теперь они смеялись, подтрунивали друг над другом, обменивались советами, как залечивать травмы — какие угодно травмы. Спаситель слушал молча, да и маска мешала говорить. Как это он всё проглядел!

— Что, ты такого не ждал? — задорно спросила Бландина. — А мы, представь себе, повзрослели.

Конечно, дело было не только в этом — терапия, которую сестры хоть и с перерывами, но проходили у психолога, не прошла даром, — но Спаситель не стал придираться. Глядя в окно, как сестры уходят по улице Мюрлен, он был просто счастлив за обеих, вот и всё. Девушки свернули за угол. «Они забудут меня, — подумал Спаситель, — ну и хорошо!» И радость, и печаль говорили о том, что он слишком привязался к сестрам. Надо бы с кем-нибудь это обсудить. Но медицинская тайна запрещала ему обсуждать с кем бы то ни было своих пациентов и пациенток. Единственное исключение — мадам Дюбюи, которая еще недавно жила в деревушке Клери-Сент-Андре. Бледная, тщедушная старая дама лет десять была его психологом, супервизором, надзорной инстанцией, и Спаситель обращался к ней всякий раз, когда был в затруднении. Но мадам Дюбюи умерла от ковида. Спаситель должен был найти ей замену. Должен был, но… Скопилось столько вещей, которые он должен был делать — и не делал. Например? Больше заниматься Леопольдиной, помогать Жене, разобраться, что не так с Полем, навестить Нану, которая приходила в себя после пребывания в реанимации. Что еще? Ах да, позвонить Эвелине на Мартинику. Он часто вспоминал об этом, но каждый раз некстати из-за разрыва во времени, а потом забывал. Ну вот сейчас в Сент-Ане семь часов, Спаситель знал, что сестра стает рано, и решил попытать счастья. Но снова попал на автоответчик.

— Странно, пробормотал он и невольно вспомнил приговор Грегуара: «Если не сделала прививку, она умрет».

* * *

Беспокойство вновь зашевелилось в Спасителе, когда на другое утро он увидел Лазаря. Но не успел он сказать, что от Эвелины давно нет вестей, как Лазарь, оторвавшись от книжки «Поколение нет-отходам», которую читал, сообщил:

— Кстати, я вчера в одиннадцать вечера разговаривал с тетей.

— Да? — Спасителя неприятно кольнуло, что сестра снимает трубку, только когда звонит Лазарь, но был рад, что сын такой заботливый. — И как она?

— Когда я позвонил, она была в магазине.

— И не боялась заразиться?

— Нет. Сказала: «Мы не от ковида сдохнем, а от голода». Она мне перечислила, что смогла купить на двадцать евро: пачку прокладок — двадцать штук, пачку сливочного масла, пакет риса и одну головку салата.

— На Мартинике всегда была дорогая жизнь.

— И вот еще что: один из твоих братьев по отцу, кажется Тоби, попал в больницу, но не из-за ковида. У него рак, вызванный хлордеконом. Знаешь, что это?

— Пестицид, который используют на банановых плантациях.

— Да. А правительству плевать. Подумаешь, бедные работники на плантациях болеют — какая важность! — с горькой издевкой сказал Лазарь.

— Все земли отравлены на шесть веков вперед, — согласился Спаситель, которому эта скандальная история была отлично известна.

— А я? — вдруг встревожился Лазарь. — Я тоже, когда там был, наелся хлордекона?

— Ну, мы были в городе, — уклончиво ответил Спаситель.

— Знаешь, когда я был маленьким, то хотел стать психологом, как ты. Думал, это гениально — лечить людей словами.

— Ну-ну…

— Но теперь я вижу, что это неэффективно, — лечить надо всю планету.

— И ты готовишься? — догадался Спаситель и кивнул на книгу по экологии, которая лежала на столе.

— По-моему, есть только два варианта: или целиком отрезать себя от мира…

— …и поселиться на экологической ферме где-нибудь Ла-Крёзе…

— …или бороться за то, чтобы положение изменилось.

— Насколько я тебя знаю, тебя привлекает второй вариант.

— Да.

Еще один спаситель в роде Сент-Ивов.

— Что ж, правильно.

Сказать это было легко, а Лазарю было важно услышать эти слова от отца. Спаситель знал, что рано или поздно наступает день, когда любой отец, будь он хоть метр девяносто ростом, спускается с пьедестала. Вот и он из «гениального» превратился в «неэффективного».

«Ничего, переживу», — подумал он, усевшись за рабочий стол в кабинете. Но все же ему понадобится немного сладкого, чтобы зарядиться с утра. Хорошо, что в потайном ящике всегда припасено любимое лакомство. Он открыл ящик, заранее глотая слюнки… Как это, нет больше баунти? Кто съел последний батончик? Ах да… это Ариана Пежо, та самая молодая учительница, что как раз сейчас ждет в приемной. Ему казалось, он принимал ее только вчера. Неужели неделя прошла так быстро? Раньше только старики говорили: «Время идет все быстрее и быстрее», — а он, в свои восемь или десять лет, не понимал их, А вот теперь он и сам ощущает ускорение времени, как будто пригородная электричка превратилась в скоростной поезд. Но и Ариана, войдя в кабинет, вздохнула:

— Я не заметила, как пролетела неделя.

И добавила:

— Я продлила больничный.

— Но это не остановило время, — вырвалось у Спасителя.

— Да, все это обманчиво.

— Что, больничный?

— Нет. Время! Когда я была в возрасте Самиры, мне казалось, что тридцать дет — это страшно много. Я представляла себя взрослой, тридцатилетней: муж, двое детей, домик с садом, корги…

— Что?

— Корги. Такая собака.

— А, понятно.

— И вот мне двадцать девять. Думаете, за оставшийся год все это у меня появится? Даже корги — и то не завела!

Рассуждение было такое забавное, что она усмехнулась.

— Помню, старики, то есть мои родители, говорили: «С двадцати до тридцати — лучшие годы жизни, когда уже становишься независимым и в то же время еще не обременен заботами, ищешь себя, заводишь друзей», бла-бла-бла. А в результате у меня еще не сошли прыщи на лице — и уже появились мимические морщины. Живу я одна в 24-метровой студии с бумажными стенами, так что, когда меня разбирает, иду реветь в душевую, чтобы не беспокоить соседей. Ученики постоянно спрашивают: «У вас есть муж, мадам, а дети есть?» Мне хочется ответить: «Кто меня возьмет замуж с моей рожей в красных прожилках?»

Спаситель опустил голову, пережидая этот всплеск эмоций: Ариане надо было выговориться.

— Когда я была маленькой и еще не подурнела, мы с моей молоденькой няней смотрели Friends[28], и я мечтала о любви, думала, это когда юноша становится на одно колено, просит тебя стать его женой дарит кольцо… Хотите, расскажу, что мне снилось этой ночью? Как будто я выхожу замуж за мормона, не спрашивайте почему. И мама мне говорит: «Как же ты за него идешь, когда ни разу не видела?» А потом сразу церковь — там вся моя семья, даже покойная бабушка. Я в белом платье со шлейфом, тут же подружки невесты, священник, цветы, играет свадебный марш, все как в «Аббатстве Даунтон». Перед алтарем, когда надо сказать «да», я опускаю маску, жених меня видит и пускается наутек… Вам смешно? Это будет мой конек — смешить своего психолога.

— Может быть, этот сон, Ариана, пытается вам сказать, что вам не хочется такого шаблонного счастья.

— Замуж за мормона мне точно не хочется, — согласилась Ариана. — На сегодня единственное, что мне нужно, — это двухкомнатная квартира с хорошей звукоизоляцией. Мечты мои сели, как кофточка в стирке. Можно мне носовой платок?.. Спасибо.

Приступ самоуничижения прошел, и Ариана попросила разрешения снять Маску, «если вы не мормон».

— А что-нибудь хорошее у вас на этой неделе было?

Ариана не колебалась ни секунды:

— В четверг я зашла в школу, хотя не должна была, просто понадобилось кое-что взять в моем шкафчике. И в учительской столкнулась с Жильбертой Кутюрье.

Она произнесла это имя так, будто оно принадлежало какой-нибудь актрисе или певице.

— А кто эта Жильберта Кутюрье?

— Она работает библиотекарем в старших классах. Пришла в сентябре. Ей лет тридцать, как мне, но вот уж кто настоящая женщина. Меня булочница зовет на «ты» — небось, думает, что мне пятнадцать лет. А Жильберта… глаза подведены, свитер облегает грудь, туфли на каблучках, и пахнет от нее всегда хорошо, даже в конце дня.

В голосе Ариадны звучало обожание.

— Мне стоит большого труда, чтобы не возненавидеть ее, — заключила она.

— Возненавидеть?

В Жильберте Кутюрье было всё, чего не было и никогда не будет в Ариане, она была воплощением женственности, о такой дочери мечтали Арианины родители. Сама Ариана с прекрасной Жильбертой и словом не перемолвилась, но знала от других учителей, что она замужем, у нее двое детей и она живет в Оливе, живописном пригороде Орлеана.

— У нее наверняка есть корги, — пошутил Спаситель.

— Наверняка.

В четверг в учительской, увидев Жильберту, Ариана хотела тут же улизнуть. Ho была-перемена, у Жильберты выдалась свободная минутка, и она мило спросила, как коллеги дела.

