Поль сгорбился на Стуле, уставившись в экран с любимым аниме, на коленях чашка с шоколадными хлопьями, телефон прислонен к пакету с молоком. На экране флешбэк — детство Наруто и Саске, лучших друзей и ярых соперников. Поль знал все сцены наизусть и повторял некоторые реплик по-японски. Любимое ругательство Саске, — «усуратонкачи» было переведено на французский как «битый осел».

— Но никто же так не говорит! — возмущался Поль. К 8-му сезону у него появились большие претензии к субтитрам.

— У тебя что, 803-й эпизод? — засмеялся Лазарь, входя в кухню вместе с Грегуаром. — Наруто стал наконец хокаге?

— А ты наконец спас нашу планету?

— Не вижу связи.

— Поль, ты что, все хлопья съел? — спросил Грегуар — заглянув на дно коробки.

Поль поднялся и, бормоча под нос «усуратонкачи», покинул кухню, унося с собой Наруто и чашку с хлопьями.

— Я сказал что-то плохое? — забеспокоился Грегуар.

— Ничего. Ты тут ни при чем. Это у Поля сейчас все наперекосяк.

На другой половине дома Спаситель довольно попирал руки. Он прекрасно проспал всю ночь! Вот его приз за неделю борьбы с кофеином!

— У вас сегодня глаза не смотрят, Кату? Вы уверены, что выспались?

— Я? Да вы что, шутите? — вздохнула мадам Сальви. — У меня которую ночь бессонница. Сними пальто, Фефе. Я подожду за дверью, доктор. А то, опять буду отвечать вместо него.

Фердинанд протянул руку, как бы удерживая маму. Потом, опустив руку, застыл посреди комнаты.

— А вашего кота сегодня нет? — спросил он.

— Здесь ли сегодня мой кот?

Как обычно, Спаситель повторил слова своего пациента, выигрывая время.

— Нет, кот на кухне. А ты садись, пожалуйста.

— А это правда был кот?

Вопрос Фердинанда; прозвучал как просьба или даже мольба. Как тут поступить? Продолжать врать своему пациенту? Спаситель вовремя вспомнил свою аксиому: проще всего говорить правду.

— Фердинанд, я должен перед тобой извиниться. У меня под столом был спрятан маленький мальчик.

Объяснение требовало продолжения, но Фердинанд неожиданно вскрикнул:

— Мертвый?

— Не понял.

— Мертвый маленький мальчик? — переспросил Фердинанд.

Глаза смотрели испуганно.

— Конечно живой. Его зовут Грегуар. Славный такой парнишка семи лет. Не захотел сидеть один на кухне.

Спаситель специально затянул объяснение и наблюдал за Фердинандом.

Тот сел, но не успокоился, лицо у него было напряженное.

— Но он кто, этот Грегуар? Он ваш сын?

— Нет, он у нас живет, нам с женой его доверили.

Фердинанд опять скривился.

— Вы его усыновили?

— Нет. Не совсем.

Спасителю было неприятно, что он вынужден был ответить так. Он бы с большим удовольствием сказал: «Да, Грегуар наш приемный сын».

— Значит, он у вас не останется? — огорчился мальчик.

— Останется, мы… мы подаем заявление с просьбой об усыновлении.

Фердинанд, похоже, одобрил это решение, но высказался довольно странно:

— Так, конечно, лучше. А то я думал, он призрак.

— Грегуар? Призрак?

— Да. Потому что я слышу вещи, которые другие не слышат. Вот и тогда мне показалось, что я услышал «ой-ё-ёй», а вы нет.

— А что ты такое слышишь, Фердинанд, что другие не слышат?

У Спасителя три года тому назад уже была пациентка, которая слышала голоса Снежной королевы и Демона Жильбера. Так что он был вполне готов и к такому.

— Я слышу шаги.

— Шаги? Как будто ходят люди?

— Ходят дети.

Глаза Фердинанда снова стали испуганными.

— Вы мне не верите. Мама тоже не верит. Говорит, что это мыши. Или соня на чердаке живет.

— Мышиная возня и детские шаги — разные вещи, — проговорил Спаситель, как бы наблюдая со стороны. — А ты, значит, слышишь детские шаги.

— Вы мне верите?

— Да.

Фердинанду в голову не пришло, что Спаситель ответил бы «верю», даже если бы он сказал, что у них в саду приземлились инопланетяне. Ободренный доверием взрослого человека, он рассказал, что слышал их не часто, всего три или четыре раза, и это было всегда вечером, когда он уже лежал в постели или очень рано утром, когда все еще спали. Его отец, месье Сальви, считает, что ему это приснилось.

— Но я же понимаю разницу. Дети-утопленники с синими лицами — да, это мне снилось. А дети, которые ходят по дому, — это призраки.

— А возможно, чтобы синие дети-утопленники стали детьми-призраками? — спросил Спаситель с интересов чисто научного характера.

Фердинанд обдумал эту гипотезу и ответил:

— Нет, я не думаю.

Но он был взволнован.

— Вы мне в прошлый раз сказали, что мой дедушка живет во мне. А я иногда думаю: что, если есть другие мертвые в доме, и они не совсем мертвые, и я единственный, кто может с ними общаться?

— Единственный, кто может общаться… с призраками?

— Да, потому что я тоже ребенок, — объяснил Фердинанд.

У Спасителя, который недавно посмотрел с Лазарем и Полем «Шестое чувство», возникла нелепая мысль, что он и сам, возможно, фантомное видение Фердинанда.

— Хочешь, я позову твою маму из приемной и мы поговорим об этом все втроем?

— Прямо сейчас? — испугался Фердинанд.

— А почему нет?

Фердинанд затряс головой. Посмотрев на него, Спаситель вспомнил выражение «с ножом к горлу». Он должен прекратить всякое давление.

— Можем поговорить потом. Когда захочешь.

Интуиция ему подсказывала, что мальчик ментально здоров, но в доме Сальви что-то идет не так. Когда мадам Сальви с Фердинандом ушли, Спаситель поспешно загуглил цитату, которая вертелась у него в голове: «Призрак — это чужой, оставшийся нераскрытым секрет»[9]. За этой знаменитой фразой следовало объяснение, Спаситель читал его себе вслух, вдумываясь в каждое слово: «Случается, что человек, умерший при трагических обстоятельствах, постыдных или несправедливых, не может уйти и остается в семье в качестве призрака; порой же, не найдя упокоения, поселяется в сердце потомка, говорит через него, как при чревовещании, или проявляет себя какими-то иными симптомами».

Какой же призрак поселился в доме Сальви? Призрак, который мешал расти Фердинанду. Неужели дедушка, герой Сопротивления, великий человек, занял в нем так много места? Или бабушка Диана, умершая во сне прямо над комнатой Фердинанда? Или это детишки с синими лицами топчутся по коридору?

А что мешает месье Буррелье выйти на улицу? Спаситель в конце дня в этот понедельник увидел его сидящим, как всегда, перед экраном. Месье Буррелье сделал третью прививку «Пфайзер», но утверждал что «дельта», новый вариант вируса, настолько заразен, что способен одолеть все преграды, поэтому нужно по-прежнему соблюдать осторожность. Мало-помалу за страхами, о которых велась речь, Спаситель стал различать другую мелодию. Месье Буррелье никогда не любил ходить по магазинам вместе c женой, гулял с детьми или внуками в городском парке, дожидаться, когда кончится дружеский обед, ходить по холоду в театр или в кино. А что он любил? Он Злобил свою теплую квартиру и кресло с удобной подножкой, в котором так приятно наслаждаться солнышком или слушать, как хлещет дождь по стеклу. А чем он занимается целый день? Слушает музыку. Есть мелодии, которые можно слушать опять и опять, есть читанные-перечитанные книги, над которыми не грех помечтать. Старичок описывал психологу свой маленький мирок и улыбался все счастливее. Он наслаждался тминной водой перед сном, согревая поясницу грелкой, смаковал в одиночестве молочную рисовую кашу «Бабушкины рецепты».

— Оказывается, вы открыли секрет счастья, месье Буррелье.

Приблизив лицо к экрану, старичок прошептал:

— He говорите этого моей жене, но мне больше не хочется ни к чему себя принуждать.

В 74 года почему бы и нет? Спасителя больше тревожили молодые пациенты, которые мечтали жить стариковской жизнью в кресле и в пижаме. Кино — сериал Нетфликс на диване, ресторан — пицца от «Юбер Хат». Выходить никуда не хочется. А что, если следующая эпидемия будет именно такой?

В этот вечер — и так случалось всё чаще и чаще — Леопольдина ужинала с большими, но предпочитала их колени своему высокому стульчику, а их еду — своей, пробуя горчицу с края тарелки, пивную пену, вылившуюся из кружки; соус с красным перцем, которым Спаситель понемногу сдабривал все подряд.

— Скажите ей, чтобы перестала! — послышался вдруг разжиженный голос Поля.

Леопольдина сидела как раз в объятьях мамочки и стучала по столу большой ложкой. Папа подхватил дочку на руки, получил ложкой по лбу и отобрал ее. Малышка выгнулась на руках, требуя, чтобы ей немедленно вернули «гада», на что Спаситель ответил совершенно необыкновенным словом:

— Нет.

— Ну наконец-то, — одобрительно произнес Поль.

— И сидеть ты будешь на своем стуле, — объявил Спаситель, усадив дочь туда силой.

Лео с огромными от изумления глазами схватилась за два помпона у себя на голове, проверяя: она ли это, принцесса Леопольдина? Уголки губ у нее опустились, и она заплакала горючими слезами.

— Ну и представление! — насмешливо процедил Поль, в то время как все остальные горестно заохали.

Луиза уже приподнялась, чтобы забрать свою девочку, но Спаситель, протянув руку, остановил ее.

— Она успокоится.

Кое-каким авторитетом как клинический психолог он в своем семействе еще пользовался. Только не у своей дочери, чья переносимость фрустраций равнялась нулю. Спаситель понял, что между ним и дочерью что-то решается, и снова взял ее на руки.

— Что ты делаешь? — воскликнула Луиза, схватившись за живот, словно у нее отняли новорожденного.

Спаситель молча вышел из кухни и быстро побежал вверх по лестнице. Рыдания Лео превратились в икоту. В полутемной спальне он вытянулся на кровати, продолжая держать дочку у себя на груди. Постепенно ею медленное Глубокое дыхание наполнило маленькую грудку, в которой беспорядочно колотилось сердце.

— Манман, — произнесла Леопольдина.

— Нет, я папа, — ответил Спаситель. — Твой папа.

И он почувствовал то, что ощутила Луиза, когда ей на живот положили младенца. Всеобъемлющую любовь.

* * *

Мадам Дюмейе начала новую школьную неделю без большого подъема. Она не забыла, какие перепуганные были лица у ребятишек после ее рассказа о бедах нашей планеты, и решилась поговорить об этом со своей молодой коллегой, воспитательницей детского сада.

— Конечно, они могут грустить, могут злиться, — сказала молоденькая воспитательница.

— Я принимаю все их чувства, пусть даже негативные, и помогаю в них разобраться. Это тоже часть нашей работы.

Так! На плечи мадам Дюмейе легла еще одна задача: заниматься воспитанием чувств. Обычно всегда открытая к новым начинаниям, на этот раз она проявила сдержанность.

— А ты уверена, что мы должны этим заниматься? Разве это не дело семьи?

— Старая школа, Кристина, сразу видно! По-твоему, эмоции — это что-то расплывчатое, иррациональное, пусть разбираются родители? Нет! Когда мои малявки прибегают с прогулки, они все в страшном возбуждении, и я сразу прошу их закрыть глаза и сказать мне, какого цвета у них сейчас эмоция.

— Как это — какого цвета?

— У нас в комнате есть эмоционометр, от желтой радости до черной грусти.

— Ах вот оно что, — задумчиво сказала мадам Дюмейе.

Какого же цвета был бы ее эмоционометр, когда поднимается с кровати и растирает себе поясницу?

— Итак, кто мне скажет, что такое эмоция? — спросила она у своих первоклашек во вторник утром.

И, задавая вопрос, тут же услышала голос молодой коллеги: «Ну что вы, Кристина, они слишком маленькие для отвлеченных понятий!»

— На прошлой неделе мы говорили с вами о белых медведях, которые умирают от голода, — уточнила она. — Что вы тогда почувствовали?

Кажется, в девять часов утра классный эмоционометр показывал холод Северного полюса. И все-таки Мойра тихо сказала:

— Мне было грустно.

— Вот именно! — согласилась с ней мадам Дюмейе. — Тебе было грустно. Грусть — это эмоция.

И тут же мадам Дюмейе охватило сомнение: грусть — это эмоция или чувство? Она взяла мел и написала на доске слово «грусть».

— Но мы можем чувствовать и что-то более приятное Например, на ваш день рождения вы…

— Я нервничаю, потому что пью слишком много кока-колы, — сказал Янсон.

