«Успею в самый раз, времени полно», — успокоил себя Спаситель.

Раз в неделю он забирал Грегуара из школы, и стоило на пять минут опоздать, как у малыша начиналась истерика.

Спаситель вышел из кабинета, прошел через дверь, отделявшую рабочую жизнь от домашней, споткнулся о клетку с хомяками на кухне, разбудил шумом Миу, дремавшего на веранде, и оказался в саду. Красные плети дикого винограда на заборе, последняя белая роза, осыпающая лепестки, — как не улыбнуться вкрадчивой меланхолии поздней осени? Но улыбка сползла с лица Спасителя, когда в сарайчике для инструментов ему пришлось вызволять свой велосипед из-под груды детских великов разной степени неисправности и самокатов, брошенных как придется. Калитка в конце сада выходила на аллею Пуансо, узкий проулок между каменными оградами. Спаситель вышел по нему на улицу Мюрлен и только было приготовился оседлать велосипед, как увидел перед своим домом человека. Человек стоял и внимательно рассматривал табличку:

Спаситель Сент-Ив

клинический психолог

Потом он повернулся и окликнул Спасителя:

— А правда тут живет психолог?

— Во всяком случае, так написано.

— Скажите, а он хороший психолог?

Вопрос застал Спасителя врасплох, и он всмотрелся в человека, который его задал. Это был подросток с узким лицом и темными глазами навыкате.

— Вам нужен хороший психолог? — осведомился Спаситель и двинулся дальше, так и не сев на велосипед.

Паренек заторопился за ним вприпрыжку, так ему было легче скрывать хромоту: одна нога у него была короче другой.

— Я для мамы. Знаю, нехорошо так говорить, но она меня уже достала. Я понимаю, что нехорошо, потому что я ей обязан жизнью.

Когда он говорил, будто рыболовный крючок вцеплялся ему в нижнюю губу и утягивал ее в сторону, слегка перекашивая лицо.

— Даже дважды обязан, — продолжал подросток свою замедленную пришепетывающую речь. — Врач, когда я родился, посоветовал ей не мешать мне умереть, потому как я все равно буду овощем, не смогу ни говорить, ни ходить.

— Врач не имеет права так говорить! — возмутился Спаситель.

— Конечно, — согласился подросток, похоже однако, всерьез не разделяя негодования Спасителя, — но маме-то едва шестнадцать исполнилось, вот почему он так говорил. А она отказалась. Сказала, что научит меня ходить и говорить.

При этих словах у него вырвался сдавленный смешок и он прибавил:

— Может, не совсем получилось, но все же…

— А теперь вы от своей мамы… как бы это сказать?.. Устаете.

— Я ее не виню, у нее неприятности с работой. Она работала в страховой компании, а теперь не может. Нервничает и все время повторяет: шел бы ты на…, ты мне осточертел. А с клиентами так нельзя разговаривать. Но это не ее вина…

Паренек замолк, заметив, что повторяет то, что уже говорил.

— Выгорание? — предположил Спаситель.

— Скорей всего да, выгорание. Она на меня все время кричит, а следить-то за всем приходится мне.

И он перечислил: покупки, стирка, жратва, платежки.

— И таблетки тоже. Она говорит, что приняла, а сама забывает. Мне надо все время проверять.

— Таблетки для чего?

— Чтобы засыпать вечером, просыпаться утром, от депрессии. Откуда мне знать? Врачи — они особо не объясняют, что к чему.

— Вам сколько лет?

Спаситель уже начал вникать в этот «случай», свалившийся на него посреди улицы, и забыл, что должен быть в школе вовремя, что идет пешком, а не едет на велосипеде.

— Мне семнадцать. Но при чем тут это? Я сейчас и в школу не хожу, и вообще никуда, у меня дома работы выше крыши.

Паренек первым спохватился и сказал:

— Я вам тут всю свою жизнь рассказал. Почему — сам не знаю.

— Действительно, я даже не представился. Спаситель Сент-Ив.

Спаситель ждал, что паренек воскликнет: «Так вы и есть психолог!»

Но нет, ничего подобного.

— Я Лютер. Мне пора. До свиданья.

Лютер повернулся к Спасителю спиной и торопливо захромал по тротуару. Спаситель почувствовал, что мальчик старается причинить себе боль, наказывая за то, что произнес вслух: «Моя мать меня достала».

— Ох, я же опаздываю! — опомнился Спаситель, наконец-то вскакивая на велосипед.