— Вдобавок ко всему она еще и очень милая!

Они разговорились и быстро нашли общий язык. Обе считали, что обстановка в школе «полный отстой», обеим был по душе класс безнадежных.

— Жильберта тоже приметила Самиру. Сказала, что она берет много учебных фильмов в медиатеке.

После этого разговора Ариана изменила отношение к Жильберте — ни горечи, ни зависти не осталось.

— Она замужем за вдовцом, ему сорок лет, и у нее два сына, семи и одиннадцати лет. Жильберта их воспитывает. Все это нежданно-негаданно свалилось на нее три года назад. Оказалось, ей живется не так уж… не так уж сладко.

Ариана боялась поверить, но ей показалось, что Жильберта может стать ей какой-то опорой, что благодаря ей у нее появится желание вернуться в школу. Они уже обсуждали, что интересного можно сделать вместе для их любимого класса, но тут прозвенел звонок.

— Потом мы еще переписывались. А завтра пойдем вместе в кафе.

Это был подарок судьбы: новая подруга, протянутая рука. Не такие уж они разные, в конце-то концов. Им душно в школьной системе, но они любят своих учеников.

— Доктор Дюбуа-Герен прописал мне антидепрессант. В понедельник я возвращаюсь на работу. И я выдержу, — в голосе Арианы не чувствовалось полной уверенности. — Вы же поможете мне?

Дай Спаситель себе волю, он бы схватил Ариану за руки и, глядя в глаза, поклялся, что не даст ей сорваться и всей душой желает, чтобы у нее все получилось. Но профессионал взял в нем верх, и он сдержанно ответил:

— Да.

— А я буду помогать Самире.

«Браво, Ариана! Это замечательно!» — подумал Спаситель, а вслух повторил:

— Да.

Но, проводив ее до порога, не удержался: сжал ее локоть и прошептал:

— Лучшие годы — с тридцати до сорока. Вы найдете выход из лабиринта, Ариана.

* * *

Бабетта Ривьер не задумывалась о том, какие годы лучше: с двадцати до тридцати или с тридцати до сорока. В коматозном отделении время смыкалось с вечностью. Пациенты и пациентки старели очень медленно, а улучшения или ухудшения их состояния были практически незаметны. То есть незаметны для доктора Гроле, а Бабетта прекрасно видела малейшие изменения у Мадлин или мадам Адам. С тех пор как Спаситель навестил месье Козловского, прошло почти две недели. И за эти дни произошло нечто новое, о чем Бабетта сказала только своей миниатюрной напарнице Монике по прозвищу Мини. Они вполголоса обсуждали это в коридоре или в столовой и замолкали, как только появлялся доктор Гроле или кто-нибудь еще, не верящий в чудеса. Бабетта была убеждена, что у ее любимо пациента с недавнего времени появились проблески сознания. Например, в пятницу 26 ноября, когда она, как обычно, читала вслух «Принцессу Клевскую» на радость комнатным растениям и дочитала до конца, а произнеся последние слова: «Жизнь ее была недолга и оставила несравненные примеры добродетели»[29], подняла голову, то увидела, что у сидящего в кресле месье Козловского открыты глаза.

— Вам понравилась эта история? — спросила она, привыкшая говорить и не ждать ответа.

Но в ответ послышался какой-то хрип, в котором Бабетта, с ее богатым воображением, расслышала «да». И ей показалось, что лицо Козловского, уже три года как утратившее всякое выражение, на миг оживилось. С тех пор каждый раз, когда Бабетта и Мини умывали, одевали и усаживали его, он в ответ одаривал их взглядом, который, как считали обе, был не просто рефлекторным. Однако в этом взгляде читалась глубокая тоска. Может, стоило рассказать ему о сыне? Но зачем, если он его никогда не увидит? Бабетта мучилась сомнениями несколько дней подряд, пока не решила положиться в этом вопросе на «Мудрую книгу».

— Должна ли я рассказать месье Козловскому о его сыне Лоуренсе? — спросила она вслух и открыла книгу наугад.

Ответ она получила такой: «Нельзя гулять и любоваться звездами, когда в твоем ботинке камень». Довольно жестоко, подумала она, говорить о прогулках, когда ни один из ее пациентов никогда не сможет ходить, разве что случится чудо. Но вот именно же! Чудо! Чудо может случиться, если вынуть камень из ботинка, то есть если Козловский увидит сына.

— Он тут. Пошел поздороваться с месье Козловским! — встретила Бабетту напарница в среду утром.

Она говорила не о Лоуренсе, а о Спасителе. Бабетта надела халат и кроксы, подобрала волосы и, едва выйдя в коридор, столкнулась нос к носу со Спасителем, который закрывал за собой дверь в палату месье Козловского.

— Ну, как вы его нашли? — не здороваясь, с ходу спросила она.

— По-моему, он еще не совсем проснулся, — ответил Спаситель. Разговаривая с такой эмоциональной особой, как Бабетта, он тщательно взвешивал каждое слово.

— Да, сейчас не самый удачный момент, — с сожалением признала Бабетта. — Вы уверены, что она придет?

— Должна вот-вот появиться, — сказал Спаситель и взглянул на часы: Фредерика запаздывала уже на десять минут. — Но, знаете, она согласилась с трудом и, возможно, не приведет с собой сына.

Действительно, он позвонил Фредерике и буквально вырвал у нее согласие. По средам ее смена в ювелирном магазине начиналась в час дня, и она пообещала зайти в больницу утром, перед тем как отвести ребенка к няне.

— Мы будем страшно разочарованы… Я подготовила месье Козловского к этой встрече, — сказала Бабетта.

Спаситель тоже взволновался и уже собирался поторопить Фредерику смской, но тут прибежала возбужденная Мини:

— Она тут! Я проводила ее в приемную.

— А Лоуренс?

— Тоже пришел. Он прелесть, вот посмотришь! Копия месье Козловский.

Обе бросились в приемную, даже не подумав пригласить Спасителя. Но он и сам пошел туда же.

— Глаза голубые-голубые! Вылитый отец, только маленький, — все щебетала Мини.

Бабетта с Мини окружили явно растерянную Фредерику заботами, как героиню дня. Учтивые слова, кофе, печенье, игрушки для малыша — все было предусмотрено заранее.

— Месье Козловский будет счастлив! А ты, Лоуренс, рад, что увидишь папу? — спросила Бабетта.

— Папа бай-бай.

— Как он хорошо говорит! — восхитилась Мини. — В два с половиной года! Очень развитый ребенок.

Наконец Фредерика с сыном, всячески обласканные, направились к палате Козловского. Сестры не успели усадить его в кресло, но подняли изголовье функциональной кровати. Все сразу увидели, что глаза у больного открыты, но Фредерика вздрогнула от его пустого взгляда. Мини по собственному почину сняла с Козловского маску, которая совсем уж его обезличивала.

— Подойди к папе, — сказала Бабетта мальчику.

— Тшшш! — Лоуренс приложил палец к губам.

Мама накануне подготовила его. Он должен вести себя смирно и не разговаривать, потому что папа очень устал. Но все же его разбирало любопытство, так что он сделал шаг, потом другой по направлению к кровати. Тогда Бабетта приподняла его и представила отца и сына друг другу:

— Матьё, вот ваш сын Лоуренс. Он носит двойную фамилию Жовановик-Козловский. Лоуренс, это твой папа, его зовут Матьё.

— Папа не бай-бай.

— Верно, он не спит, — подтвердила Бабетта. — Хочешь его поцеловать?

Во время пандемии! На что это похоже?! Но никто не возразил, и ребенок прикоснулся губами ко лбу отца. И после этого с облегчением вернулся на руки к маме. Бабетта наклонилась над пациентом, чтобы поправить ему маску.

— Вы, наверно, довольны, что увидели сына, месье Козловский, — заговорила она с ним, как обычно.

И вдруг застыла, так и не прикоснувшись к маске. Козловский опустил и снова поднял веки. Стоявший в ногах кровати Спаситель тоже склонился к лицу лежавшего с широко раскрытыми глазами Козловского:

— Вы поняли, что Лоуренс — ваш сын, которого родила Фредерика?

Веки снова медленно опустились. Бабетта простодушно перекрестилась. Вот оно, чудо, обещанное «Мудрой книгой».

— Он в сознании, — сказала она и пылко взглянула на психолога, ожидая от него подтверждения.

Спаситель кивнул. Доктор Гроле вряд ли был бы доволен тем, что кто-то таким образом подстегивает восторженную медсестру. Но у Спасителя не оставалось сомнений: Козловский только что намеренно вошел в контакт с миром живых. Но больше никаких проблесков сознания не последовало, больной снова погрузился во тьму, и через пять минут все вышли из палаты. Бабетта вывела на лепестке записи посетителей: Лоуренс, Фредерика. Мини шепнула ей:

— Пора поднимать Мадлин. Скоро придет ее отец.

Пока Спаситель расспрашивал сестер о юной гимнастке, Фредерика ушла и увела волшебного мальчика.

— Думаете, она вернется? — вздохнула Бабетта.

Ответ на этот вопрос Спаситель очень скоро получил от самой Фредерики. Она дождалась его в больничном холле, держа за руку Лоуренса, и поблагодарила.

— Если бы не вы, я бы никогда не пришла. Слишком боялась. Но Лоуренс просто счастлив и даже хочет подарить папе свою «тяпу».