— Так. Ты нервничаешь из-за кока-колы, — согласилась учительница и написала слово «нервничать». — А когда вы получаете подарки?

— Я разозлилась, — сказала Селеста, — потому что папа купил мне игру FIFA 21, про футбол, а меня это… ну… совсем не интересует. А мама разнервничалась потому, что папа не слушает, что она ему говорит.

— Мы не будем второй раз писать слово «нервничать». А вот гнев — да. Это эмоция. А когда вас похвалят, что вы чувствуете? — продолжала задавать вопросы учительница, потому что ей очень хотелось написать доске слова «радость» или «счастье».

— Я горжусь, — сказал Тиффани.

Гордость? Погодите, погодите — что это? Эмоция или один из грехов?

— А мне, — объявила мадам Дюмейе, которая тоже начала нервничать, — радостно, когда меня хвалят.

И она написала слово «радость» большими буквами, а ей самой почему-то захотелось плакать. Она тоже решила устроить у себя в классе измеритель эмоций. И вот ребята закрыли глаза, чтобы определить, какого цвета какая эмоция.

— Радость какого цвета? Молчите, молчите! Когда увидите, возьмите цветной карандаш нужного цвета.

Учительница предложила каждому нарисовать радугу своих эмоций. Грегуар тут же взялся за синий карандаш, а Мойра, покосившись на радугу своего соседа, взяла для своей розовый. Вопрос цвета эмоций грозил превратиться в гендерный.

— Страх какого цвета?

Мадам Дюмейе наклонилась к Лилиану, который взялся за желтый карандаш.

— Неужели страх желтый? — удивилась учительница.

— Да. Потому что, когда страшно, писать хочется.

— Надо же, — сказала учительница и, увидев, Долгождан взял коричневый карандаш, не стала его ни о чем спрашивать.

Грусть оказалась более традиционной — серой или черной, а вот гнев — единодушно красным.

— Отвращение? Вы знаете, что значит испытывал отвращение? Какого оно цвета? — задала следующий вопрос учительница.

— Зеленое, — ответил Максин, — Шпинат — это отвращение

— И зеленая фасоль!

— И горох.

— И салат!

В общем, отвращением оказались зеленые овощи, и мадам Дюмейе, несколько расстроенная — да, это тоже эмоция! — подумала, что надо бы поговорить в классе еще и о правильном питании.

У учительницы с каждой минутой прибывали новые обязанности, у психолога каждую минуту убывали пациенты. Фредерика не пришла на сеанс в этот вторник, что было вполне в ее стиле. Она потребовала срочной встречи со своим психологом, задала ему вопрос «Надо ли мне говорить Лоуренсу об отце?», отмела все предположения, пропустила мимо ушей советы, поплакав немножко и теперь исчезнет на многие месяцы.

— Здравствуйте, Фредерика. Это Спаситель. Я позволил себе вас побеспокоить…

— Я на работе! — прервала она его недовольным тоном.

В девять часов утра ювелирный магазин определен но пустовал, торговый центр тоже, и хозяйка магазина, разумеется, еще не пришла.

— Понимаю, извините, — продолжал Спаситель, не обращая внимания на настроение своей пациентки. — Я только хотел сказать, что навестил месье Козловского. Он теперь в другом отделении, его палата похожа на обычную комнату с книгами, картинами и комнатными растениями. Это совсем не страшно. Для ребенка, я имею в виду.

Молчание в трубке. Трудно было продолжить разговор, но Спаситель думал о полезном цветке на двери Козловского и о том, с какой радостью Бабетта впишет еще два имени.

— Я пойду вместе с вами, мы объясним Лоуренсу, что папа устал, он спит, но с ним можно тихонько поговорить. Что вы на это скажете? Фредерика! Вы меня слышите?

— Да, да, — ответила она нетерпеливо. — Послушайте, я не знаю. Мне надо подумать. Спешить некуда. Лоуренс понятия не имеет, что у него есть папа.

— А Матьё Козловский — что у него есть сын. И сказать ему об этом — значит сделать доброе дело.

— А он понимает то, что ему говорят, или не понимает? У меня от всего этого голова плывет! И вдруг у Лоуренса начнутся кошмары? Но больше ни слова, здесь посторонние.

— «Посторонние» — это наверняка мадам Бутру.

— Я вешаю трубку.

Спаситель чипнул, он был недоволен собой еще больше, чем Фредерикой. С чего это он вдруг стал давить на нее? Чужую дорогу не протопчешь, И только он сделал это заключение, как…

— Задыхаюсь! — с порога сказала Ариана Пежо.

Она влетела с улицы Мюрлен, по которой бежала бегом. Маска съехала ей под нос и колыхалась от ее дыхания.

— Посидите в приемной, отдышитесь, — предложил ей Спаситель.

— Нет, что вы! Мне столько нужно вам рассказать! Сорок пять минут для урока недостаточно. То есть, я хотела сказать, для сеанса терапии!

Она вошла в кабинет и воскликнула:

— Как?! Нет кофемашины?! Всю дорогу, пока бежала, я мечтала о чашечке кофе, которую выпью здесь у вас!

У Арианы появился жалостный тон ее учеников, просящих отложить контрольную.

— Прошу прощения, с кофе я покончил!

— Но я-то не покончила! — запротестовала Ариана, нахмурившись. — Без кофе я труп.

— Насколько я знаю, вы учитель биологии. И у меня есть что вам показать. Небольшой лабораторный опыт на пауках.

Продолжая говорить, Спаситель направился к письменному столу, открыл ящик и вытащил папку с фотокопиями.

— В девяностых годах, — продолжал он, — ученые НАСА, прямо скажем, от нечего делать стали кормить пауков разными наркотиками, чтобы посмотреть, какие они будут плести паутины.

Спаситель уселся напротив Арианы, а она смотрела на него недоверчивым взглядом ученицы, которая думает: «И чем еще он вздумал меня угостить?»

— На рисунке слева, — сказал он, протягивая рисунок молоденькой учительнице, — вы видите паутину здорового паука, полного сил. Справа — паутины после приема марихуаны, ниже — снотворного, амфетамина и… кофеина.

— Так, поняла, у паука крышу сносит больше от кофе, чем от косячка, — прокомментировала Ариана с улыбкой. — Окей, док, спасибо за лекцию.

К Ариане вернулось чувство юмора, этого-то Спаситель и добивался.

— Как прошла у вас неделя?

— Супер! Супер! Особенно ужин с папой и мамой!

— У вас в голосе я замечаю иронию.

— Неужели? Откуда бы? Они песочили меня всего лишь один недолгий вечер.

— То есть?

— То есть я должна вас познакомить со своим семейством.

Ариана, как преподаватель, привыкла излагать материал наглядно.

Итак:

1. Родители — супруги Пежо.

А) Отец. Филолог-античник, кандидат наук, читает лекции на подготовительных курсах.

Характерные высказывания: «Ариана, почему бы тебе не засесть за диссертацию? Ты тратишь лучшие годы на работу в какой-то, извини за выражение, занюханной школе!»

Б) Мать. Преподаватель французского языка в лицее. Характерные высказывания: «Ариана! Класс нужно напрягать! Они уткнутся в стену, если не поймут, что идти вперед значит совершать усилия!»

2. Детство Арианы.

— Я была, как говорится, особо одаренным ребенком. Бабушка, учительница на пенсии, взялась за меня, и я читала в четыре года «Каролину и Брюно»[10]. Родители повели меня к психологу, я прошла у него кучу вестов, и он решил, что мне будет скучно с детьми моего возраста. Я перепрыгнула подготовительный класс, и в начальной школе у меня были милые учительницы, сплошные пятерки, да к тому же я считала себя красавицей!

3. Подростковый возраст Арианы.

По-прежнему хорошая ученица, но обеспокоенная начинающимся акне. Подвергаясь из-за него насмешкам, Ариана присоединяется к компании девчонок, которые всех понемногу буллили. И тоже стала буллить. Правда, тогда так не говорили… общем, вины я за собой не чувствовала.

4. Провал.

— Я не захотела заниматься филологией, как родители. Пошла на подготовительный по математике, но не дотянула до проходного балла в универе, приземлилась на биофаке. Родители ждали от меня диссертации. Но я не потянула. И вот результат.

Ариана раскрыла руки, изобразив, что подставляет себя ударам жизни.

— Перед вами бывший вундеркинд Мамы и Папы Пежо. Знаете, как называют меня за спиной ученики? Ариан Роаккутан, так называется лекарство от акне.

К детской жестокости Ариана привыкла.

— И значит, в субботу вечером родители вас песочила?

— Еще как!

Она изобразила по очереди папу и маму.

— «Ты отказалась от роли настоящего преподавателя. Застряла в няньках». Или: «Тебе не обязательно знать, что делается у твоих учеников дома. Это вторжение. Решай лучше собственные проблемы и не вмешивайся в чужие». И наконец: «Когда ты нас с кем-нибудь познакомишь? Ты можешь хотя бы сделать стрижку?»

Ариана замолчала и умоляюще посмотрела на Спасителя.

— В следующий раз подумайте о термосе с кофе, а то после сеанса я повешусь на первом фонаре!

Она снова замолчала, соображая, как двинуться дальше после такого заявления.

— Ваши ученики, — подсказал Спаситель.

— Я страшно устаю от них. Но виноваты не они, а система.

5. Школьная система.

— Я классический образец учительской дочки, которая сама стала учительницей. Я искренне считала, что мне это понравится. Что именно я буду преподавать не имело большого значения. На первом месте меня были ребята. Я думала, что люблю их.

— А на самом деле? Любили?

— Да. Я организовывала летние лагеря. Была отличной вожатой. Хотя и у меня были любимчики. И я больше, чем надо, хотела, чтобы они тоже меня любили.

— Когда вы говорите о себе, я слышу голос ваших родителей, — заметил ей Спаситель.

Ариана невесело рассмеялась.

— Правда-правда, я постоянно себя осуждаю. Но кроме как здесь, я нигде не нахожу поддержки. Коллеги тоже меня критикуют. В начале учебного года они меня предупредили, что не следует искать с учениками дружбы, что это обернется против меня. В преподавательской только и слышу: «Твои безнадежные признают только силу и, если посчитают тебя слабачкой, вообще прекратят учиться. В общем, контрольные и контрольные, оценки и оценки, а еще — угрозы: пусть боятся, что их переведут в коррекционную школу». А вот мне не хочется быть такой училкой, ломать молодых ради собственного покоя.

Ариана сидела и выкручивала себе пальцы, для нее все это было настоящей проблемой.

— Я вам не говорила, но я уже побывала у психиатра. У доктора Спесивье. Она подсадила мою коллегу, преподавательницу английского, на «Прозак». Лора с тех пор ходит такая пришибленная, что, представьте себе, не может вести уроки, крутит ученикам сериалы с субтитрами. Я тоже попрошу какого-нибудь лекарства в этом роде, и мои ученики будут смотреть «Занимательно обо всем на свете». Подготовки — ноль. Объяснений — ноль.

Ей было стыдно своих слов, пусть даже это была только шутка. Под маской пламенели прыщи.

— Ариана! — окликнул ее Спаситель, и голос у был воистину бархатный.

— Что?

— Вам такое совсем ни к чему. Лучше сходите к своему лечащему врачу и попросите у него освобождения от работы по болезни на недельку.

У Арианы был тот же врач, что и у ее родителей. Обратиться к нему? Да ни за что на свете! У Спасителя в запасе оставалось последнее средство — по имени Дюбуа-Герен. Славный доктор, который прописывал травяные чаи против бессонницы и отправлял своих пациентов к Спасителю, когда, по его мнению, проблема была связана с психикой. Спаситель позвонил своему коллеге и договорился, что он примет его пациентку срочно, прямо завтра с утра.

— С ума сойти! — вздохнула, уходя, Ариана. — Я дышу.

Ее грудная клетка расширилась, воздух наполнил легкие. Свобода! Ей не надо будет ни перед кем отчитываться.

Мадам Жубер тоже чувствовала себя свободной и тоже не собиралась ни перед кем отчитываться

— Моя жена в это время работает, — сказал в ее оправдание месье Жубер, а его дети, Аликс, четырнадцати лет, и Октав — восьми, уселись на диван напротив отца.

— Мадам Жубер сделала прививку? — удивился Спаситель, так как при нем на прошлом сеансе между отцом и дочерью разгорелась ссора из-за вакцинации.

Из-под маски Аликс послышался ядовитый смешок.

— Объясни, папочка, как поступила наша мамочка! — предложила она сердито.

— Моя жена совершенно необходима в доме престарелых, — сказал месье Жубер. — Я уже говорил, что она эрготерапевт.

— Это не объяснение, — вмешалась Аликс. — Она сжульничала и получила сертификат.

— Формально она прошла вакцинацию, — сказал месье Жубер, чувствовавший себя страшно неловко. — Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу сказать.

— Отлично понимаю, — спокойно подтвердил Спаситель.

Ему рассказал об этом хозяин «Тупика», их любимого кафе, ярый антиваксер. Чтобы получить формальную вакцинацию, нужно просто-напросто условиться со сговорчивым врачом, который, громко спросив, в какую руку делать угол, пожертвует дозой вакцины «Пфайзер», выпустив ее в ватку, потом выбросит ватку и шприц в корзину и так же громко и отчетливо скажет:

— Ну, вот вы и вакцинированы, — на случай, если кто-то вздумает подслушивать под дверью или записывав на айфон.

Аликс снова вмешалась в разговор, от гнева у нее перехватывало дыхание:

— Она вернулась на работу из-за денег! Ей, видите ли, денег не хватает!

— Нет, не хватает персонала в доме для престарелых, — возразил ей отец.

— Она подвергает опасности стариков, которые и без того часто болеют!

— Она соблюдает все правила безопасности, а это гораздо эффективнее, чем вакцина.

— Она обманывает своих коллег, обманывает пациентов, подает нам пример вранья! И живет себе так, как жила раньше! А мне нельзя!

— Как ты можешь сравнивать, — недовольно сказал отец, — свое плаванье в бассейне и профессиональный долг матери!

— Значит, что? Я по сравнению с вами пустое место?

— Что бы я ни сказал, ты все вывернешь наизнанку! — возмутился месье Жубер.

В наступившей тишине слышалось только гневное сопение отца и дочери, пыхтевших за своими масками, а потом раздался серебристый голосок Октава:

— А зачем мама обманывает?

Вместо ответа ребенок получил сердитое бормотанье отца, в котором можно было различить: «бог знает что такое», «не надо было приходить».

«Неужели сеанс пропадет даром?» — подумал огорченный Спаситель.

— А ты как думаешь, Октав? — обратился он к мальчику наудачу.

— Ну уж нет! — возмутился месье Жубер. — Вы не посмеете сделать ребенка восьми лет судьей своей матери!

Он поднялся с места, всем своим видом выражая негодование.

— Вы хотите уйти? — осведомился Спаситель.

— Забирай свои вещи, Октав, — распорядился месье Жубер, не обращая внимания на вопрос. — Аликс! В это время ты должна быть в школе! Пошли!

Он положил на чашу весов весь свой авторитет отца и весь свой гнев. Но этого оказалось недостаточно.

— Иди! Я остаюсь, — заявила Аликс.

Месье Жубер повернулся к Спасителю и грозно поднял палец вверх.

— Попробуйте только восстановить мою дочь против меня и матери!

Больше он ничего не сказал, взял за капюшон куртки сына и повел его к двери. Молча глядя в глаза друг другу, Спаситель и Аликс дождались, когда хлопнет дверь дома номер 12 на улице Мюрлен.

— Нелегкое испытание, — сказал Спаситель. — Посиди успокойся.

— Я спокойна. И знаю, что я хочу вам сказать.

— Я тебя слушаю.

— Мои родители — обманщики.

— Скажем, они стараются обойти закон, который кажется им спорным, — постарался умерить пыл Аликс Спаситель.

— Я не об этом.

— Тогда о чем?

Аликс уставилась в окно. И тут у Спасителя возникло четкое понимание: девочка пришла сюда не с вопросом, вакцинироваться или нет, — она хочет разобраться, где правда и где ложь в чем-то совсем другом. Часто психотерапия похожа на русскую матрешку за одной проблемой кроется другая.

— Я это поняла благодаря нашей учительнице биологии, — заговорила Алиса. — На теме, которую мы проходили в сентябре… By заметили, что ж меня голубые глаза?

— Да.

Глаза у нее были отчаянно голубые.

— А у моего отца?

— Он в очках, стекла отсвечивают.

— Тоже голубые. И у мамы голубые глаза. А у моего брата?

— Карие, — сразу же ответил Спаситель.

— Учительница биологии сказала, что два человека с голубыми глазами не могут иметь ребенка с карими.

— Рецессивные и доминантные гены, — пробормотал Спаситель, почувствовав, что познания в генетике надо к бы освежить.

— Значит, Октав не мой брат.

Аликс подняла глаза на психолога.

— Точнее, брат наполовину.

Спасителю показалось, что он слышит голос маленького Октава: а зачем мама обманывает?

— Ты говорила об этом с кем-нибудь, кроме меня?

— Нет. В любом случае толку от моих разговоров не будет. Я перепроверила по интернету. В одном проценте случаев у голубоглазых родителей может родиться ребенок с карими глазами. Крайне редко, но такое все же бывает.

— Такое впечатление, что тебя это огорчает!

— Да, потому что у них, как всегда, есть запасной выход. Но я, я уверена, что они девяноста девяти процентов.

Это «у них» прозвучало враждебно, Аликс явно считала, что родители сговорились между собой и хотят скрыть от нее правду. На таком фундаменте трудно построить счастливую семейную жизнь. Вот почему Аликс требовала, чтобы ее «поместили в нормальную семью». Вакцина была только предлогом.

— Учительница биологии могла подсказать тебе стопроцентное средство узнать правду. Тест ДНК.

— Они могут его подделать. Если моя мать может получить фальшивый сертификат о вакцинации, она может подделать и тест ДНК.

— Значит, ты никогда не поверишь родителям, что бы они ни делали и что бы ни говорили.

— Если люди лгут, как им можно верить?

Спасителю захотелось, чтобы Аликс, задумавшись сама обнаружила некоторое сходство: вот ее мама — она не верит фармацевтическим лабораториям, вот ее отец — он не верит правительству считая, что оно хочет установить санитарную диктатуру, вот она сама — она не верит ни своей матери, ни своему отцу. Если никому не доверяешь — ни авторитету ученых, ни авторитету правительства, ни авторитету родителей, если один человек не верит словам другого, — как жить в обществе? Или в семье? Спаситель снял маску и сунул ее в карман.

— Когда ты пришла сюда, Аликс, чего ты хотела?

— Мне школьная медсестра велела прийти к вам шесте с родителями.

— Чего хотела ты? — повторил Спаситель.

В ответ — молчание.

— Я напомню тебе твои слова, когда мы остались с тобой вдвоем? «Я хочу чувствовать себя свободной и сделать прививку». Теперь мы снова с тобой вдвоем, в чем главная проблема?

Аликс опустила маску под подбородок.

— В Октаве.

— Когда ты пришла сюда в первый раз, у тебя уже были сомнения относительно младшего брата. Но ты не сразу заговорила о них. К главному вопросу ты подступала постепенно. Правда тоже открывается не сразу, раз — и вот она! Так не бывает. Правду выясняешь постепенно. К ней идешь. Ты можешь пройти вместе с мамой этот путь к правде?

— Она все равно мне будет врать.

— Я говорил не о том, чтобы ты верила своей матери. Я спросил: считаешь ли ты возможным проделать вместе с ней путь, ведущий к правде?

Аликс нахмурилась.

— Это значит…

Она заподозрила, что Спаситель, как и все на свете взрослые, собирается ее каким-то образом обмануть, и сверлила его взглядом. Спаситель специально снял маску, чтобы она могла в него вглядеться как можно лучше. Когда, никаким словам не веришь, последним доводом становится человеческое лицо. Лицо Спасителя выглядело внимательным, доброжелательным, и его серьезность смягчалась легкой улыбкой.

— Я попрошу маму вам позвонить, — решила Аликс.

Проводив девочку до двери, Спаситель задал своему компьютеру вопрос: «Могут ли родители с голубыми глазами иметь ребенка с карими?» И тут же получил информацию, какую, очевидно, читала и Аликс: «Теоретически, родители с голубыми глазами не могут иметь ребенка с карими из-за доминантных и рецессивных генов, но генетическая вариативность иной раз дает удивительные результаты. Согласно послед ним исследованиям, 1 % родителей с голубыми глазами имеет ребенка с карими».

— Редко, но возможно, — заключил Спаситель.

Забавно, что вечером за ужином разговор тоже пошел о цветах.

— А правда, какого цвета страх? — спросил малыш Грегуар.

— Страх цветной? — удивился Лазарь, его сосед по столу.

— Это новое изобретение мадам Дюмейе, — догадался Спаситель.

Грегуар рассказал о радуге из семи эмоций. Радуга вызвала такой интерес, что он отправился за тетрадью, где нарисовал свой эмоционометр.

— Значит, радость у тебя голубая? — спросила Луиза.

— Да, потому что, когда голубое небо, всегда весело.

Поль снизошел до общего разговора:

— А что это тут написано? Волн — это что такое?

— Волнение, — объяснил Грегуар. — Оно желтое, потому что на день рождения волнуешься, задуваешь свечи, а огонек желтый.

— Красиво! — улыбнулась Алиса. — А почему удивление розовое?

— Потому что щеки вспыхивают.

— Наш Грегуар создан для психоанализа, — подвел итог Спаситель. — С ассоциациями полный порядок.

— А страх у тебя коричневый? — опять спросила Луиза.

— У меня другого карандаша не было, — объяснил Грегуар. — А так, по правде, я не знаю, какого он цвета.

Посыпались ответы: позеленел от страха, посинел от ужаса.

— Белый, — произнес замогильный голос.

Это сказал Жово, он-то знал, что такое страх — нутряной, животный.

— Если душа ушла в пятки, приятель, белеешь как полотно.

И все согласились с правдой идола с каменным лицом и прозрачными синими глазами.

Грегуар был добрым гением дома на улице Мюрлен, а Жово — древним божеством, которое забывчивое Время оставило на земле вековать.

* * *

В августе этого года Спаситель узнал, что скончалась его антильская родственница Манман Бобуа, колдунья-вуду, в возрасте ста пяти лет, и с тех пор каждое утро шел на веранду проверять, как обстоит дело с вытянувшимся на диване полуодетым стариком — дышит он или нет. Жово, когда наконец засыпал, то стонал или замолкал очень надолго. «Апноэ во сне» — поставил диагноз Спаситель, постояв над ним в это утро. Однажды старый легионер забудет набрать в легкие воздух. Забудет навсегда.

Направляясь в Саран, орлеанскую исправительную тюрьму, Спаситель старался восстановить в памяти четырех стажеров, которые присутствовали на прошлом занятии. Он не решился делать записи у них под носом и теперь сожалел об этом. Он хорошо запомнил Ильеса, ученика мясника с условным сроком. Затем там был «белый воротничок», господин респектабельного вида, но, как его звали, Спаситель забыл. Нельзя сказать, что он как-то себя проявил на занятии. Но для того чтобы человек его круга, способный оплатить хорошего адвоката, все-таки оказался в тюрьме, мало толкнуть жену. Были еще два алкоголика, оба лет под пятьдесят. Спаситель успел забыть, кто из них Микаэль, а кто Фабрис. Один казался несчастным и смирившимся с судьбой неудачником, второй сидел не в первый раз и чувствовал себя жертвой женщин. Спасителю было интересно, кто же сегодня присоединится к группе и о ком Соло сказал: «Жесть!»

Когда Спаситель в сопровождении Соло вошел в комнату для занятий, там сидела одна Альма; она сразу же вытащила из кармана маску с нарисованной радугой.

— И мне случается приходить первой, — сказала она, надевая ее.

Спаситель успел рассмотреть Альму, в прошлый раз он видел только глаза и лоб. Красивая и решительная.

— Все еще без кофе? Странно, но моя подруга тоже решила отказаться от кофе на этой неделе.

Спаситель понял послание Альмы: маска с радугой + «моя подруга» = ее пара-женщина. Он уселся на один из стульев, расположенных полукругом перед большим экраном, на котором значилась тема занятия — «Отношения „мужчина-женщина"» — и внизу более мелкими буквами: ведущие Спаситель Сент-Ив и Альма Нубей. Спаситель не чувствовал в себе желания кого-то куда-то повести во время предстоящего сеанса.

Чем объясняется его желание остаться в стороне? Тем, что он вынужден работать в паре с другим психологом? Или тем, что его партнер — женщина? Спаситель уже занялся поисками в себе скрытого сексизма, но тут дверь открылась и пропустила Ролана и Микаэля, двух стажеров, отбывающих наказание в тюрьме. Вскоре к ним присоединились Ильес в спортивном костюме, играющий узкими плечиками, словно он собрался позаниматься физкультурой, и едва переставляющий ноги Фабрис с гноящимися глазами.

Альма сразу же начала занятие.

А Спаситель предпочел бы дождаться последнего, пятого участника.

— Недавно были опубликованы результаты опроса, в котором участвовали 1800 молодых людей от восемнадцати до двадцати четырех лет. Им задали вопрос который сейчас я задам и вам.

Альма взяла ксерокопию и прочитала: «Какое из двух мнений вам ближе? 1) Образ мыслей и образ жизни мужчин и женщин всегда будут разными, поскольку это определяется полом. 2) Различия между мужчиной и женщиной искусственны, они навязаны обществом».

— Это что еще за головная боль? — недовольно пробурчал Ильес.