«Тяпой» оказалась красная рукавичка, которую малыш мусолил и нюхал. Фредерика взяла сына на руки.

— Повтори-ка месье Спасителю, что ты сказал мне про папу. Папа… какой?

— Хаёси! — гордо произнес мальчик.

Двойная победа, Бабетта: сегодня Матьё узнал, что у него есть сын, а Лоуренс — что у него есть хороший папа.

* * *

После таких потрясений Спаситель ждал, что следующий день будет скучноватым. Даже сеанс с Эллиотом не сулил никаких сюрпризов. Спаситель запомнил его обиженный возглас: «Мне не вы нужны, а Кими!» Всегда наступает день, когда пациент понимает, что терапия закончена и терапевт больше не может дать ему ничего нового, и для Эллиота этот четверг, вероятно, станет таким днем. Но…

— О!

Жизнь не перестает удивлять нас. В приемной вместо Эллиота сидел Кими.

— Эллиот не придет, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Спасителя.

Сказал очень тихо, почти шепотом, и что-то в его облике заставило Спасителя насторожиться.

— А можно я к вам зайду ненадолго?

— Разумеется.

Кими сел напротив Спасителя и быстро нагнулся, Уронив на правый глаз длинную прядь черных как вороново крыло волос; это напомнило Спасителю одноглазого пирата Альбатора из видеоигры, которой Лазарь увлекался, когда был маленьким. Кими между тем так же резко распрямился, вытащив из сумки нечто, еще усилившее это сходство. Оружие.

— Что вы делаете? — забормотал Спаситель. — Но это же…

Он узнал старый табельный револьвер легионера Жово, который куда-то исчез из дома три года тому назад.

— Эллиот настоял, чтобы я вам его вернул, — Кими протянул револьвер Спасителю.

— Хорошо.

Спаситель взял револьвер и спрятал в надежном месте — потайном ящике стола. Потом сел и стал ждать.

— Вы, наверно, хотите знать, как револьвер попал ко мне?

— Да.

— Я пришел сюда в декабре 2018 года, чтобы попасть на прием к вам. А меня принял какой-то пожилой господин очень высокого роста.

— Жово! — догадался Спаситель. — Боско Жовановик.

Несколько лет назад старый легионер завел привычку спать в кресле Спасителя у него в кабинете. Так и получилось, что некоторых утренних посетителей принял он.

— Он не представился, но выдал себя за психолога. Когда я рассказал ему, что на меня напали на улице трое гомофобов, он порылся в карманах своей куртки, достал револьвер, дал его мне и сказал — дословно — вот что. «В нем три патрона. Сведешь счеты — вернешь».

— И вы ушли с оружием?

— Да. И заплатил двадцать евро за консультацию, — усмехнулся Кими. — И я им воспользовался. Можете проверить. Все три патрона я потратил.

Спаситель чуть не упал со стула. Неужели этот мордой человек с таким ровным, едва слышным голосом собирается признаться в тройном убийстве?

— Я долго колебался, — продолжал Кими. — Мне было точно известно, как найти в крайней мере одного из нападавших. А вскоре пришел Эллиот и сказал — передаю слово в слово: «Тебе не хватает профессионализма, чтобы печататься в издательстве „Сольнье“».

Память у современного корсара была феноменальная. Он ничего не забывал и, подумал Спаситель, ничего не прощал.

— И вот однажды рано-рано утром я пошел в Орлеанский лесс заряженным револьвером. Дома оставил родителям записку. Вы когда-нибудь гуляли по лесу весенним утром?

— Рано-рано утром? Нет, — выдавил из себя Спаситель, завороженный рассказом Кими и его манерой говорить.

— Это было похоже на сон. Первые лучи солнца, птицы просыпаются, пахнет сырой землей, и вдруг — павлин! Мы с ним посмотрели друг на друга, у меня был револьвер. Я мог в него выстрелить. И в себя. Я хотел убить себя, месье Сент-Ив. Эллиот меня предал. У меня ничего не осталось, понимаете?

— Да.

— И я выпустил три пули. Это так ужасно прогремело! А потом, через секунду, такая тишина. Пули, наверно, до сих пор сидят в дереве. В дубе. Я вернулся домой и порвал записку. А в сентябре поехал в Париж, в Школу изящных искусств. Не знаю, что меня спасло.

— Ваша собственная воля, месье Кьем Фам. Сильная, несгибаемая воля.

Дальше все развивалось по восходящей. Кими начал упорно работать, учителя его заметили, и скоро он станет настоящим профессионалом.

— Эллиот рассказал мне о вашей последней беседе. Он несколько дней на вас злился. А потом… не знаю, может, тоже павлина встретил…

Кими снова усмехнулся..

— Пришел ко мне, попросил прощения. Я рассказал ему, как хотел покончить с собой, но раздумал, и он сказал, дословно: «Отдай револьвер Спасителю. Я больше к нему не приду, но всегда буду его любить».

И что же, это конец истории? Хороший, но с горьким привкусом? Кажется, не совсем. Кими еще что-то достал из сумки. Но не оружие, как с ужасом подумал было Спаситель, а тетрадь, потрепанную, подклеенную скотчем школьную тетрадь, которую Спаситель мгновенно узнал.

— Тетрадка Эллиота…

— Да, тетрадка с «Незнамом», историей мальчика, который живет в хижине вместе с прирученной лисой Вирсавией. Его младенцем взяла к себе одна старая женщина, что-то вроде колдуньи. Три года назад она умерла и передала ему знания о ядовитых цветах и власть над животными. Эллиот тогда выбросил эту тетрадь, потому что решил, что все это чушь. А я тайком вытащил ее из мусорной корзинки. И недавно сделал на этой основе набросок графического романа. Мы его доработаем вместе, Эллиот и я.

Две родственные души, дуэт творческих личностей. Именно так подумал Спаситель, еще когда увидел из окна, как они уходят вдвоем.

— Тетрадь — подарок вам, — сказал в заключение Кими, — От Эллиота. Это ведь, кажется, вы залатали ее скотчем.

Спаситель хорошо помнил эту сцену. Элла — тогда это была девочка Элла — бросила тетрадь на пол и затоптала ногами. «Потому что все это ерунда!» А Спаситель подобрал и действительно заклеил.

— Латать — это в каком-то смысле и есть мое ремесло, — пошутил он, растроганно принимая подарок.

Вот теперь длительная терапия была в самом деле закончена. Дальнейшее он узнает, когда до его ушей донесется громкая слава бывшего пациента.

Но на другой день до него первым делом донеслись громкие возгласы ворвавшейся в кабинет мадам де Отрив.

— Я бы с удовольствием поболтала с вами, месье де Сент-Ив, — объявила она, в порыве восторга произведя его в дворянство, — но у меня всего десять минут, и я должна бежать в Сен-Жан-де-Бре!

— Так пусть хоть это время не пропадет даром, — заметил Спаситель, намекая таким образом, что ее семейству предоставлено десять бесплатных сеансов, три из которых уже использовали она сама и две ее дочери, Дорина и Пернелла.

— Вы правы, — сказала мадам де Отрив и села на стул. — Но вы, наверно, к этому привыкли.

— К чему?

— К тому, что вы всегда правы. Мои дочери прямо бредят вами. Психолог сказал то, психолог сказал это… Может, у вас и для меня есть чудесный рецепт? Я бы с радостью его получила.

— А какое чудо вам требуется, Клотильда?

— Money, money, money, — пропела актриса. — Я вот еду в Сен-Жан-де-Бре собирать вещички. У меня там была театральная студия для детей и для взрослых. Но после локдауна никто не вернулся, и мне нечем платить за аренду помещения. Моя труппа из профессионалов и любителей развалилась. До ковида мы репетировали спектакль «Алло, я слушаю!», предстояли гастроли по разным городам. И вдруг — все схлопнулось! Все труды пошли прахом.

— Очень жаль.

Клотильда безнадежно взмахнула рукой.

— Я столько билась, чтобы заниматься театром. Представляете лицо моего отца, когда я сказала, что хочу пойти на сцену? «Клотильда де Отрив — комедиантка?» — она произнесла это со снобской интонацией, какая иногда пробивалась и у нее самой. — Потому что, видите ли, наш род восходит аж к четырнадцатому веку. Во время Столетней войны один из моих славных предков сыграл важную роль в освобождении страны от английских захватчиков. А в качестве трофея заполучил область Отрив в Гаскони и построил там замок, который невозможно протопить. Я застала его полу-развалившимся и каждые школьные каникулы должна была ездить туда и что-то там чинить. Лучшие годы ушли на то, чтобы копать в саду канавы — искать, где проходят канализационные трубы. А потом бабушка стала мне плешь проедать: я, видите ли, должна найти хорошую партию, то есть такого мужа, который оплатит нам новую черепичную крышу. Мне было шестнадцать лет, месье де Сент-Ив, а меня толкали к проституции!

— И вы отказались.

— Именно. И наделала глупостей, как принято об этом говорить за семейными трапезами в семействе Отрив. В результате что я имею? Двух дочерей, которых воспитываю одна, театральную труппу, которая не так давно получила региональную поддержку, а потом потеряла ее из-за интриг завистников, и несколько спектаклей — одни имели успех, другие провалились.

Дорина и Пернелла не знали ни отца, ни материнской родни, жили кочевой жизнью бродячих актеров и слышали постоянные разговоры о материальных неурядицах.