— Погодите, погодите, а вы можете прочитать еще раз эти две фразы? — попросил Фабрис, которому очень хотелось показать свою заинтересованность.

Микаэлю и раздумывать не понадобилось, у него давно сложилось твердое мнение.

— Да различие видно с рождения, есть писюхи и есть парни.

— Смысл вопросов не в этом, — сказала Альма. — Объясню на примере. Как вы считаете: девочки от природы неспособны к математике или их убеждают в том, что они неспособны, и они теряют веру в себя?

— Начнем с того, что у женщин мозг меньше, чем у мужчин, — заявил Ильес. — Так что ясно, мужчины гораздо умнее.

— У Виктора Гюго был мозг небольшого объема, — тут же возразила Альма. Ей с большим трудом удавалось сохранять нейтралитет.

— Известно, что женщины не умеют читать карту, они плохо ориентируются, не могут поменять колесо, — перечислял Микаэль. — И еще с ними невозможно разговаривать, сразу начинается крик: «Ты этого не сделал, ты того не сделал!» А хуже всего, что они так за нас цепляются. Моя Анжель, к примеру, не переносила, реально не переносила, если я отправлялся пропустить с приятелями стаканчик. Потом ревность, и еще… как это называется, когда за тобой постоянно следят?

— Подозрительность, — подсказал Ролан.

Микаэль недружелюбно на него покосился.

— Вот-вот, она самая…

Спаситель открыл блокнот, рука принялась машинально выводить: «Альма Нубей, Альма, ну, бей, Альма, не бей…»

Прочитал, удивился и захлопнул блокнот.

— Думаете ли вы, что женщины могут иметь те же профессии, что и мужчины? — задала следующий вопрос Альма.

Заговорили все разом. «Не бывает баб-грузчиков!» «А мне вот боксерки нравятся!» «Больно, наверное, кода лупят по грудям…»

— Что-то мы вас не слышим, Ролан, — обратилась к «белому воротничку» Альма.

— Ничего умнее, чем было сказано, сказать не могу.

— А у вас есть результаты опроса? — спросил Спаситель у Альмы, чтобы как-то вступить в беседу и вернуться к теме. — Что же думают эти молодые люди от восемнадцати и до двадцати четырех лет?

— Пятьдесят пять процентов считают, что различия между мужчиной и женщиной — результат воспитания и воздействия общества.

— Пятьдесят пять процентов придурков, — расхохотался Ильес.

Распахнулась дверь, и разговор прервался. Пятый стажер вошел в сопровождении охранника. Молодой, очень смуглый, одетый в черное, темные близко посаженные глаза на узком лице. Маска завершала образ заговорщика из Мелодрамы. Он сел на пустой стул между Микаэлем и Роланом.

— Вы вскочили в поезд на ходу, — сказала ему Альма. — Познакомимся, — и она представилась.

Потом назвала имена четырех стажеров, предоставив клиническому психологу представляться самому.

— Меня зовут Донован, — сказал молодой человек.

— А ты здесь за что? — спросил Ильес таким тоном, будто все остальные уже ответили на этот вопрос.

— Насильственные действия, повлекшие за собой пожизненную инвалидность, — тут же ответил Донован, — Получил шесть лет. Я сам попросился группу. Хочу понять, почему я это сделал.

— Понять не трудно, — тут же ответил Ильес, — я закипаю враз, если моя девчонка вздумает пойти без меня в кафешку или скажет мне слово поперек. Я свою агрессию не контролирую. С мамашей, если вдруг рубашку искать приходится, тоже, чувствую, накатывает. А как начнет лечить про мое будущее да про то, да про се, меня так и подмывает. Но это же мамаша, я ее уважаю. И чтобы успокоиться, иду к себе в комнату и играю в GTA.

Альма собралась поставить Ильеса на место, но тут раздался дребезжащий голос Фабриса.

— Агрессия, насилие… да мы просто живем так, вот и все. Отец у нас и маму поколачивал, и нас, ребятишек, тоже. У нас в семье колотушки были, как в другой — поцелуйчики. Привычное дело.

Донован развязал всем языки. Фабрис рассказал о первых попойках в 14 лет, как школу прогуливал и как проводил вечера в кафе, играя в пинбол под музыкальный автомат.

— Я буяню, когда выпью, — признался он. — Стоит выпить, мне сам черт не брат. Потому и жену потерял, и мастерскую. А когда не пью, очень даже вежливый. Мне бы пить перестать, вот в чем дело. И жена бы, может, обратно меня пустила…

В голосе у него задрожали слезы, и выглядел он очень жалко. Спасителю показалось, что Ролан за маской смеется.

— А вот почему, если насилие, так обязательно виноват мужик? — подал голос Микаэль. — Если в доме драка и ты — мужик, то ты и виноват. Но ведь начала-то все она!

— Мадам вас била? — поинтересовался Ролан все тем же поддразнивающим тоном.

— Меня? Я что, гомик, что ли? Но я правду говорю, полицейские, соседи, судьи — они все на стороне баб. А меня, как мужика, это… как сказать?

— Травмирует, — подсказал Ролан.

— Вот именно. Это самое я и чувствую, как он сказал. Как мужик я травмирован.

Эти двое раздражали друг друга, но и каким-то образом поддерживали.

— Простите, пожалуйста, — вежливо начал Донован, — меня не было на прошлом занятии и я не знаю, в чем вас обвинили…

Он смотрел на Микаэля вопросительным взглядом.

— И не знайте! Никто тут ни о ком не знает. Тут не исповедальня.

— Вот как? — пробормотал Донован, сообразив, что о себе рассказал только он один.

И надолго замолчал. Но когда Ильес с высоты своих двадцати лет, хорохорясь, как молодой петушок, заявил, что у «его женщины» не должно быть других друзей-мужчин, кроме него, Донован вмешался иска зал авторитетным тоном:

— Женщина — личность, она тебе не принадлежит. Твоя проблема в том, что ты синкретичный. Из-за этого ты впадаешь в бешенство, для тебя невыносимо, что твоя подруга… или твоя мать живут своей жизнью, без тебя.

— С чего это он впутывает мою мамашу? — оскорбился Ильес, призывая жестом всех в свидетели. — Ты, слышь, мою мать не тронь!

— Он ничем вас не оскорбил, — вмешался Спаситель. — Он старается понять механизмы, которые приводят к агрессии.

— Я знаю все свои механизмы! И никому не позволю мне указывать!

Последние десять минут любое слово Донована действовало на Ильеса, как красная тряпка на быка.

Как только стажеры ушли, Альма и Спаситель обменялись мнениями.

— Хорошо, что Фабрис рассказал о своем детстве, — сказала она. — Ролан — полная противоположность, закрылся в своей раковине.

— У меня такое впечатление, что Донован уже прошел курс психотерапии.

— Безусловно. Как только он произнес «синкретичный», я сразу подумала: «Опа! Паренек уже ходил по этой дорожке!»

— Ильес очень сильно напрягся, это может перерасти в конфликт.

Альма кивнула.

— Такое однажды уже было, когда я работала в паре со своей коллегой Мелиссой. У нас была группа очень агрессивных мужчин…

Она замолчала, укладывая проектор в чехол. «Альма, ну, бей!» — пронеслось в голове Спасителя. Это напрашивалось само собой и было так забавно! Но он не имел права сказать, как ей подходит ее фамилия. Прост муки Тантала, если ты психолог.

— И два типа сцепились, — Альма вернулась к своему рассказу. — Я позвала на помощь охранника. Но слишком поздно.

— Что значит — слишком поздно? — встревожился Спаситель.

— Избиение — нос, зубы. Ну, всего хорошего! До будущей недели.

Направляясь к парковке, Спаситель раздумывал: в случае драки кто возьмет верх — мрачный Донован или агрессивный Ильес? И хватит ли у него самого решимости встать между ними? Ему вспомнился один неприятный случай. В молодости, когда он учился на психфаке в Париже, он постоянно ходил заниматься в спортивный зал. В своих мускулах он был на сто процентов уверен, и вот однажды, когда два студента, выпив лишнего, затеяли драку, он бросился их разнимать. Плохая идея. Один из них оказался профессиональным боксером. Спаситель поднес руку к носу, словно снова ощутил тогдашнюю боль. Он остался лежать на тротуаре оглушенный и как будто пьяный. Зазвонил мобильный, вернув его к действительности. Кроме его семьи, мало у кого был его личный номер.

— Сюрприз! Это Бландина! — закричал звонкий голос.

Блондина Карре, младшая сестра Марго. Спаситель невольно заулыбался.

— Секундочку, Бландина. Начинается дождь, сейчас я спрячусь от него в машине.

Что он и сделал, разговаривая с ней.

— Ну и как ты? — спросил он, устроившись за рулем.

— Я? Очень, очень плохо, — послышался радостный голос. — Марго же тебе все рассказала. И ты страшно расстроился!

— Марго тебе так сказала?

— Марго. Но я же знаю, что это неправда. Неправда же, да? Тебе же плевать, что я протыкаю шины внедорожников?

— Вообще-то я думаю, что есть более конструктивные методы борьбы против климатических изменений, — осторожно сообщил Спаситель.

— Какие? Ходить на демонстрации и получать от копов по морде? Ты лучше послушай, что я тебе расскажу! У меня теперь куча друзей и подруг, и они меня учат самому разному, чему в школе не научишься.

Бландина сказала, у нее теперь есть полная экипировка на случай винтилова: мотоциклетная каска (без мотоцикла), физраствор — он уменьшает боль, если пустят слезоточивый газ, «Маалокс» против рвоты, бинты, повязки,

— Ты не представляешь, когда меня арестовали, они хотели выдать мой дезодорант за аэрозольную бомбу! Ха! Но я свои права знаю, будь спокоен! У меня номер одного адвоката есть!

Да, это была Бландина, дерзкая, смешливая, выдающая сто слов в минуту. Но появилось и что-то новенькое.

— Я воин, Спаситель. Я в Системе. Ты знаешь о Системе?

— Нет, — успел вставить Спаситель.

— Это русское боевое искусство. Отрабатываю дыхание квадратом, или, если больше нравится, Карре, как моя фамилия: вдох — задержка с полными легкими — выдох — задержка с пустыми. Это помогает не паниковать, если перекрыт воздух, — например, когда полицейский встал коленом тебе на горло, как Джорджу Флойду. Или отец полощет мозги за провал по математике. Нет, честно, Пронот[11] — это ЦРУ и ФСБ в одном флаконе. Не могу я больше, следят за каждым шагом. Но ты не волнуйся, Спаситель, у меня порядок. Вот у Марго проблемы. Этот тип, Шариф, ей голову задом наперед поставил, урод гребаный. Потому она и учебу бросила в локдаун.

— Как дела с аттестатом? — спросил Спаситель, пред почитая, чтобы сестры не занимались взаимной психотерапией.

— Никаких проблем. Группу я догнала, но сил особо не трачу. Когда капитализм у нас развалится, никому дела не будет, что у меня там в аттестате. Ха-ха-ха! Зато я знаю, на какой факультет запишусь в будущем году. Ни за что не догадаешься!

— Психфак.

— Черт! Ты просто отстой! Откуда ты всегда все знаешь?

— Учился на психфаке.

— Хитрюга! — в голосе Бландины сквозила чуть ли не нежность.

Спаситель, повесив трубку, продолжал улыбаться.

* * *

«Буду рад с вами увидеться», — сказал Спасителю Эллиот по телефону. Не слишком серьезная причина для визита к психологу. Но Спаситель нашел для него окошко в четверг, сократив свой обеденный перерыв. У него была на это своя причина. Элла-Эллиот была/был самым впечатляющим случаем в его практике психолога. Терапия длилась четыре года — сплошные испытания: школьная фобия, травля в интернете, смерть отца, неудача в литературном конкурсе, сомнения в призвании, избиение Кими, лучшего друга, гормональная терапия, вызвавшая непонимание и осложнения в семье.

— В отличной форме! — сделал комплимент Спаситель глядя на стройного молодого человека, усевшегося напротив него и небрежно спустившего под нос маску.

— Да, все идет отлично. Я увидел вас тогда в книжном магазине и почувствовал острый приступ ностальгии.

Пока Эллиот рылся в темно-синей сумке, неизменной спутнице всего его отрочества, Спаситель вспоминал хрупкую девочку с гладкими темными волосами и горящими глазами. От малейшего волнения она розовела и щеки у нее вспыхивали.

— Я принес вам свою книжку. Не знаю, купили ли вы ее тогда…

Эллиот прервал себя смущенным смехом.

— Ты же мне подарил ее, как только она вышла, — напомнил ему Спаситель, принимая подарок. — Погоди! Это уже что-то другое?

— Нет, это та же. Но не совсем. Первая была опубликована за счет автора. Теперь у меня есть настоящая издательница, Лесли Сольнье.

Парижская издательница, та же самая, которая издала первую книгу Луизы для подростков «Пубертат не болезнь».

— Понял! Понял! — согласился Спаситель, листая графический роман. — Теперь к тому же в цвете. Красивая работа.

Но что-то Спасителя смущало: он не узнавал рисунков Кими. Эллиот все объяснил.

— Лесли нашла для меня другого художника. Она сочла работу Кими недостаточно профессиональной.

— Да, конечно, иллюстрации Джона Лонгвэя.

Спаситель хорошо помнил сеанс, на котором Эллиот представил ему своего друга-художника. Настоящее имя Кими — Кьем Фам. Кими жил в своем особенном художественном мире, и его собственный внешний вид, стилизованный под героев манги, не мог остаться для окружающих незамеченным. Когда молодые люди вышли из кабинета, Спаситель посмотрел в окно им вслед, и ему показалось, что они взялись за руки.

— Неожиданность для Кими, я думаю, — сказал он как бы походя, как бы не придавая своим словам значения.

— Я попытался ему всё объяснить. Но после этого мы больше не виделись.

— Он обиделся?

— Он не захотел меня понять. Для меня, в моем возрасте, было суперважно опубликоваться в хорошем издательстве, — сказал в свое оправдание Эллиот.

Но оправдание и в его собственных глазах прозвучало сомнительно. Что же, выходит, он карьерист? И сразу же показная веселость успешного автора с него слетела.

— Если честно, Спаситель, я не понимаю, где я и что я.

— Так-так-так,

— И оказывается, мне не хватает вашего «так-так-так». Сейчас я вам кое-что покажу.

Эллиот вытащил из кармана джинсов мобильно что-то набрал на клавиатуре и положил его экрану к психологу.

— Видите? Вот столько людей следят за мной в инстаграме.

У @lechevalierelliot[12] было более 23 000 подписчиков. Краткая справка со значком радуги сообщала: «Транспарень, автор „Девочки, которая стала мальчиком" см. @editions.saulnier. Активизм, поп-культура, LGBTQIA».

— Две недели тому назад у меня было почти тридцать тысяч фолловеров. Но кое-кто стал меня кенселить, и люди начали отписываться. Пойле О&А-стрима на моем твич-канале начался шитшторм.

— Звучит устрашающе, — признав Спаситель — А ты можешь перевести все это для сорокалетию бедолаги, который с трудом справляется со своим онлайн-банком?

Эллиот закрыл глаза.

— Я знаю, все эти слова, они просто ужасны. Но я уже не могу по-другому разговаривать.

Он открыл глаза, словно бы решившись сопротивляться тому, что с ним произошло.

— Я не хотел во все это ввязываться. Но моя издательница считала важным, чтобы выход книги сопровождался кампанией в соцсетях. Как она сказала, важно наладить «аутентичное» общение, чтобы молодежь имела возможность самоидентифицироваться.

Эллиот провел для психолога экскурсию по своим аккаунтам в телефоне. Посты и картинки побежали под его пальцами с такой скоростью, что Спаситель даже не пытался остановить на чем-нибудь взгляд.

— Я рассказываю здесь о своем переходе, а люди комментируют в реальном времени в чате. Иногда со мной делятся своими проблемами, и я стараюсь им отвечать. Получается что-то вроде газетной рубрики «Личная жизнь».

— А в последний раз что-то пошло не так?

— Полный облом, — подтвердил Эллиот. — В комментариях со мной поделились личной историей. Человека зовут Билли. Он осознал себя транспарнем в подростковом возрасте, но теперь скорее идентифицирует себя как небинарного. И спрашивает: а что, если он ошибся? И что, если сделать обратный переход? Эта тема гиперчувствительная для транссообщества. Само собой, я слежу за тем, что говорю, когда отвечаю, но, как видно, недостаточно. Люди в чате на меня набросились.

— Шитшторм, — повторил Спаситель. Он никогда не слышал такого слова, но перевел его для себя как «буря дерьма».

— В тот же вечер понеслось: «ПОЗОР, ТРАНСФОБНЫЕ РЕЧИ БЛОГЕРА ЭЛЛИОТА В ТВИЧЕ!» И то же самое разнеслось по множеству сайтов активистов. Я получил по полной, и от меня стали уходить подписчики.

— В чем конкретно тебя обвиняют?

— В том, что я говорил трансфобные вещи. В нашей сообществе это табу. В консервативных медиа постоянно твердят: если поменял пол в юности, позже пожалеешь. Это главный аргумент для того, чтобы отговорить людей принимать блокаторы пубертата или прибегать к гормональной терапии. А я взял и поддержал публично со своего аккаунта человека, который начал транспереход в четырнадцать лет и теперь об этом сожалеет.

— А что ты ему сказал, Эллиот?;.

— Я не давал никаких советов, я говорил о себе. Сказал, что со мной тоже бывает такое, я тоже иногда сомневаюсь. Сомнение — это норма для любого выбора и вообще для любого человека,

Эллиот молчал, пристально вглядываясь в Спасителя. Начиная свой переход в 15 лет, он на несколько месяцев прервал психотерапию, так как подозревал, что Спаситель хочет его отговорить своими «так-так-так» и видом нарочитого невмешательства. Беги отсюда, если он сейчас скажет: «Видишь, я был прав, тебе следовало еще несколько лет подождать!» Но Спаситель сказал совсем другое. Он высказал сожаление.

— Я не сумел тебя сопровождать на твоем пути, — сказал он. — С тех пор я часто думал об этом. Меня это смущало, я не был готов.

Эллиот, соглашаясь, кивнул. Единственным человеком, который помогал ему и мог сейчас помочь, был Кими. Спаситель прервал молчание, спросив:

— Чем закончился шитшторм?

— Мне пришлось написать пост, принести извинения сообществу, и теперь меня считают лицемером. Моя издательница говорит, что это скоро пройдет, все забудется, как только появится новая кость, которую можно грызть.

— Вполне вероятно, она права, — заметил Спаситель.

Сам он очень хорошо помнил, как набросились на Луизу в интернете после публикации ее первой книжки о подростковом возрасте. Лесли Сольнье к таким сварам не привыкать, но у Эллиота пока нет дубленой шкуры, как у его издательницы.

— Проблема в том, что успех моей книги сделал меня рупором для транспарней, потому что я делал всё как надо: гормональное лечение, маммэктомия…

Спаситель невольно моргнул, он не знал, что Эллиот подвергся хирургической операции. Молодой человек сложил крестом руки на груди.

— Уже больше года назад. Честно говоря, особо нечего было убирать, правда же? Зато какое удовольствие снимать майку на пляже. И шрамы стильные. В общем и целом, мой путь — классика. Гусеница стала бабочкой. И это здорово.

— Здорово для кого?

— Для моего имиджа. После автограф-сессии в книжном магазине одна журналистка написала в «Репюблик дю Сантр», что в моей книге изображен «образцовый путь». Лесли это очень понравилось, а мне вовсе не хочется быть для кого-то образцом.

— Ты стал публичной персоной.

— «Инфлюенсером», — усмехнулся Эллиот, — Люди мне пишут в личку: «я тебя обожаю», «ты изменил мою жизнь». Но стоит мне в чем-то засомневаться, те же люди на меня набрасываются. Что, спрашивается, поменялось? Мне кажется, я снова в школе и меня снов травят.

— Ты часто говоришь «Люди».

— Да. «Люди». Они меня напрягают. Я не знаю, помните вы или нет, но в тринадцать лет мне хотелось иметь кольцо Гига…

— Чтобы стать невидимкой для своих одноклассников, — закончил Спаситель. Ему хотелось, чтобы Эллиот убедился, что он ничего не забыл.

— Теперь Лесли хочет, чтобы я воспользовался «волной успеха» и написал продолжение «Девочки, которая была мальчиком».

— Это хорошая новость, разве нет? — Спаситель ждал подтверждения, глядя на хмурое лицо Эллиота.

— Это хорошая новость, если есть что рассказать в продолжении. Лесли хочет второй пронзительный биографический рассказ. С красивым квир-романом. А для меня любовные истории — это что-то из области фантастики.

«А Кими?» — подумал тут же Спаситель. Его перерыв подошел к концу, а он так и не пообедал.

— Сегодня на этом остановимся.

— Я всегда ненавидел эту вашу фразу, — отозвался Эллиот. — Зачем вы достаете записную книжку? Вы же не думаете, что я снова решил ходить на психотерапию?

— Конечно нет. Но мне бы хотелось узнать продолжение приключений шевалье Эллиота, — выкрутился Спаситель.

Следующую встречу, назначили — на будущий четверг в то же время, к взаимному удовольствию Эллиота и его психолога.

Эллиот ушел, и Спасителе сделал несколько упражнений, чтобы немного размяться. Его как будто сковало со всех сторон. Потом он проглотил два сэндвича как будто бы с курицей, молясь, про себя, чтобы первый послеобеденный сеанс отменился.

По телефонному разговору его будущая пациентка Клотильда де Отрив, благодаря фамилии с приставкой «де» и несколько манерной, хотя и бойкой речи, показалась ему этакой светской дамой столичного пошиба.

И вот она сидит перед ним между младшей дочерью Пернеллой, двенадцати лет, и старшей — Дориной, семнадцати. Клотильда де Отрив (с приставкой «де») — женщина за сорок с поблекшим лицом, с ярко-рыжими крашеными волосами, в пестром пончо и серьгах в виде золотых треугольников, купленных в американец магазине для подростков.

Мадам де Отрив взглянула направо, потом налево взвешивая степень враждебности своих молчаливых одетых в черное дочерей.

— Можно подумать, на похороны собрались, — засмеялась она, бросив на Спасителя взгляд сообщницы. — Девочки лучше меня расскажут вам о своих затруднениях, но начну все-таки я. По месту и почет. Начну со старшей: с начала первого локдауна Дорина не выходит из своей комнаты, не видится с подругами из лицея, часами лежит в кровати, смотрит сериалы, ест что попало и когда попало…

Дорина подняла глаза к небу — с наклеенными ресницами, обведенные черной подводкой, они выглядели огромными. В густой челке виднелись сиреневые и желтые пряди, явно домашней покраски. На объемной толстовке с капюшоном красовался принт с корейским бойз-бендом.

— Мама! Хватит говорить о еде и сериалах. Не в них дело. У меня тревожность. У меня РАС[13], ДРИ[14] и немного СЗ[15].

— Настоящая проблема Дорины — это страсть к акронимам, — засмеялась мама и тут же обеспокоенно спросила: — А ваша терапия, она бесплатная?

— Да, поскольку у вас есть пакет услуг психолога, — успокоил ее Спаситель.

Психологи были крайне озабочены ухудшением здоровья молодежи, и правительство обеспечило подростков пакетом психологических услуг из десяти бесплатных сеансов. Такой был и у Лютера.

— Отлично, — воодушевилась Клотильда. — Тогда переходим к младшей. Сейчас ведь всё уже неплохо, правда, дорогая? Но она плоховато ест и не хочет принимать свои таблетки.

— Таблетки?

Клотильда издала нервный смешок.

— У нас была небольшая проблема с Пернеллой в апреле месяце во время изоляции. Мы посоветовались с доктором, он видел ее десять минут, после чего мы ушли с рецептом.

— Сертралин и атаракс, как у Леа из нашего класса, — уточнила Дорина с завистью.

Антидепрессант и транквилизатор, классическое сочетание, но такое редко прописывают в столь юном возрасте,

— Вы были у мадам Спесивье?

Спасителю показалось, что он узнает безапелляционную манеру этого психиатра.

— Нет, это был доктор мужчина. У Пернеллы была паническая атака, она не могла сдвинуться с места. Нам пришлось взять такси до пункта скорой помощи и там нас принял доктор… Не помню, как его фамилия. А ты помнишь, дорогая?

— Агопян.

— Именно, доктор Агопян, прямо скажем, очень неразговорчивый. Он назначил нам повторный прием в июле, в шестнадцать тридцать. И можете смеяться, мы пришли ровно в шестнадцать тридцать, но на день позже. Короче, мы должны идти к нему на будущей неделе, но Пернелла не хочет.

— Почему, Пернелла?

Пернелла с тонкой шейкой, торчащей из водолазки, счищала остатки розового лака с обкусанных чуть ли не до крови ногтей. Она подняла глаза на Спасителя и очень спокойно ответила:

— Он неприятный, ничего не объясняет, прописал мне лекарства для сумасшедших, а я от них болею.

— И сейчас ты не принимаешь эти лекарства?

— Принимает, но случается, что забывает или, понимаете, у нас вышла одна небольшая ошибка…

— Небольшая?! Ты так это называешь? Да я пила я кошачье лекарство! — взорвалась Пернелла.

Брови у Спасителя поползли вверх, а Клотильда начала смеяться.

— Сейчас я вам всё объясню. Все лекарства я кладу на верхнюю полку холодильника, так проще… У Арахиса — это наш кот — были глисты, он от них очень страдал. Мы с Пернеллой немного перепутали блистеры, и она дня четыре или пять принимала противоглистное Арахиса.