— Дорина постоянно упрекает меня, что я на все закрываю глаза. Того не понимаю, этого не вижу. А знаете, что я вижу в последние недели? Пустой холодильник.

Клотильда де Отрив, стоящая в очереди за тарелкой бесплатного супа, — мыслимо ли такое?!

— Пернелла, бедняжка, просит новую спортивную форму для соревнований по гимнастике, а я не знаю, как сказать ей…

Мадам де Отрив гордо вздернула голову, чтобы не было заметно ее слез. Она играла попеременно то несчастного мать, то обнищавшую аристократку, то вечную бунтарку. Но все равно вызывала сочувствие. Она давно забыла, что у нее было всего десять минут, и в оставшиеся полчаса пыталась с помощью Спасителя придумать экстренные меры, чтобы исправить положение. Он мог задействовать небольшую команду, которая всегда была у него наготове на крайний случай: школьную медсестру мадам Сандоз, чтобы помочь Дорине вернуться в лицей, психиатра доктора Агопяна, чтобы избавить Пернеллу от постоянной тревожности, врача-терапевта Дюбуа-Герена, чтобы прописать кто-нибудь их матери, пребывавшей на грани депрессии. А еще он отправил мейл бывшей пациентке, которая работала в местном клубе и, как он знал, искала преподавателя сценического мастерства. Возможно, это расшивая возможность для Клотильды.

— Сколько, вы говорите, у меня осталось бесплатных сеансов? — обеспокоенно спросила она, уже стоя у порога. — Семь? Думаете, этого хватит?

В том-то и недостаток этого курса: он кончается как раз тогда, когда появляются первые результаты.

* * *

На другой день была суббота. Обычно Спаситель проклинал все на свете, если в субботу ему приходилось вставать ни свет ни заря. Но на этот раз только порадовался — ему не терпелось встретиться с пациентом. После того как Лютер сказал ему по телефону, что дома все плохо и ему нужно постоянно присматривать за матерью, он мобилизовал ту же команду, что и для мадам де Отрив: школьную медсестру, терапевта и психиатра, — да еще подключил сотрудницу соцзащиты. И за неделю все устроилось. Мать Лютера положили в больницу Флери, сотрудница соцзащиты посетила квартиру семьи Мурод и обсудила с Лютером, какие услуги может получать его мать и он сам, как несовершеннолетний помощник близкого родственника. Так что Спаситель рассчитывал, что в субботу утром Лютер придет освободившимся от тяжкого груза и сможет спокойно обсудить, как ему вернуться в лицей «Ги-Моке». Мечтать, стоя под горячим душем, никому не вредно, и Спаситель уже представлял себе, как Лютер будет заливаться слезами благодарности, а сам он скажет ему:

— По статистике, в каждом лицейском классе бывает по двое таких же помощников, как ты. Им положена коллективная помощь.

Это чтобы Лютер не чувствовал себя слишком обязанным психологу или окружающим. Однако…

— Черт! — спохватился Спаситель, заметив, что уже десять минут поливает себя теплой водичкой.

Впрочем, он правильно сделал, когда поздравил сам себя заранее, потому что, когда Лютер и правда пришел, он не услышал от него и намека на благодарность. Юноша был так зол, что с трудом мог выговорить что-то внятное.

— Кто вас просил соваться и эту соцзащиту вмешивать?! Я что, по-вашему, идиот, что ли, полный, вообще?!

— Постойте. Сядьте и успокойтесь. Что у вас произошло?

— Как это — что произошло! Всё из-за вас и произошло. Все беды. Я даже не знаю, что сейчас делают с моей мамой, вообще!

— Давайте во всем разберемся спокойно. И, пожалуйста, сядьте.

— Какое там «спокойно»! Мою маму заперли из-за вас!

— Не заперли, а госпитализировали.

— Против ее воли! — выкрикнул Лютер. Он помнил, как его мать отбивалась палкой, пока ее не привязали к креслу-каталке.

— Пойми, Лютер: твоя мама сейчас невменяема и, если ей не поставят правильный диагноз и не подберут лекарство, она никогда не станет такой, как прежде.

Спаситель не имел ни малейшего понятия о перспективах мадам Мурод. Но Лютеру надо было надеяться на улучшение и даже выздоровление, иначе он не допустит, чтобы о матери заботился кто-то чужой. Но Лютер упрямился:

— Они мне будут говорить, что и как я должен делать для своей матери! А школьная медсестра относится ко мне как к инвалиду! А соцзащитница талдычит о «временной неполноценности»! Да пошли они обе! Сами они инвалиды! И уж я точно полноценней их, во всяком случае, умственно!

— Я понимаю ваше раздражение, Лютер, мне надо было действовать с вашего согласия, — признал Спаситель. — По нельзя было терять время, и мне показалось, что вы не знаете, что делать.

— Я справлялся.

— А кот? — напомнил Спаситель.

Кота выбросили в окно, и он разбился насмерть. Соседи жаловались на крики и стук в стенку по ночам. Приезжала полиция, и мадам Мурод чуть не забрали. Лютер рухнул на стул и обхватил голову руками.

— Это все не она, это не мама! — прорыдал он.

Чтобы показать Лютеру, как травма может изменить поведение и даже личность человека, Спаситель рассказал ему о Гейдже, который стал «не Гейджем».

— Но это не значит, что я должен бросить мать, — корил себя Лютер. — Она-то меня спасла и была тогда не старше меня. Врачи не верили, что я смогу ходить и говорить… а она смогла меня научить! Почему же я не смогу?

— Вам, наверно, сказали в соцзащите, что, когда ваша мать вернется домой, к ней будет каждый день приходить помощница по хозяйству и сиделка.

— Я не хочу, чтобы кто-то занимал мое место!

Это был уже стон, а не возмущенный вопль.

— Ваша мать учила вас говорить и ходить, чтобы вы могли учиться, и, если вы хотите делать то, ради чего она боролась, ваше место — в выпускном классе лицея «Ги-Моке»,

Лютер понемногу успокаивался. Он все еще тяжело, иногда хрипло дышал, но уже был способен видеть вырисовывающееся перед ним будущее.

— Сегодня ночью я спал.

Это могло быть признание: когда мать увезли в больницу, он смог спать.

— А перед этим уже много ночей не спали?

— Да… Мне иногда хотелось убить ее… то есть себя, — вовремя поправился Лютер.

— Бессонницу никто не может выдержать. Она сводит с ума. Любой бы на вашем месте сломался, а вы нет. У вас сильный характер и огромная сила воли.

— Это всё благодаря маме.

Лютер смотрел куда-то вдаль, по щекам его текли слезы.

Он не хотел, чтобы его подбадривали или хвалили, и только потому смирялся с мыслью, что его мать какое-то время побудет в больнице, что действительно почувствовал надвигающееся безумие.

— Мне очень жаль, Лютер, что получилось так неловко, — еще раз извинился Спаситель, — но будьте уверены, ваша мама в хороших руках.

Доктор Агопян был человеком странноватым, иной раз жестковатым, но никогда никого не унижал. Он будет уважительным и с Лютером. Ну, а вместо благодарности Спаситель удостоился снисхождения.

— Я не сержусь на вас, — сказал на прощание Лютер. — хотели как лучше.

Между тем на другой половине дома обстановка нанялась. Габен прибывал поездом в 11.20.

— И где он поселится? — спросил Поль, заранее готовый встать в позу вечной жертвы.

— У меня большая кровать, могу подвинуться на краешек, — снова предложил Грегуар.

— Можно положить на пол матрас в моей комнате, — предложил Лазарь.

— А может на моей лежанке спать, — не отставал от других Жово, — а я переберусь на свою старую скамейку на площади Старого рынка.

— Да что вы несете? — вмешалась Алиса. — Габен будет спать в моей комнате.

— Ну вот, все очень просто, — обрадовался Грегуар. Луиза вздернула брови, но промолчала. Что сказал бы Спаситель? «В моей комнате» значило «в моей постели». У нее сразу промелькнула мысль о статье для «Репюблик дю Сантр». Заголовок: «Две пары под одной крышей». И тут же ей вспомнилось, что для прошлой статьи она только заголовок и успела придумать: «Семейный рай — ложись и умирай».

— Что ж, пора идти на вокзал, — сказала она. — Кто со мной?

— Я.

— Я.

— Я.

— Я.

— А!

Даже Леопольдина изъявила желание отправиться вместе со всеми.

Кому не приходилось встречать друга или возлюбленного на платформе вокзала? В первый момент решаешься выбрать: то ли стоять у первого вагона, толи идти вдоль поезда. Сгорая от нетерпения, вглядываешься в толпу пассажиров, вытягиваешь шею, становишься на цыпочки, думаешь: вот он, выходит из вагона, нет, этот слишком маленького роста. А вдруг он опоздал на поезд? Поток пассажиров редеет. Вот еще несколько человек, старушка, которой надо помочь, мама с коляской и ещё несколько ребятишек при ней.

У Алисы отчаянно билось сердце. Он не приехал. Умер. Хуже — он ее разлюбил.

— Это он! Это он! — заорали справа и слева от нее Лазарь и Грегуар.

Да, это он, вон тот высокий молодой человек, обвешанный пакетами и сумками и выгружающий солидный, как у матери семейства, багаж. Молодняк с улицы Мюрлен бросается ему навстречу, а он роняет на перрон военный вещмешок и, широко раскинув руки, издает громкий клич:

— Айя-а!

Это так не похоже на флегматичного Габена, каким помнят домашние, что впору усомниться, он ли это. И все же это он, его дурашливая физиономия, полусонные глаза, коротко стриженные волосы и атлетический торс. Его со всех сторон мутузят, осыпают дружескими тычками и пинками, а он не знает, кому первому отвечать.

— Ого-го, парни! Привет, Жово! Спасибо, что пришла, Луиза! О, вот и наша красавица!

Красавица — это Леопольдина. Габен подхватывает и поднимает ее к небу. А потом все вдруг, не сговариваясь, отступают, так что Габен и приотставшая Алиса остаются стоять рядом.

— Он в тебя влюблен? — простодушно спрашивает Грегуар.

Габен смешком благодарит малыша, сказавшего всё за него. Он обнимает Алису, смущенную и гордую одновременно, и берет ее за руку.

— А Спаситель всё вкалывает? — спрашивает Габен Луизу.

— Сегодня до часу, — вздыхает Луиза.

Восторги улеглись, уступили место привычке, как будто Габен никуда и не уезжал. Все гурьбой идут к дому, и каждый уже думает о своем. Только Алиса в смятении. Ей столько надо ему сказать, о стольком спросить, в чем-то, может быть, упрекнуть, и она так боится всё испортить.

В 13.15, хотя формально прием окончен, Спаситель еще разговаривал по видеосвязи с месье Бурелье, который ухитрился подхватить ковид, не выходя из дома.

— Это жена виновата! Понадобилось ей встречать из школы внука! А ведь известно: дети, как китайцы, переносчики вирусов.

— А какие у вас симптомы, месье Бурелье, помимо дурного настроения?

У старого месье Бурелье только немножко поднялась температура, но он со страхом ожидал скачка. Он так Произносил это слово — «скачок», как будто это было имя некоего мифологического чудища вроде Лернейской гидры, у которой отрастали новые головы взамен отрубленных. Отделаться от месье Бурелье с его скачком Спасителю удалось в 13.40. Так что, когда он вошел на кухню, обеденная посуда была уже в посудомойке и Луиза скармливала сидящей в высоком креслице Леопольдине последние ложки пюре из слив и яблок.

— А где же… остальные? — удивился Спаситель.

Луиза не сочла нужным ответить.

— И Габен? Он приехал?

Луиза самым будничным тоном выдала ему насущную информацию. Отныне следовало считать, что Габен и Алиса «в отношениях». Спаситель, только что умиравший от голода, остолбенел. Он так и стоял посреди кухни, уронив руки, уставившись в одну точку и не добравшись до еды в холодильнике.

— Тик-ток! — произнесла Леопольдина, чтобы его подбодрить. Она заметила, что это словечко, как по волшебству, заставляет всех смеяться.

Алиса с Габеном были в чердачной комнате, и им тоже пригодилось бы какое-нибудь заклинание, чтобы развязать языки. Всю неделю перед отпуском Габену не давал продыха капрал, так что он страшно вымотался, и теперь ему хотелось только тихой ласки. Просто полежать рядом с Алисой, и всё. Алису же распирали эмоции, но заговорить первой она никак не могла.

— На этот раз ты уверен? — наконец выговорила она.

— Что-что?

— Уверен, что правильно выбрал? Пехотные войска?

Габен по-военному козырнул и дурашливым тоном выпалил:

— Двадцать первый Фрежюсский пехотный полк! «Искатели приключений!»

Алиса пропустила шутку мимо ушей и сухо напомнила:

— Но сначала ты хотел во флот?

— Ну, ты же знаешь, — смешался Габен.

— Что знаю?

Алиса, конечно, знала, что увальня Габена, нескорого на слова и эмоции, бессмысленно теребить. Но у них с ним никогда не было случая, что называется, «поговорить серьезно», и она выбрала худший момент, чтобы затеять этот разговор, когда измученный солдат мечтал отдохнуть,

— Знаешь, что я не смог поступить в морские десантники.

Габен тогда плохо перенес эту неудачу. Он записался во флот по внезапной фантазии, и, когда проходил медкомиссию, военный врач заметил его необычайно крепкое телосложение, назвал «сильным от природы» и посоветовал поступить в элитный корпус морских коммандос. Но для этого надо было пройти отборочную стажировку в морской школе в Сен-Мандрие. После полутора месяцев в аду из всех стажеров приняли четверых. Габен, хотя и не страдавший манией величия, верил в свое особое предназначение. В письме, которое Алиса держала при себе, он с восторгом рассказывал о морпехах: «Их человек 700, есть боевые пловцы, есть элитные стрелки. Они штурмуют военные корабли, подкладывают под них мины, освобождают заложников, гасят террористов». И он в этот корпус не попал.

— Ты так и не сказал мне, почему тебя не взяли.

Алиса села на кровать рядом с Габеном.

— В моем личном деле написали: «Недостаточно зрелый». А один инструктор сказал: «Мы за тебя боимся, потому что ты ничего не боишься». Понимай как знаешь.

Габен так привык сдерживать эмоции, что можно было подумать, будто у него их вовсе нет. Никакие испытания, которым он подвергался за время стажировки, казалось, ничуть его не волновали. И вот инструктор, вместо того чтобы заключить, что этот новобранец в любых обстоятельствах сохраняет хладнокровие, решил что он «отмороженный», а таких ни в одно элитное подразделение не возьмут, потому что они могут подвергать опасности товарищей.

— А почему ты ушел из флота? — спросила Алиса.

— Ну, экспедиции — это значит уезжать от тебя далеко и надолго.

Алиса могла бы удовольствоваться таким лестным ответом. Но она хотела докопаться до сути.

— Почему же тогда ты завербовался в пехоту? Это ведь тоже разлучает нас.

— Да, но не так уж, — вяло отозвался Габен.

Алиса хотела крикнуть: «Я не хочу быть женой солдата!» Но это значило бы сделать шаг к разрыву.

— Но почему тебе обязательно нужно в армию?!

— Я и сам не всегда понимаю, почему поступаю так или этак. В психологии я не силен, — как бы извиняясь, сказал Габен. — Но думать — думаю.

Он говорил, делая паузы между фразами, действительно размышлял.

— Война…

И тут последовала пауза такая длинная, что Алиса, давно привыкшая к тому, что Габен долго подыскивает слова, не вытерпела:

— Что — война?

— Война — это нормально.

— Нормально?

— Я имею в виду, война — это нормальное положение вещей на свете. А редкость — мир. Войны идут всегда и повсюду. Ты думаешь, война — это где-то далеко, не сейчас, не с тобой. И не можешь представить, чтобы это коснулось. Война настоящая — бомбы, убийства, насилие, ужас. Думаешь, здесь такое невозможно.

— А ты думаешь, возможно? Во Франции?

Недоумение Алисы расшевелило Габена:

— Если это невозможно, зачем тогда держат солдат? Зачем существует армия? Зачем ядерное оружие?

— Наверно, чтобы избежать войны?

— А «Батаклана» избежали?

— Ну, в «Батаклане» был теракт, это все-таки не война, — сказала Алиса. — Кто может с нами воевать… здесь, во Франции?

Ее злило, что приходится задавать нелепые вопросы тому, кого она любит и кто любит ее. Не на такой серьезный разговор она надеялась!

— Мой друг Камель говорит, что следующая война будет войной диктатуры и демократии, как в тридцать девятом.

— Но не будем же мы воевать с Германией!

— Сегодня диктатуры, от которых исходит угроза, — это скорее Россия, Китай, Северная Корея, Иран. Я не пойду умирать за идеи и даже за свободу, но за людей пойду. Если кто-нибудь нападет на людей, которых я люблю, я буду защищать их, пока меня не убьют. Окажись я в «Батаклане», меня бы наверняка и убили. Но я бы вступил в бой.

Габен уже давно не говорил о том, что случилось концертном зале «Батаклан». Но Алиса знала, что в тот вечер, 13 ноября 2015 года, он должен был находиться там. У него был билет на концерт группы Eagles of Death Metal. Но в последнюю минуту он не смог поехать — его мать забрали в больницу Флери, и ему пришлось сопровождать ее, только поэтому он спасся. Однако в ту пятницу у него была назначена встреча на площади Бастилии с приятелем студентом — они познакомились в интернете, оба играли в World of Warcraft. Друг пошел в «Батаклан».

Спаситель на кухне удовольствовался тем, что разогрел в микроволновке остатки спагетти под соусом болоньез. И вдруг его осенило:

— Сделаю-ка я вечером мартиниканский коктейль! По рецепту дяди Ти-Жо. Сок апельсиновый и манговый, ром и лайм.

Луиза в ответ поморщилась.

— Ну, можно же устроить праздник? В честь приезда Габена?

— Конечно. И закатить ужин на девять персон. Возьмешься приготовить?

Луиза встала и вышла из кухни.

Некрасиво? Ну и пусть. Ей тоже хочется не просто выпить, а серьезно поговорить.

Спаситель понял, что перед ним задачка не из легких, и организовал бригаду помощников: Лазаря послал в супермаркет за продуктами, Жово приставил чистить картошку, а сам взялся за приготовление гигантской порции коктейля. Грегуар вертелся под ногами и приставал ко всем с вопросами: «А я? А я? Мне что делать?»