— Асертралин клался в котиный паштет, — прибавила Пернелла. Ее эта путаница совсем не забавляла.

— Но нам повезло. Я потом посмотрела в интернете и поняла, что мы могли убить Арахиса! — заключила Клотильда и снова расхохоталась.

Спаситель молчал. Она вытерла слезы, выступившие от смеха, и продолжала:

— В общем, для серьезного лечения возникли помехи.

— Вот она, сила нежелания — пробурчала Дорина в ворот толстовки.

— Что ты сказала, Додо? Я не слышу, когда ты так бормочешь.

— Бормочу, не бормочу, ты все равно не слышишь.

Раздался стук в дверь, но не в ту, в которую входят пациенты, А в другую, спрятанную за шторой.

— Извините, — сказал Спаситель, поднимаясь.

В коридоре за дверью стояла Луиза с Леопольдиной на руках.

— У меня проблема, — прошептала она.

Сердце Спасителя упало, руки сами потянулись к ребенку.

— У Нану ковид. Ее отвезли в больницу.

Спаситель с неимоверным трудом сдержал вздох облегчения. Нану, бабушка Поля и Алисы с отцовской стороны, была очень доброй и симпатичной женщиной.

— Мне необходимо заскочить к ней в больницу. Она ничего с собой не взяла, даже страховой полис, — продолжала Луиза, — но я не могу взять с собой малышку..

— Конечно нет, — тут же отозвался Спаситель,

И в ту же секунду понял, что дом в это время дня совершенно пуст. Хотя нет, не совершенно.

— Как ты думаешь, я могу попросить Жово приглядеть за ней, если посажу ее в манеж? — спросила Луиза вроде бы спокойно, но в то же время умоляюще.

— Конечно да, — ответил Спаситель, изображая полное спокойствие и уверенность.

Уверен он был в одном: другого выхода нет.

— Но ты же недолго? — он все же выразил беспокойство.

— Туда и обратно. Постараюсь как можно быстрее. Думаю, что Лазарь придет раньше меня.

— В общем, примерно час, не больше.

Они оба колебались. Им никогда не приходило в голову, что Жово может стать нянькой.

— Я закончу сеанс пораньше и через четверть часа их навещу, — пообещал Спаситель.

Голос у него невольно дрогнул, и он сам это заметил. Луиза ушла, не прибавив ни слова. Она чувствовала обиду: почему он не перенес своих пациентов ради родной дочери? Разве она не бросила все, чтобы занижаться семьей, да, включая в нее и свою бывшую свекровь?

Луиза нашла Жово там же, где его оставила, — на веранде, на диване перед темным экраном телевизора.

Он ничего не делал, ничего не смотрел. Может быть, он дремал.

— Жово!

— Да, мадам Луиза.

Луиза ему улыбнулась. Неизменным в состарившемся вояке осталось одно — он все так же ею восхищался.

— Мне надо ненадолго уйти, Жово. Могу я оставить Лео под вашим присмотром?

— Так точно.

Луиза открыла рот, чтобы дать всевозможные рекомендации, но тут же его закрыла — не стоит отягощать мозги ее старинного друга. Она посадила Лео в манеж среди подушек и игрушек. Пройдет каких-нибудь десять минут, и все это будет выброшено через бортик. Луиза ушла на цыпочках, посмотрев, как дочь грызет зубное кольцо. Жово остался на вахте в одиночестве. Вскоре Лео принялась обстреливать его кубиками, погремушками, мишками, зайцами и куклами. Но вот под рукой ничего не осталось, она взялась за бортик манежа и испустила воинственный клич:

— Гада!

И протянула руку к большому красному мячу, который ей очень нравился. Рабы обычно тут же принос ей выбранную игрушку, чтобы она могла ее снова бросить. Но Жово спокойно сидел на диване.

— Гада! — снова крикнула Леопольдина.

— Что это ты говоришь, пичуга? Говори, как все люди, по-французски.

Лео поняла, что этот старик обращается к ней но не собирается исполнять ее желание.

— Хочешь мяч, говори «мяч», а то ничего не получишь.

Он наклонился, подобрал мяч и держал его в руках

— Гада, — сказала Лео.

— Мяч.

— Да.

— Мяч.

— Ма.

— Мяч.

— Мач.

Жово отдал мяч ребенку, проворчав себе под нос:

— Ну и кто в этой семье главный?

На другой половине дома Спаситель мог бы задать тот же самый вопрос Клотильде де Отрив. Ясно было одно: не она. Ее дурашливый тон никого не мог обмануть. Она была всецело занята одним: своими театральными делами, которые шли не слишком хорошо, на дочерей у нее не хватало ни времени, ни энергии, и вот одна из них ходила в лицей только на английский, а вторая жила соревнованиями по гимнастике. Спаситель предложил мадам де Отрив два занятия на будущей неделе — одно для Дорины, другое для Пернеллы. А после устремился на веранду, желая убедиться, что его дочь жива и здорова.

Леопольдина сидела на коленях у Жово и хлопала ручками по его щекам, на что Жово, как и полагается деревянному идолу, не обращал ни малейшего внимания.

* * *

Спаситель не догадывался, какое огромное место он занял в мыслях Бабетты Ривьер после того, как в первый раз появился в коматозном отделении. Она взяла у него номер телефона, «если что-то вдруг случится», подразумевая, что месье Козловский неожиданно придет в сознание. В сущности, это было маловероятно после трех лет, проведенных в состоянии, близком к коме, но для Бабетты ничего не казалось невозможным. У нее была вера. Вера в Бога, вера в жизнь. Когда этот человек, этот Спаситель — какое же хорошее ему дали имя! — вошел в палату месье Козловского, тот открыл глаза. Да, конечно, все доктора сказали бы, что это было рефлекторное движение. Но когда психолог, поговорив, наклонившись к Козловскому, распрямился, Бабетта готова была поклясться, что Козловский следил за ним взглядом. Она об этом никому не говорила, и в первую очередь заведующему отделение доктору Гроле, прекрасно зная, что он ей ответит.

— Мадам Ривьер, вы очень добросовестная медсестра но вы принимаете желаемое за действительное. Движение, которое вы сочли осознанным, вновь не повторилось, не так ли? А вы знаете: то, что не повторяется ни о чем не говорит.

Но, возможно, феномен не повторился просто потому, что Спаситель больше не пришел? Дни шли, а психолог не появлялся. Может, стоит ему напомнить об обещании, какое он дал Матьё Козловскому? Когда Бабетта не могла принять решение, она обращалась в высшие инстанции. Закрывала глаза и открывала наудачу книжку в картонном переплете под названием «Мудрая книга». Эту книгу подарила ей бабушка еще в детстве, когда они жили на острове Реюньон. В книге были собраны сказки и мудрые высказывания, которые в семье Ривьеров почитали, словно они были Священным Писанием. Так вот Бабетта закрыла глаза, открыла книгу, а потом вполголоса прочитала: «Тому, кто расшевелил осиное гнездо, нужно уметь бегать».

Действительно, очень мудро, но совершенно не к месту. Старинная мудрость не имела никакого отношения к повседневным заботам Бабетты. Она снова закрыла глаза и, прогнав все посторонние мысли, спросила «Мудрую книгу»: «Надо ли мне позвонить Спасителю?»

И получила следующий ответ: «Не жемчугом держится ожерелье, а ниткой».

Бабетта огорченно вздохнула и закрыла книгу. И вдруг ее осенило: нить! Связующая! Это же о связи! И она припустилась в больницу чуть ли не бегом и сразу же позвонила Спасителю. Но попала на автоответчик: «Да-да! Здравствуйте! Это Бабетта… Ривьер. Когда вы собираетесь навестить месье Козловского? Мне бы хотелось тоже быть на месте. Спасибо за ответный звонок».

Может быть, она немного навязчива. Но что говорит «Мудрая книга»? Что ос нужно будоражить у них в гнезде. Иначе, это уж точно, они не стронутся с места.

— Он здесь, — этими словами встретила ее сестричка-коротышка в небесно-голубой форменной одежде, которую все называли Мини, а не Моник.

Услышав «он здесь», Бабетта решила, что желание ее исполнилось и Спаситель наконец появился.

— Отец малышки Латур, — уточнила Мини испуганным шепотом.

Начиная с понедельника, месье Латур осаждал сестринскую и, громко крича, требовал, чтобы прекратили «истязать» его дочь. Дело дошло до того, что крошка Мини стала «палачом». И вот Бабетте как старшей сестре отделения нужно было положить конец этому безобразию. Бабетта надела халат, надела маску, спрятала пышные вьющиеся волосы под шапочку и решительным шагом направилась к месье Латуру.

— Как я рада вас видеть! — воскликнула она.

Месье Латур не разделял ее радости и тут же ринулся в атаку:

— Мадам! Я не могу ждать еще один день! Я…

— Как я вас понимаю, месье Латур! И как сейчас? Уверена, уже чуть меньше. Нелегко смириться со случившимся. Вы, ваша дочь… А как себя чувствует мадам Латур? Может, выпьете чашечку кофе?

Не ожидая ответа на свои многочисленные вопросы, Бабетта с величайшей деликатностью, касаясь кончиками пальцев локтя гостя, стала подталкивать его в сторону общей приемной.

— Как хорошо, что вы пришли пораньше, у нас будет минутка, чтобы поговорить. Моник пока займется туалетом Мадлин, и она встретит вас настоящей красавицей. Моник! — позвала Бабетта мелодичным альтом. — Ты будешь завивать мадемуазель Латур? Щипцы у нее в палате.

— Буклями или волнами? — пискнула Мини. — Буклями или волнами, я имею в виду прическу? — обратилась Бабетта к месье Латуру.

Месье Латур, захлебнувшийся в этом потоке почти бессмысленных, но любезных слов, пробормотал:

— Она… Она любила конский хвост.

Глаза его уже увлажнились, но времени погрузиться в воспоминания — тревожные дни перед соревнованиями, детских смех в раздевалке, золотые кубки, которые появлялись в доме… — у него не было.

— Мини, сделай, пожалуйста, самый красивый конский хвост и повыше, а кончик завей, — распорядилась Бабетта. — И скажи Мадлин, что здесь ее папа. Месье Латур… В самом деле, сейчас лучшее время, чтобы побеседовать о жизненных планах вашей дочери.

— Планах… жизненных? Вы называете это жизнью?! — воскликнул отец, у которого горло перехватило от негодования. — Прикована к постели! Не понимает, что происходит вокруг! Она овощ!

— Она не прикована к постели. Каждое утро ее поднимают, усаживают в кресло. В течение дня ее обязательно ставят на ноги для циркуляции крови и пищеварения. Ее поворачивают даже ночью, вы же знаете. Мы не даем ей скучать, нашей гимнастке, — спокойно улыбнулась Бабетта, включая кофе-автомат. — Кофе с молоком? Без сахара?

— С сахаром, спасибо, — машинально ответил он, хотя пил только эспрессо и самый крепкий. — Но вы так говорите, как будто она…

— Как будто она самостоятельная личность? Безусловно.

Бабетта вручила месье Латуру чашку с кофе, и ему ничего не оставалось, как занять место за столиком, какое ему указала медсестра. В следующую минуту она положила перед ним большую черную папку и по указателю нашла: Мадлин Латур, 18 лет, пациентка коматозного отделения пять месяцев тому назад.

— Мадам, я решительного против терапевтической усердия, которому вы подвергаете мою дочь, — успел сказать месье Латур между двумя глотками кофейное бурды.

— Я вас понимаю. Но мы уже смогли поставить маленький плюсик в карте Мадлин.

Бабетта положила перед своим собеседником раскрашенный разными цветами ежедневник. Издалека его можно было принять за расписание занятий ученицы выпускного класса, где Мадлин училась бы, если бы жизнь не повернулась иначе. Вместо уроков математики, истории и географии это было расписание различных процедур.

— Каждый день после утреннего туалета — стимуляция мозговой деятельности. Мы играем, читаем новости. Мадлин любит, когда Мини читает ей спортивную страничку в «Монд». В понедельник во второй половине дня у нее физиотерапевт, во вторник — эрготерапевт. В среду мы все собираемся в общей комнате на сеанс релаксации с музыкотерапевтом. В четверг у нас или софролог[16], он приходит раз в две недели, или клуб по интересам для пациентов с церебральным параличом.

Бабетта показала на стену позади нее, куда сиделки вешали групповые фотографии, очень похожие между собой: пять или шесть пациентов в креслах на парковке боулинга, при входе в парк, в зале караоке. Мадлин мелькала на этих фотографиях уже дважды, один раз с буклями, второй — с завитками, всегда нарядно одетая.

— В пятницу мы вывозим их по половине группы в зал для занятий сенсорной стимуляцией. Мадлин очень чувствительна к запахам, особенно к базовым маслам, и еще она любит приглушенный свет. Время от времени приходит массажистка, делает массаж…

— Вы… вы все это делаете? — пробормотал месье Латур, который по утрам едва успевал побриться.