В половине восьмого, перед тем как протрубить общий сбор, Спаситель огласил Луизе меню:

— Курица под майонезом с картошкой фри. Клубничный пирог. Пунш.

— Праздник, — только и сказала она.

Почему она никак не могла разделить общее настроение? Куда девались ее веселость и смех? «Я просто устала», — отвечала она сама себе, как и все в таких случаях.

Застолье в тот вечер получилось знатное: Спаситель, Луиза, Лазарь, Алиса, Поль, Грегуар, Габен, Жово и Леопольдина в своем креслице. Коктейль, разлитый по бокалам со льдинками, не стали оставлять на десерт — наоборот, он пошел в ход с самого начала, как аперитив. Спаситель знал коварство мартиниканского коктейля: сладкий на вкус, легко пьется, но быстро бросается в голову. Жово, перепутав его с обычным соком, очень скоро стал путать Поля с Габеном и Луизу с Алисой. Грегуара вдруг обуял дикий хохот — не потому ли, что он «попробовал» по чуть-чуть из бокала у каждого взрослого? Алиса накалывала на вилку ломтики картошки, склонив отяжелевшую голову на плечо Габена. Когда дошли до десерта, Луиза, сидевшая напротив, точно так же уронила голову на плечо Спасителя.

— Еще по глоточку? — сказал он, наполняя бокалы.

Посыпались тосты:

— За Антилы!

— За молодежь!

— За любовь!

— За планету Земля!

— Тик-ток! — вступила в общий хор Леопольдина, поднимая свою бутылочку.

— Музыку? — предложил Спаситель.

— Нет, только не бегин, — взмолился Поль. Он выпил не так много, поэтому еще дулся.

Вместо ответа Спаситель подлил коктейля в бокал пасынка и врубил на всю катушку знаменитый бегин «Белянка, белянка, кожа как сметанка, не приставай к мужчинам, особенно женатым».

— Танцы? — обрадовался Грегуар, вспомнив, как отплясывали на свадьбе Луизы со Спасителем.

— Ну да! — беззаботно, по-мартиникански ответил психолог. — Сдвигаем стол и стулья. Кто мне помажет?

Луизу такое внезапное появления двойника Спасителя, шумного, неугомонного, без всяких комплексов, каждый раз удивляло и немножко смущало. Но в тот вечер, под действием спиртного, она сама превратилась в девчонку. Плясала, пела, звонко смеялась. Поль смотрел на это буйство, скрестив руки на груди, а когда Спаситель завел «Под солнцем тропиков», сбежал. Грегуар прыгал как заведенный и выкрикивал «Хи-хи-хи, хо-хо-хо! Я не умер, и все-все живы! Я всех-всех, всех-всех люблю, Даже тех, кто уже умер!» — в общем, полный бред.

— Я отнесу его в душ, — шепнул Спаситель на ухо Луизе и схватил мальчонку под мышку.

— Не хочу спать! Не хочу! — отбивался Грегуар.

— Не спать, а просто освежиться, — успокоил его Спаситель.

После освежающего душа Грегуар еще немножко попрыгал на кровати и свалился — его сморил крепкий сон. Луиза, тоже пришедшая укладывать малыша, постояла над ним, посмотрела и твердо сказала мужу:

— Мы его усыновим.

— Да, — отозвался Спаситель.

После Грегуара все стали расходиться по комнатам.

— Ну и жарища тут на кухне! Можно мне принять душ?

— Ты у себя дома, Габен!

Габен потянулся и сладко застонал:

— Ммммм… Горячий душ с мылом!

Он научился ценить простые вещи. Начал стаскивать через голову водолазку, но остановился и спросил Алису:

— Как ты относишься к татуировкам?

— А что? У тебя есть?

— На руке, — ответил Габен и снял водолазку.

На левом бицепсе от локтя до плеча красовалась татуировка: какой-то полузверь, получеловек, в доспехах, с волчьей головой, клыками и когтями.

— Ну ничего себе…

Такого Алиса не ожидала.

— Тебе не нравится.

— Да нет… просто… она такая… большая. Это оборотень?

— Ворген, — уточнил Габен. — Что-то вроде оборотня. Из World of Warcraft.

— Это твой аватар?

— Не мой, а Жиля Санга.

Алиса шепотом повторила незнакомое имя.

— Это мой друг по интернету.

— Тот, которого убили в «Батаклане»?

— Да. Это я уговорил его пойти со мной на концерт. Eagles были моей любимой группой.

Он тихонько пропел ”I only want you…”

— Мне хотелось, чтобы мы с Жилем познакомились в реальном мире — in the real world. А вместо этого… он умер.

«Так значит, ты пошел в солдаты из чувства вины», — подумала Алиса и погладила Воргена.

— Тебе идет.

Габен благодарно кивнул. Расхрабрившись после коктейля, он достал что-то из своего рюкзака и произнес:

— Вот. Глупо, конечно, но я… одну штуку приготовил… ну да, смешно, ну, если тебе не очень… и вообще… ты скажи.

Алиса думала, что после татуировки ее уже ничем не удивить. Но, когда увидела маленькую коробочку, которую достал Габен, чуть не взвизгнула. Несколько лет назад она вместе с мамой пересмотрела все, что стояло в медиатеке на полке «Романтические комедии» и благодаря этому кинематографическому опыту знала, что лежит в коробочке. Знала и свою реплику: «Ты сошел с ума!» А он ответит: «Да, я без ума от тебя!»

Но вместо этого сказала:

— Это что, кольцо?! Ты всерьез?

Ей хотелось пошутить, но вопрос прозвучал язвительно, наверное, из-за хмеля. Габен почувствовал, что выглядит по-дурацки: стоит полуголый, с коробочкой в руке. А в ней, между прочим, целиком его первое жалованье.

— Н-ну… да. Если хочешь, можно считать, что это кольцо просто так. Или… сдам его обратно в магазин.

— А посмотреть на него можно?

Боясь, что его поднимут на смех, Габен не стал опускаться перед Алисой на одно колено, а бросил ей коробочку через всю комнату.

— Ух ты… Великовато, но вообще — очень даже, — заключила Алиса, стараясь удержать шутливый тон, хоть у нее сжималось горло.

В ушах голосом Луизы звучали слова: «Моряки — плохие мужья…» Но раз во флот его не взяли… Габен в присущей ему медлительной манере продолжал:

— Я знаю, что недостаточно хорош для тебя.

Алиса, маленькая Алиса, которая так долго восхищалась взрослым Габеном, широко раскрыла глаза.

— Ты — недостаточно хорош?!

— Да, недостаточно. Но я буду стараться… стараться подняться.

— Но я же люблю тебя, я тебя люблю, — заторопилась Алиса.

— Я знаю. Но в конце концов ты увидишь меня таким, какой я есть.

— Я люблю тебя таким, какой ты есть.

Алиса еле сдерживала слезы.

— Я довольно ограниченный. Я это чувствую. А ты… у тебя крылья. Я бы не хотел разочаровать тебя.

— Нет, нет, не говори так.

Теперь она по-настоящему плакала. И, повторяя: «Люблю, люблю тебя, какой ты есть», — прижалась к Габену. Он получил ту самую долгожданную тихую ласку, но потом она все же сказала:

— Но замуж выходить мне рановато.

— Конечно, — не раздумывая капитулировал Габен.

Ну почему «конечно»! Зачем же сразу сдаваться? Надо упрашивать, убеждать ее. Алиса тяжело вздохнула и снова села. Невероятно. Но даже теперь, с кольцом на пальце, она все еще чего-то ждала. Ждала предложенного ей решения. Ладно. Она решила сама:

— Я согласна на помолвку. Но замуж выйду не раньше, чем я получу образование.

— Конечно, повторил Габен.

— И детей я не хочу лет до… тридцати пяти!

— Идет.

— И еще… это твое тело, ты себе хозяин, я знаю, но, если надумаешь сделать еще одну татуировку, сначала обсуди со мной.

— О’кей!

— И присылай мне голосовые сообщения, даже с самыми банальными словами.

— Ладно.

— И я тоже боюсь за тебя, потому что ты ничего не боишься. Я не хочу чтобы ты лишился жизни или даже кончика носа, потому что думаешь, что в «Батаклане» должен был умереть ты, а не Жиль Санга.

— Не беспокойся. Теперь я все время боюсь. И хочу остаться в живых.

— Вот и хорошо. Прибавишь еще что-нибудь?

— Никак нет, господин генерал.

Дурашливая физиономия Габена расплылась в блаженной улыбке. Алиса швырнула в него подушкой:

— Тогда марш под душ, паршивец!

Серьезно поговорить оказалось не так уж трудно. Алиса уснула, прижавшись к своему большому Габену, едва успев подумать, как вытянется лицо у мамы, когда она увидит на пальце дочери кольцо.

В соседней комнате обиженный на весь мир Поль пребывал в одиночестве. Даже на своего отца, Жерома Рошто, он не забыл обидеться — на этот раз за то, что был вынужден носить его фамилию, тогда как мать в новом браке поменяла ее на Сент-Ив. Лазарь был Сент-Ив. Леопольдина тоже. И Грегуар станет Сент-Ивом после усыновления. Поль сидел на кровати и мелкими глотками пил приготовленный Спасителем коктейль. Когда все ушли из кухни, он тайком стащил из холодильника целый графин, оставшийся про запас. Поль напивался и продолжал вспоминать отца, который нередко здорово набирался по воскресеньям. В дверь постучали. Мама? Поль быстро спрятал под кровать графин и бокал,

— Да?

Вошел Лазарь.

— Чего тебе? — хмуро осведомился Поль.

— Выпить.

Лазарь протянул бокал, который держал за спиной.

— Выпить? — переспросил Поль. У него вошло в привычку делать вид, будто не понимает, что ему говорят.

— Мне захотелось глотнуть еще коктейля, — спокойно признался Лазарь и сел на другой конец кровати. — Я открыл холодильник, а графина больше нет. Как так? Кто же мог его слямзить? Сестрица? Она увлеклась флердоранжем. Отец? Он же и без того наклюкался. Грегуар?

— Ладно, — буркнул Поль и вытащил графин из-под кровати. — А тебе разве можно бухать? Я думал, ты весь из себя правильный, вегетарианец, и все такое.

— Фруктовый сок — годится. И вегетарианец не значит зануда.

— Как скажешь. Но вообще-то эти ребята всем, проели плешь со своим нытьем: то конец света у них через двадцать лет будет, то жара теперь каждое лето под пятьдесят градусов.

— Это не вегетарианцы, а экофанаты.

— Может быть. Но ты все равно и то и другое.

— Вовсе нет. Это у нас в семье так считается. Лазарь унылый, Лазарь депрессивный. Но это неправда.

— Что-то не видно, чтоб ты был счастливым, — усмехнулся Поль.

— А ты? Только и знаешь, что язвить.

Оба замолчали и подлили себе коктейля. Вдруг Поль, едва не захлебнувшись, прыснул со смеху.

— А помнишь, ты писал книгу?

— Какую книгу? — удивился Лазарь.

— Ну, записывал мысли для книги. Она должна была называться «Могут ли все быть счастливыми?».

— Хо, да это когда было! — засмеялся и Лазарь.

Три года назад он записывал в тетрадку разные мысли и афоризмы, намереваясь когда-нибудь издать книгу по психологии, вроде тех, какие читая его отец.

— «Люди любят рассказывать грустные истории, потому что тогда собственная жизнь кажется им не такой грустной», — процитировал по памяти Поль.

— Это я написал?

— Да. И еще что-то о том, что мы не знаем, за что нас любят, и это печально, потому что они могут изменить свое мнение.

— Надо же, как ты всё помнишь! Я сам давно забыл.

— Потому что я тобой восхищался! — воскликнул Поль. — Для меня то, что ты пишешь, было мудреной философией.

— Восхищался? Но ты меня бросил в шестом!

Это была тайная боль Лазаря. В начале шестого класса Поль, который так хотел жить в доме на улице Мюрлен, так мечтал об их общей семье, вдруг отвернулся от него и связался с компанией ребят, которые Лазарю были не по душе.

— Ты меня подавлял, — тихо сказал Поль. — Был на голову меня выше, я рядом с тобой выглядел сопляком. И говорил ты как по писаному, и мама моя от тебя была без ума. И ты был самостоятельный. Я только и слышал: Лазарь такой самостоятельный!

— Ты был моим единственным другом с первого класса, — сказал Лазарь и поперхнулся.

— Вот-вот, ты был слишком разборчивый. Стоило мне с кем-нибудь подружиться, ты его раскритиковывал.

В конце концов Поль отвернулся от Лазаря, которого ему все время ставили в пример, начал тайком курить, таскать деньги из семейного кошелька, бутылки с алкоголем, строил из себя крутого. И точно знал, что в эту сторону Лазарь за ним не пойдет. Наруто и Саске.

Лазарь все не мог откашляться, так что Поль спросил:

— Как ты? Дать воды?

Лазарь протянул ему свой бокал и указал пальцем на графин. Сделал несколько глотков и выговорил хриплым голосом:

— Я не умею так легко сходиться с людьми, как ты. И всегда тебе завидовал. Мне кажется, я никому не нравлюсь, особенно ровесникам.

Лазарь был красивым юношей, он рано развился физически, в двенадцать лет выглядел на шестнадцать. Товарищи его сторонились.

— Потому что ты любишь поучать. А это всех напрягает, — сказал Поль.

— Ну да, я всех напрягаю, всем досаждаю, я зануда и нытик.

Неправда. Он совсем другой, он не узнавал себя в том, каким виделся окружающим. Но что надо сделать, чтобы они разглядели настоящего Лазаря, который так любил родных, что готов был за каждого отдать жизнь, которому очень нравились девочки, хоть по нему этого не скажешь, и который хотел оберегать планету для всеобщего блага?

— Понимаешь, ты слишком правильный. До тебя не дотянуться, — сказал Поль, почти дословно повторяя то, что говорил в соседней комнате Габен.

— Да хватит уже! Я такой, как все.

Они молча допили графин, надеясь что-нибудь найти на дне. Может, истину?

— Взрослеть ужасно трудно, — прервал молчание Поль. — Я бы хотел остаться маленьким, стать таким, как Грегуар. И чтобы… со мной была мама. Вот бы мне всегда было восемь лет. Помнишь, как тогда было здорово? Когда мы делали спорткомплекс для Чудика?

Старина Чудик! Как же они могли забыть ручного хомячка Поля? Они смастерили ему спорткомплекс с туннелем из картонных трубочек с приманкой в виде кусочка яблока. Друзья припомнили и исполнили хором гимн в честь победителя:

— Молодец! Молодец! Лучше всех на свете! О тебе, о тебе сообщат в газете!

— А помнишь, как ты сунул его в карман и принес в школу? И как мадам Дюмейе вытаращила глаза, когда ты его вытащил в классе?

— Бедная учительница! Чего только она не навидалась!

Мадам Дюмейе и ее пословицы, ее диснеевские раскраски, мадам Дюмейе и ее посох дождя, мадам Дюмейе и ее смелые педагогические эксперименты… Поль и Лазарь рыдали от смеха, вспоминая свое детство.

— А сериал про зомби, который нам показывал Габен! — воскликнул Поль.

— «Ходячие мертвецы». Ты от страха залезал под диван.

— Неправда!

— Правда-правда!

Они подкалывали друг друга и хохотали. Поль достал бутылку водки, припрятанную в спортивной сумке.

— Ну что, по последнему глотку?

— Чинь-чинь!

Они чокнулись и выпили до дна. На дне последнего бокала была дружба.

В спальне под ними Луиза и Спаситель, полураздетые, решили «прилечь на минутку».

— По-моему, я никогда в жизни столько не пила, — призналась Луиза. — Из-за апельсинового сока не чувствуешь алкоголь, пьешь себе и пьешь.

Спаситель в ответ только улыбнулся. Рядом в кроватке посапывала, раскинув руки и ноги и приоткрыв губешки, спящая Леопольдина. Покой. Наконец-то минута покоя. Спаситель уже мягко проваливался в сон, но тут его окликнула Луиза:

— О чем ты думаешь?

Никогда прежде она не задавала ему такого вопроса, поэтому ему не приходилось на него отвечать. Луиза ждала услышать встречный вопрос: «А ты?» — однако, к ее удивлению, Спаситель ответил по-человечески, но сначала засмеялся, вдруг осознав, куда забрели его мысли:

— Я засыпал, и почему-то мне вспомнился один пожилой пациент, которого я принимаю по скайпу. Он панически боится ковида. И я подумал, что ему было бы полезно выпивать время от времени по стаканчику коктейля с ромом.

— А ты опять прикладываешься к кофе, — притворно сердитым тоном сказала Луиза. На самом деле ей нравилось, что у мужа, как у всех на свете, есть свои слабости.

— Это из-за пациентов, — оправдываясь, сказал Спаситель. — У меня есть школьная учительница, так она ужасно страдала без успокоительного кофейку.

Он задумался: об Ариане Пежо. Представил себе, что она влюбилась в коллегу, прекрасную Жильберту, они стали жить вместе и воспитывать корги. Он было опять погрузился в сон, и опять его разбудила Луиза:

— Я вижу иногда за ужином, что тебя как будто и нет, ты не с нами, а все еще со своими пациентами у себя в кабинете.

— Ммм? Да, правда, бывает, что не отпускает, — сонным голосом сказал Спаситель. — Особенно если что-то тяжелое. Или какая-то тайна… Как с тем мальчиком… несколько лет тому назад. Энурез в девять лет банальная штука, часто связанная с физиологическим созреванием. Но я чуял: тут что-то другое.

— Чутье — твое шестое чувство, ты видишь людей насквозь. А что это была за тайна? — попробовала спросить Луиза.

И опять удивилась — Спаситель ответил прямо:

— У его матери был сожитель. Извращенный тип, который принуждал к сексу мальчиков.

— И что ты сделал? Донес в полицию?

— Нет. Открыл глаза матери.

Сирилл. Мальчика звали Сирилл. Как только его оградили от насильника, энурез прекратился[30].