— Кроме того, у нас очень много пожеланий для Мадлин. Мы бы хотели, чтобы раз в месяц она могла бы пройтись по магазинам, пойти в парикмахерскую, повидать подруг, позаниматься гимнастикой…

Ну, что касается гимнастики, тут Бабетта явно поторопилась. Ковидные ограничения и бюджет больницы не позволяли таких излишеств.

— По воскресеньям она могла бы приезжать домой. Но нам нужна ваша помощь, чтобы все это осуществить. Что вы на это скажете?

Месье Латур уже ничего не говорил. Он смотрел на папку и не мог отвести от нее глаз. Его гнев растаял, как кусочек сахара в его чашке с кофе. Когда он поднял голову и встретился глазами с Бабеттой, они оба бы переполнены эмоциями.

— Но когда Мадлин лежала в восстановительном центре, нам сказали, что там за ней больше не могут ухаживать, — с трудом выговорил он.

— Теперь Мадлин находится не там, где за ней ухаживают. Здесь место, где она живет. Да, это не такая жизнь, какой она жила прежде…

При этих словах отец сжал голову руками, и из глаз у него полились слезы. Бабетта вскочила и присев около него на корточки.

— Здесь у Мадлин будет жизнь, которую стоит прожить. Достойная жизнь. Достоинство не надо завоевывать, оно дается от рождения. Наши пациенты не лежачие тела, они люди.

— Будь я на их месте, я бы предпочел, чтобы мне позволили умереть, — прошептал месье Латур.

Бабетта поднялась, опираясь руками на колени, и медленно распрямилась. Будто какая-то вибрация шла снизу, от больничных тапочек, бежала по спине и стучала маленькими болезненными молоточками в голове под белой шапочкой — она физически ощущала безнадежность и боль, в которую погружен сидящий напротив нее человек.

— Месье Латур, что нам приносит в жизни радость? Душистый чай, которым начинается утро, друг, который нас навестил, ветерок, который взъерошил волосы. Одним словом, все, что мы чувствуем. Вы нужны Мадлин, чтобы восстановить приятные ощущения, самые обычные, незамысловатые.

Месье Латур допил кофе одним глотком, как-никак тоже ощущение. И только собрался ответить, как в дверях общей комнаты появилась Мини.

— Мадемуазель Латур встала, — сообщила она.

— Спасибо, милая. Папа уже к ней идет.

Бабетта проводила месье Латура, который шел, спотыкаясь, до палаты дочери.

— Ни о чем не задумывайтесь, расскажите ей о себе. Не надо ничего усложнять.

Бабетта уже собиралась выйти, чтобы начать утренний обход, но задержалась еще на минутку, чувствуя, что этому взрослому мужчине нужна моральная поддержка.

— Знаете поговорку? «Не жемчугом держится ожерелье, а ниткой». Воспользуйтесь этими минутами, побудьте со своей дочерью, месье Латур.

И Бабетта направилась к палате мадам Адам. Мини ей сказала, что ночью у нее поднималась температура.

В двенадцать часов, когда чувство голода напомнило Бабетте о самой себе, она вдруг увидела в коридоре того, кого не надеялась уже увидеть.

— Так вы получили мое сообщение?! — радостно воскликнула она.

Спаситель отрицательно помотал головой, у не было времени прослушать автоответчик.

— А что? Что-то не так? — спросил он, сразу же встревожившись.

— Все так. Но мы вас ждем, — ответила Бабетта, отождествив себя со своим пациентом.

Прежде чем войти в палату месье Козловского, Спаситель про себя отметил, что на полезном цветке виднеется по-прежнему только одно имя.

— Добрый день, Матьё, — сказал он, подойдя к Козловскому. — Вот я и пришел, как обещал.

Козловский сидел в медицинском кресле, голову ему держал подголовник, ноги были укрыты синим пледом. Он не открыл глаз за все то время, пока Спаситель с ним разговаривал. Бабетта очень огорчилась. Хотя доктор Гроле много раз говорил ей, что факт, который не повторяется, не имеет значения.

— Мадам Ривьер, — обратился к ней Спаситель, выйдя из палаты Козловского.

— Бабетта, — напомнила она.

— Да, Бабетта. Я должен вам кое-что сказать относительно месье Козловского. Мы можем где-нибудь посидеть спокойно и поговорить?

Спаситель уже понял, насколько эмоциональна эта молодая женщина, и хотел сделать свое сообщение как можно более деликатно. Когда они сели друг напротив друга в комнате отдыха, он даже уговорил ее открыв контейнер с завтраком.

— Ну так вот. Месье Козловский до трагедии, которая с ним произошла, познакомился с одной из моих пациенток, Фредерикой.

Спаситель не стал называть ее фамилии, и некоторые подробности он тоже оставил при себе. Но он скакал о ребенке, сыне, маленьком мальчике двух с половиной лет. Бабетта застыла, сначала оледенев, потом ее обдало жаром.

— Мальчика зовут Лоуренс, это имя подсказал Фредерике месье Козловский, — закончил свой рассказ Спаситель. — Выпейте воды, Бабетта.

Он подал ей чашку с водой, и Бабетта взяла ее механически и поднесла к губам.

— Я стараюсь убедить Фредерику прийти сюда вместе с малышом, — снова заговорил Спаситель. — Но она не решается. Она боится, что ребенок испугается и ему будут сниться кошмары.

Бабетта сидела молча. Она пыталась вспомнить поговорку из «Мудрой книги» об осином гнезде и жалела, что никак не получается.

— Бабетта! — окликнул ее, забеспокоившись, Спаситель. Бабетта пришла в себя.

— Да, да, конечно, спасибо, что поделились со мной. О! Это было бы так чудесно, если бы я… Если бы было можно…

Она представила себе, как пишет на бумажном лепестке два замечательных имени — Фредерика и Лоуренс. Они посмотрели друг на друга — медсестру и психолог.

— Я ничего не обещаю вам, Бабетта, — сказал Спаситель. — Решение принадлежит не мне.

Вечером Бабетта долго сидела с закрытыми глазами прежде чем задать свой вопрос «Мудрой книге»: «Сказать ли мне месье Козловскому о его сыне?» Ответ она получила не очень ясный. «Два арбуза не поместишь в одном кресле».

А вот Лютеру в кресле было даже слишком свободно. Спасителю показалось, что он еще больше похудел с прошлой субботы и теперь на его узком личике остались только темные навыкате глаза.

— Я вам принес, — начал он, пошарив в одном кармане, потом в другом, потом в третьем, — принес. Да куда же они задевались, черт бы их побрал?! Извините, я тоже стал ругаться. Я вот слушаю маму и… Вот же они!

Он протянул Спасителю два начатых пузырька с таблетками.

— Вот это ей прописали в Эпинале после того несчастного случая. А потом возобновили рецепт, но, если честно, она их не очень-то принимает.

Спаситель держал в руках «Прозах» и «Диазепам».

— Что вы об этом думаете?

Спаситель думал в первую очередь о том, что в прошлый раз он полностью отключился во время рассказа молодого человека о больнице и сегодня для него стало открытием, что вообще был какой-то несчастный случай.

— А вы можете мне напомнить, когда именно произошел этот несчастный случай?

— Третьего июля. На каникулах. В этот день меня с мамой не было, так что я ничего не видел. Этот тип, шофер, сказал, что мама «бросилась ему под колеса». Но я-то думаю, что он не обратил внимания на переход или на светофор, в общем, было что-то в этом роде. Мама вообще ничего не помнит.

Спаситель понял, что в прошлый раз он проморгал самую существенную информацию, информацию, которая избавила бы его от необходимости искать дополнительные сведения о синдроме Туретта в субботу в половине двенадцатого ночи.

— Ваша мама потеряла сознание после удара?

— Не могу вам сказать. Мне ничего не объяснили. Народ как только видит, что я волоку свою лапу и у меня перекошен рот, считает, что я слабоумный. Со мной говорят как с трехлеткой. А если я нервничаю, выходит еще хуже, я заикаюсь, запинаюсь. И я вижу, что они меня жалеют. А мне не нужна их жалость! — с гневом закончил он.

— Вам сказали, почему ваша мать должна принимать эти лекарства? — спросил Спаситель, держа пузырьки в правой и левой руке и встряхивая их, как маракасы.

— Врач скорой решил, что мама пыталась покончу с собой. Три года тому назад у нее была депрессия из. начальника, который ее преследовал, но это осталось в прошлом. Другое дело, что врач, как только видит меня, сразу думает: ясное дело, она в депрессии — в одиночку растить такого ребенка.

Спаситель не стал углубляться в то, что люди могут думать о Лютере и его матери, он продолжал размышлять, что же произошло в больнице Эпиналь.

— Но почему он прописал еще и анксиолитики? То есть, я хотел сказать, успокоительные?

— Я знаю, что такое анксиолитики, — сказал Лютер, — не обязательно было уточнять, что это успокаивающие.

Лютер как будто подозревал, что Спаситель тоже сомневается в его умственных способностях.

— Да, конечно, — кивнул Спаситель, и этого хватило, чтобы успокоить Лютера.

— Я думаю, что медсестры сказали, что мама «перевозбуждена». Но с переломом тазобедренной кости и размозженными руками сложно не перевозбудиться. Особенно если тебя считают самоубийцей, а ты ни сном ни духом!

— Не знаете, ей делали МРТ?

Не желая вновь травмировать Лютера, он не стал расшифровывать, что речь идет о магнитно-резонансной томографии, но поднес руку к голове, давая понять, что это исследование мозга.

— Мне этого не сказали. Мне вообще обычно ничего не говорят.

— У вашей мамы могло быть сотрясение мозга. Это объяснило бы, почему она не помнит, как произошел несчастный случай.

Спаситель перечислил последствия, какие может вызвать сотрясение мозга: головные боли, бессонница, кратковременная потеря памяти, проблемы с концентрацией и… изменение поведения.

— Ну да, вот именно, поведение у нее совершенно изменилось!

— Вы имеете в виду грубые слова?

— Не только. Я вам не всё сказал. Она стала злой.

— Злой?

— Приведу пример. Вчера или позавчера, точно уже не помню, мы стояли в очереди, чтобы получить посылку на почте, и она ударила тростью по ноге одну девочку. Сказала, что та ее достала. После аварии она ходит с тростью и пользуется ею как оружием.

Спаситель видел, что Лютер тут же пожалел о своих словах. Он считал себя настолько обязанным своей матери, что стыдился своего теперешнего к ней отношения.

— Значит, после несчастного случая поведение ее изменилось, — подвел итог Спаситель.

— Да, она даже…

Лютер колебался, лицо у него становилось все несчастнее. И он решился:

— Сегодня она мне сказала, что с моей кривой рожей нужно мешок на голову надевать. Моя мама уже не моя мама.

После этих слов в мозгу Спасителя будто что-то щелкнуло. В университете у них был преподавать который любил повторять: «Гейдж уже не Гейдж» напоминая о знаменитом случае с Финеасом Гейджем.

В следующую минуту телефон Лютера зазвонил и очень громко.

Лютер вытащил его из кармана.

— Надо же, звонок от нашей соседки.

— Соседки?

Лютер набрал номер соседки, и Спаситель увидел как у него округлились глаза.

— Мама выкинула из окна кошку, — сказал он, поднимаясь. — Я иду. Срочно иду!

— Нет, Лютер, подождите… Мы сегодня с вами далеко продвинулись…

Спаситель хотел усадить его обратно, но это оказалось невозможно. Ковыляя со всей возможной для него скоростью, паренек поспешил на помощь то ли матери, толи кошке.

Вторую половину дня Спаситель, проводя сеансы продолжал держать в поле сознания Лютера, но у него не было ни минуты свободной, чтобы загуглить «Гейдж уже не Гейдж». За ужином Спаситель узнал, что Алиса ночует у Сельмы, и это могло означать все что угодно. Однако Спаситель перестал тревожиться за Алису. На поверку она оказалась разумной девушкой.

Ему пришлось дожидаться десяти часов вечера, чтобы Леопольдина наконец уснула у себя в кроватке, а рядом с ней уснула и ее мама, и тогда он наконец набрал на компьютере «Гейдж уже не Гейдж». И сразу напал на статью «Феномен Гейджа, или Повреждение лобной части мозга». Читая статью, не мог сдержать улыбки — до того все представлялось невероятным. Однако все это случилось на самом деле.

В Соединенных Штатах в 1848 году работает старшим мастером некий Финеас Гейдж. Это было время освоения Запада, и он работал на строительстве железной дороги. Серьезного, доброжелательного, добросовестного Финеаса любят все сотрудники. 13 сентября он становится жертвой несчастного случая: при взрыве металлический бур диаметром в три сантиметра и длиною в метр пробивает ему голову, войдя в левую скулу и выйдя в районе макушки. Финеас сидит в кабинете на стуле и, несмотря на зияющую на лице рану, способен рассказывать о произошедшем врачам, которые его осматривают. В результате единственной физической потерей стал его левый глаз. Но по прошествии некоторого времени друзья и коллеги заметили, что «Гейдж уже не Гейдж». Он стал задиристым, взрывным, грубым, «неспособным справляться со своими «животными инстинктами"», как написал один врач, его современник. Этот же врач написал, что у Гейджа повреждена лобная часть мозга, а это, по тогдашним представлениям, считалось «вместилищем души».