— А теперь, понимаешь у меня появился еще один пациент, — Спаситель заговорил с воодушевлением, понятным каждому, кто увлечен своим делом. — Ему двенадцать лет, но ростом он с Грегуара. Что-то мешает ему расти…

Он принялся рассказывать историю Фердинанда Сальви, не называя его имени, как делают психологи, когда описывают интересные случаи из своей практики. Но очень скоро забыл о всякой осторожности и, лежа в темноте с открытыми глазами, как на кушетке психоаналитика, разоткровенничался вовсю. Вспомнил месье К., который был уверен, что соседи сверху приделали на потолок его спальни камеру видеонаблюдения; четырехлетнюю М., которая билась головой о стенку, чтобы привлечь внимание родителей; пациентку с Мартиники, которая считала, что ее сглазили, тогда как на самом деле она была помешана на чистоте: по полтора часа мылась в душе и терла щеткой куриные яйца, потому что они «вылезали из одного места». Спаситель рассказывал и посмеивался — у всех этих случаев была и забавная сторона.

— А как-то раз одна фермерша привела мне свою собаку с депрессией — думала, что я психолог по животным. И, может, была права, потому что еще до этого мне удалось за один сеанс восстановить речь у онемевшего габонского попугая!

Тут он засмеялся в голос, так что Луиза шикнула на него, указав на спящую малышку. Но уже через минуту охота смеяться прошла — в голову полезли истории тяжких людских страданий: он вспомнил мать Соло, которую в тринадцать лет выдали замуж за тридцатишестилетнего мужчину, били, насиловали и которая в конце концов, чтобы спасти свою жизнь, была вынуждена бежать, оставив в Алжире маленькую дочку; вспомнил и другую молодую женщину, Луану, которая во время сеанса пережила запрятанную в подсознание сцену, как ее мать на ее глазах убивала новорожденного младенца; вспомнил Сару Альбер, которой поставили диагноз шизофрения из-за того, что она слышала голос Демона Жильбера, а причина оказалась в том, что в детстве ее отец с инцестуальными наклонностями заставлял ее раздеваться догола и мыться в его присутствии; и Жан-Жака, хикикомори, который не выходил из своей комнаты, потому что хотел бы вообще не рождаться на свет, чтобы потом не умирать[31]. В Спасителе словно бы открылись все шлюзы, и Луизе показалось, что у него столько всего скопилось на душе, что он проговорит всю ночь.

— А помнишь того пианиста, который одно время поселился у тебя? — вспомнила и она. — Я уж боялась, что навсегда.

— Ха-ха! — снова рассмеялся психолог. — Вьенер! Совершенно безбашенный парень, но пианист гениальный. Слышала бы ты, как он играет «Концерт для левой руки» Равеля! Он был вундеркиндом, и мамаша с раннего детства эксплуатировала его талант, истязая его. Я видел у него на руках следы ожогов от сигарет. У него есть сын, он тоже был моим пациентом и влюбился в другую пациентку, Мар…

Он чуть не сказал «Марго», но помешали остатки профессиональной сознательности.

— Марион. Я уж думал, что на моих глазах рождается большая любовь. Но потом все кончилось. Как бывает с подростками…

Однако в глубине души он мечтал о другом исходе. Марго и Самюэль недавно снова встретились, Марго порвала с Шарифом. Ну и? Ну и Спаситель на какое-то время погрузился в мечты, так сказать, зашифтил. Вот он на свадьбе Марго и Самюэля, а неукротимая Бландина — подружка невесты.

О каждом случае Спаситель рассказывал дрожащим от волнения голосом. Луиза не ревновала мужа из-за его любви к пациентам и пациенткам, ей только было жаль, что она не могла переживать эти чувства с ним вместе, изо дня в день. Она понимала, что этот порыв откровенности — исключительный, и возник он потому, что хмель на время приоткрыл завесу профессиональной тайны.

Перебирая разные случаи, Спаситель дошел до девочки со школьной фобией, которую травили сверстники и которая постепенно превратилась в талантливого молодого писателя, автора книги «Девочка, которая была мальчиком».

— Как, Эллиот Кюипенс был твоим пациентом?! — ахнула Луиза.

— Да.

Довольный ее изумлением, Спаситель не устоял перед искушением выложить ей все про Козловского, Бабетту, Фредерику и…

— Что ты говоришь?! — прервала его потрясенная Луиза. — У Фредерики есть сын?

— Да, Лоуренс.

— У той самой Фредерики Жовановик, внучки Жово?!

— Тише… да, у той самой.

— Значит, Лоуренс — правнук нашего Жово? А он не знает!

— Он и не должен знать, — твердо сказал Спаситель. — Фредерика мне бы не простила. Она боится нашего старика-грабителя и наверняка не позволит ему увидеть мальчика.

— Какая жалость, — прошептала Луиза. А она-то уже предвкушала свидание малыша с прадедом.

Оба замолкли, и Спаситель подумал об Альме — ее он не упомянул, потому что был не слишком доволен собой. Когда Альма, тюремный психолог-консультант, после ужасной драки между членами терапевтической группы предложила ему вместе вести новую группу, смело решившись пересмотреть программу, он не поддержал ее, ответил уклончиво и с тех пор не подавал признаков жизни. «Позвоню ей в понедельник, — пообещал он себе. — И скажу, что согласен». Не бывает ничего безнадежного.

Мало-помалу винные пары развеялись, и Спаситель спохватился, что слишком разговорился. Он попытался сменить тему:

— Что, по-твоему, происходит с Полем?

— А, ты заметил, как он сегодня на всех фыркал?

Да, они оба это заметили. Поль отдалялся от них.

— А ведь они так дружили с Лазарем! — с сожалением сказала Луиза, не подозревая, что происходило этажом выше.

Они со Спасителем обсудили тех, кто был им дороже всего: им было тревожно за влюбленную пару, Алису с Габеном, они продумали, какие шаги предпринять для усыновления Грегуара. Сколько всего надо преодолеть в этом мире, где ничего не дается легко.

— А ты как живешь? — спросил Спаситель, сообразивший вдруг, что говорил только он, а Луиза почти не участвовала в разговоре.

Луиза удивленно рассмеялась. «Как ты живешь?» — вот вопрос, подумала она, который слишком редко задают в семье.

— По-всякому.

— По-всякому… — повторил Спаситель.

— Э, кажется, сейчас начнется консультация, — пошутила Луиза. — Но я, ты знаешь, жаловаться не люблю.

— А почему бы и не пожаловаться?

— Потому что не хочу, чтобы ты говорил мне, как моя мама, что я плакса и нытик.

— Я этого никогда не скажу.

— Но хотел бы сказать, — ответила Луиза, все еще наполовину шутя.

Однако по мере того как она рассказывала о своей повседневной жизни, о том, как изматывают ее дела по хозяйству, как тяжело все время сидеть с Леопольдиной, как проходят дни, неотличимые один от другого, проходит время и некогда что-нибудь написать, шутливое настроение сходило на нет. Последнее материнство плюс локдаун заперли ее в клетке «семейного рая», и Спаситель, умевший, как никто, проникаться чужим страданием, всем своим существом ощутил, как ей плохо.

— Мы что-нибудь придумаем, обязательно придумаем, — растерянно проговорил он. — Леопольдине пора понемножку социализироваться. Ей хорошо бы с сентября пойти в детский сад.

Луиза вдруг вспомнила чудесную минуту, когда акушерка положила ей на живот новорожденного ребенка со словами: «Это девочка». А потом велела отцу перерезать пуповину.

— Знаешь, сказал Спаситель, — я тут подумал и решил…

Это было неточно. Решение он принял внезапно, прямо сейчас, — точно так же он решал поселить у себя Жово, Габена, Грегуара и Миу.

— Я хочу открыть кабинет в другом месте.

— Как это? Ты переедешь?

— Послушай, послушай меня. Я видел тут неподалеку объявление «Сдается». В десяти минутах на велосипеде. Это помещение на первом этаже с выходом в сад. На втором принимают остеопат и ортофон ист. Симпатичное место. И тоже дом номер двенадцать. По улице Эскюр.

— Но почему…

— Потому что. Мою приемную и кабинет, разделенный надвое перегородкой, мы переделаем в три новых комнаты: одна для Лео, другая для Грегуара, третья будет твоим кабинетом.

— У меня будет кабинет!

Личное пространство, которого у нее никогда не было! Она уже видела себя в этой desired reality, со своим компьютером, чашкой чая, своими книгами и музыкой, и больше не надо будет бесконечно откладывать на завтра время наедине с собой, необходимое ей, чтобы начать писать.

— А у нас с тобой, — продолжал Спаситель, — будет отдельная спальня.

Да, у них будет своя спальня, где можно уединяться, болтать, любить друг друга. Без детской кроватки рядом.

Они лежали бок о бок, держась за руки, и хотя оба утомились, но не хотели поддаваться усталости и оттягивали конец беседы.

— У меня слишком много пациентов, — вздохнул Спаситель. — А на собственную семью не хватает времени.

— Ничего, через несколько лет возьмешь в ассистенты Лазаря, — пошутила Луиза.

— Вряд ли, — серьезно возразил Спаситель. — Ему интересно другое.

— Экология?

— Активные действия. Ему кажется, что я сижу сиднем в своем кабинете. Но я знаю кое-кого другого, одну смекалистую молодую особу, правда, пока еще весьма неуравновешенную. Но со временем она успокоится — а главное, она уже решила учиться на психолога!

Ответа не последовало, и Спаситель погрузился в последний ночной шифтинг. Он увидел табличку на двери дома 12 по улице Дез Эскюр с надписью, которую, проходя мимо, прочтет каждый из вас:

Спаситель Сент-Ив

Бландина Карре

клинические психологи