Профессор, читавший психологию у них на факультете, говорил, что Финеас закончил свои дни в цирке Барнум в Нью-Йорке, он стоял перед толпой зевак с буром в руках между человеком-стволом без малейшего признака рук и бородатой женщиной.

Однако в статье, которую читал Спаситель, о последующей жизни Финеаса говорилось другое после ранения он прожил еще двенадцать лет и работал кучером дилижанса в Чили. А ведь кучер дилижанса проводит со своими пассажирами не один день, а несколько недель. Гейдж не мог грубо обращаться со своими пассажирами. Завершал статью следующий вывод: «версия конца жизни Финеаса Гейджа подтверждена документально, и свидетельствует о том, что нарушения, связанные с повреждением мозга, никогда не становятся окончательными, так как мозг постоянно восстанавливается».

Спаситель выключил компьютер и улегся рядом со спящей Луизой. Несколько минут он безуспешно пытался квадратно дышать, потом схватил айфон, который положил на пол возле кровати, и стал читать статьи о восстановлении способностей у людей с мозговыми поражениями. Неужели мать Лютера снова станет однажды сама собой? А Козловский — неужели он заговорит? Что же спасает людей с такими поражениями? Время? Медицина? Или любовь сына или сиделки?

Бородатая женщина, очень похожая на Бабетту Ривьер, собралась пилить Спасителю череп, когда у него на животе завибрировал айфон. 2 часа 15 минут.

На секунду он опять провалился в сон. Экран засветился, показывая, что получено сообщение. Спаситель как будто получил буром по голове.

Алиса Рошто: «Приезжай за мной пжлст».

Второе сообщение — с точкой GPS, где в данный момент находится Алиса: около студенческого общежития в кампусе. Значит, вовсе не у Сельмы, которая по-прежнему жила с родителями. Не сосредотачиваясь на этом явном свидетельстве обмана, Спаситель, одеваясь, прикинул время и написал: «Буду через 10 минут». Как только вышел из комнаты, он позвонил Алисе, но она не ответила.

В кухне Жово опустошал банку сардин в масле.

— Еду забирать Алису после вечеринки, если вдруг Луиза будет волноваться, — бросил Спаситель на ходу и не стал терять времени, выясняя, слышал его старый легионер или нет.

На первом же красном светофоре он набрал Алису: автоответчик. На втором появилось сообщение: «ВВП. Жду у входа». ВВП на языке Рошто — «Все в порядке», этой формулой начинались 90 % посланий детей Луизе. И все же Спаситель недовольно чипнул, увидев Алису, сидящую на земле, привалившись спиной к стене. Если она снова сильно напилась, придется все-таки поговорить с Луизой. И с удовлетворением отметил, что поднялась она без усилий.

— Что-то случилось? — спросил он, когда она села в машину.

— Трамвай уже не ходит.

Спаситель про себя возмутился: ни слова извинения, недовольный вид. Может, стоит все же сказать что-нибудь вроде «Я не служу у вас шофером, мадам». Он рискнул:

— А ты не могла переночевать в общежитии?

— Чтобы меня изнасиловали?

— Тебя изнасиловали?! — чуть не крикнул Спаситель.

— Да нет, это я просто так сказала, — буркнула Алиса.

— Просто так ничего не бывает.

— Не спускай на меня собак. Альберик приставал, и очень сильно.

Спаситель соображал, чем на это ответить. Упрекнуть Алису — она его подняла с постели среди ночи? Нет. Прочитать нотацию по поводу парня, чьи намерения ей прекрасно известны? Нет.

— От Габена есть новости? — спросил он, словно как раз о нем они и говорили.

Молчание. Она, что, разозлилась? Через несколько секунд Спаситель понял, что Алиса плачет.

— Знаешь, он пишет, как только есть возможность. Он получает мобильник на несколько минут в неделю.

«Все еще жив» — такое было последнее сообщение Габена Спасителю.

— Отпуска вскоре не ожидается?

Всхлип.

— Нет? — продолжал настаивать Спаситель.

— Все отпуска под… подвесили до нового приказа. Из-за ковида, — всхлипнула Алиса.

— Он что, заболел?

— Нет. Но его отделение на карантине.

Спаситель вздохнул. Что за гадость эта пандемия!

У этого разговора возникло продолжение на следующий день. В полдень за обедом во время десерта у всех сидящих за воскресным столом одновременно пискнули айфоны. Кто это пишет в семейный чат вотсапа?

— Голосовое от Габена! — воскликнул Лазарь.

Вот нежданная радость! Все жители дома на улице Мюрлен замерли возле телефона Лазаря, который поставил его на громкую связь.

«Привет, парни! — раздался знакомый голос. — Говорю с вами из казармы, тут у нас вся часть сидит на карантине. Не паникуйте. У меня симптомов нет. Пока. Но в кои-то веки у меня появилось несколько минут. Ну вот. Надеюсь, что вы все здоровы… Здесь всё путем. Ну, если привыкнуть, что тебе все время дают по голове. Один капрал называет нас „соплями". Все надо принимать с юмором, иначе загнешься. Главные проблемы — с удобствами. На душ несколько минут и выбираешь, что мыть. Целую неделю не знал, какого настоящего цвета у меня ноги. А вот на двор ходим на воздух, во флоте мне этого не хватало».

Парни громко хохотали, Алиса сидела с каменный лицом.

«История для тебя, Жово. На прошлой неделе у нас на стрельбище были разные заморочки. Нам для тренировки дали ФАМАС, им в обед сто лет. Половина вообще ни к черту. Мой зациклился на очереди, я хотел дать одиночный выстрел, а он та-та-та, та-та-та!»

— Та-та-та! — застрекотал Грегуар, водя над столом своим автоматом.

«Кевину, нашему тяжеловесу с патчами Карателя на рюкзаке, повезло еще меньше, чем мне, — продолжал Габен с воодушевлением. — ФАМАС плюнул ему прямо в рожу. Парень чуть носа не лишился. Но это еще что! Главное, что подружка его по телефону отделала! Ха-ха!»

— Но это же ужас какой-то, — пробормотала Алиса в то время, как парни веселились вместе с Габеном.

«Ну вот… Что еще? Ах да, оттопали двадцать километров с полной выкладкой. Один спальник тhb кило весит. Спальник — адище, выдерживает минус 17. А у нас-то! В общем, ночью потел, как последняя свинья. Понятное дело, если пошлют в Россию, будет другая история. Но я нацелен на теплый климат: Мали, Тимбукту. Рисковая жизнь, полные карманы».

Жово воспарил на седьмое небо, он снова был у себя в легионе.

«Ну, вот и все мои военные приключения. Сегодня я в наряде, дел на кухне по горло! Так что пока! Всех чмоки, Алису тоже!»

«Алису тоже»! Какое унижение! А она его ждет дни и ночи, она даже плакала вчера, потому что ему не дают отпуска! Луиза проследила взглядом за дочерью, когда та выходила из кухни. Она одна поняла, что переживает ее Алиса.

В это воскресенье Спаситель отключился в 22.10 с ноутбуком на животе. Луиза забрала его и, прежде чем выключить, взглянула на открытую историю поиска. Прозак. Диазепам. Сертралин. Атаракс. Одно название тревожней другого. Муж изучает их для своих пациентов или для себя? Ищет замену кофеину? Он никогда не говорит о своих трудностях… Леопольдина, отлично выспавшаяся после обеда, всеми силами давала маме понять, что ей-то спать еще рано. Луиза взяла ее из кроватки и вышла из спальни на цыпочках. На площадке она замерла — кто-то спускался по лестнице с чердака. Леопольдина вертелась на руках, стараясь выбраться на волю.

— Еще не спишь, Лео? — на площадке перед ними появилась Алиса.

— Нам пора заваривать апельсиновый цвет, — сообщила Луиза.

Алиса на лету подхватила сестренку, которая так выгнулась, что еще чуть-чуть — и полетела бы на пол.

— Приготовь ей чай, я побуду с ней у себя в комнате. И мне тоже налей чашечку. Завари «Сладкие сны», они тоже с апельсиновым цветом.

«Флердоранж», апельсиновый цвет — аромат ее детства, утешение от школьных огорчений, лекарства от осенних простуд. Когда Луиза поднялась с двумя чашками и бутылочкой с соской на подносе, Лео уже опустошила нижнюю полку шкафа своей старшей сестры. Трое бус на шее, на голове синяя пушистая шляпа; теперь она надевала адидасы в три раза больше, чем ее нога.

— У нас туг неделя моды, — сказала Алиса.

Несколько минут Леопольдина оставалась в центре внимания, помогая разговору матери и дочери. Потом Алиса уткнулась в свою чашку.

— Думаешь, я зря так привязалась к Габену?

Как ни ответь на этот вопрос, все будет плохо. Поэтому Луиза просто отзеркалила:

— А ты как думаешь, ты зря так привязалась к, Габену?

— Не хуже Спасителя, — вздохнула Алиса.

Мать с дочерью обменялись понимающей усмешкой.

— Я думаю, что постоянно ждать, как жена моряка, это… Это не жизнь, — пробормотала Алиса.

Луиза стала напевать песенку из фильма «Девушки из Рошфора», наваждение ее подростковых лет: «Моряки — плохие мужья, моряки — лучшие любовники, но ни мужа, ни любовника-моряка дома нет никогда».

У Луизы приятный голос, Алиса об этом и не догадывалась.

— Отсутствующий человек занимает слишком много места, — сказала Алиса. — Всякий раз, когда я с кем-то говорю, я представляю, что бы Габен сказал на моем месте или что бы он подумал о том, что я говорю, и я не слушаю, что мне говорят. Наверное, считают суперневежливой.

— С каких пор тебя это волнует? — поддела ее Луиза.

— Ха-ха-ха.

Лео тем временем решила отправиться в путь, сунув обе ноги в одну босоножку. Мать и дочь остановили ее одинаковым жестом, взяв рукой за пухленькие плечики.

— Вопрос в другом: когда Габен здесь, насколько он присутствует? — возобновила разговор Луиза, освободив младшую дочь от босоножки для новых приключений. — Габен неразговорчив. Рядом с молчуном быстро начинаешь чувствовать себя одинокой.

— Ты о себе или обо мне?

— Что ты имеешь в виду? — Луиза почувствовала, что краснеет.

— Спаситель тоже не Цицерон. За ужином обычно слова не скажет.

— Он… слишком занят, — заступилась за мужа Луиза. — Как многие медики с начала ковида.

Ковид внес военную лексику в область медицины: врачи сражаются с вирусом; персонал больниц «на передовой». И все медики, вернувшись с фронта домой, по вечерам молчат, не в силах говорить о том, что пережили. Это было правдой и в отношении Спасителя: на него обрушился вал страхов, порожденных пандемией, и он мужественно с ними боролся.

— И потом, с Лео у вас стало меньше времени друг для друга, — признала Алиса.

— Мне повезло, потому что Спаситель — внимательный отец, — снова встала на защиту мужа Луиза. — Действительно, если сравнивать с папой…

Фраза повисла в воздухе, но Луиза ее дополнила! про себя: «…то Спаситель, конечно, внимательнее». Так что же, она довольствуется слишком малым?

— Хорошо быть маленьким, — заговорила Алиса, усадив сестренку на колени. — Иногда я жалею о времени когда была девчонкой, забиралась к Габену в постели прижималась к нему потеснее, чтобы смотреть дурацкие мультики у него на компе. Я, наверное, и тогда была влюблена, но я этого не понимала. Когда ему мультики надоедали и он выставлял меня за двери я говорила, что он сволочь. И после голосового, которое он прислал, мне захотелось сказать ему то же самое.

Телефон Алисы завибрировал, и она, пробормотав матери «звиняюсь», стала читать сообщение, пришедшее посреди ночи.

«Алиса, приветики! Не смог записать тебе голосовое без всяких глупостей о погоде во Фрежюсе, глобальном потеплении и т. д., поэтому пишу письмо. Я сберег эту новость для тебя: мне дали увольнительную на выходные 4–5 декабря. Не знаю, как продержусь еще две недели без тебя. Я просто с ума схожу. Думаю о тебе все время, все время, все время».

— Мамочка! — выдохнула Алиса и расплакалась.

Она показала светящийся экран матери. Всего несколько слов, а они всё в ней перевернули. Она будет их перечитывать и перечитывать, а потом Габен наконец приедет. «Я думаю о тебе все время, все время, все время».

«Ну что ж, мы довольствуемся малым, — думала Луиза, обняв дочку — И постепенно превращаем маленький ручеек в поток, который уносит все наши сомнения и горести».