Когда он подъехал к школе «Гийом Аполлинер», малыши-подготовишки и первоклассники уже высыпали на улицу. Мадам Дюмейе всегда первой отпускала своих учеников, и Грегуар с маской под подбородком уже захлебывался, как утопающий. Пять минут опоздания, и он не сомневался: теперь он один на свете! Но как только он увидел возвышавшегося над мамочками Спасителя, улыбка во весь рот разогнала готовые пролиться тучи.

— Я испугался, что ты умер, — сообщил Грегуар, когда Спаситель усадил его на детское сидение.

Жизнь не постеснялась сообщить этому маленькому мальчику, что можно утром сказать маме «пока!», а в обед остаться сиротой.

— Но ты же о нас заботишься.

— Забочусь о чем?

— Чтобы были все здоровы.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что захотел сделать прививку.

Войдя в кухню, Спаситель сердито цокнул языком: ни Лазаря, ни Поля! А ведь обещали вернуться из лицея вовремя! Жово, как всегда, курит на любимой скамейке на площади Старого рынка. Луиза поехала навестить Нану, свою бывшую свекровь. Алиса болтается у кого-то из подружек-студенток. В доме ни души, если не считать Миу, который пришел потереться о ноги хозяина с ласковым мурлыканьем.

— Посидишь немного один, — сказал Спаситель Грегуару.

Дело-то самое обычное. Сколько раз Лазарь сидел один в кухне до темноты.

Грегуар, не говоря ни слова, умоляюще прижал обе руки к сердцу. Неужели уже сообразил, что взрослым не устоять перед худышкой-птенчиком, выпавшим из гнезда?

— Лазарь скоро придет, — успокоил мальчугана Спаситель. На Поля он не рассчитывал.

— А вдруг он умер?

Спаситель уже открыл было рот, чтобы сказать, что люди не мрут как мухи, но только тяжело вздохнул. Между тем пациенты уже, наверное, сидят в приемной, покашливают или притоптывают каблуками, чтобы напомнить о себе… Не раздумывая — потом Спаситель обычно сожалел о таких порывах, — он подхватил Грегуара и ринулся по коридору. Ему было не до Миу, а преданный кот, разумеется, постарался не отстать от ног хозяина.

— Ччч…! Опять! Я чуть было не грохнулся! — рявкнул Спаситель, с трудом сохранив равновесие.

Автоматически на ходу он подхватил и Миу, ногой открыл дверь в кабинет и отправил кота и мальчугана к себе под письменный стол. Пространство между тумбами было загорожено, в этом подобии домика Грегуар иногда прятался, когда приходил на сеансы со своей бабушкой.

— Сидите оба тихо! Мои пациенты не должны слышать ни звука.

От первых в очереди он надеялся избавиться минут через двадцать: первый визит — всегда всего лишь знакомство.

— Я голодный.

Действительно, ребенку пора было перекусить. Спаситель, нервничая, дернул ящик и достал батончик «баунти», который держал на пожарный случай.

— А теперь ты…

— Я хочу пить.

Стакан воды.

— Я устал. Можно мне…

Подушка.

— А теперь, — сказал Спаситель, приложив палец к губам, — вы короли тишины!

Если вдруг Грегуар завозится, всегда можно будет разыграть удивление: «А ты откуда здесь взялся?»

— Добрый день, то есть добрый вечер!

Любопытная парочка. Женщине под шестьдесят, лицо все в веснушках, мальчику лет семь или восемь, тоже весь веснушчатый. Оба держатся очень прямо, немного чопорно, может быть, стесняясь своей одежды — узковатой для бабушки, на вырост у внука. Оба сразу же натянули на нос маски сомнительной чистоты.

— Мадам Сальви? А ты, я думаю, малыш Фердинанд?

Мальчик выпрямился еще сильнее при слове «малыш».

Спаситель пригласил их сесть.

— Вы мне сказали по телефону, что меня вам порекомендовала семья Белу.

Сальви приехали из Узуэ-ле-дё-Бюрет, Белу — их соседи, а Спаситель несколько лет тому назад вылечил них собаку, впавшую в депрессию.

— Я от психологов не в восторге, но, кажется, вы хороший. И потом, наш доктор очень настаивал, — уточнила мадам Сальви.

— Вы пришли по поводу внука?

— Сына. Это мой сын.

Спаситель приготовился извиняться, но мадам Сальви его опередила.

— Я привыкла. Он у меня поздний.

— Вот и хорошо. Так в каком ты классе, Фердинанд? В первом или уже во втором?

Оказалось, что Фердинанд в шестом. А на вид никогда не скажешь, что ему уже двенадцать лет.

Мальчик в маске не произнес ни слова, смотрел в пол, никак не реагировал на промахи психолога. Пора было кончать с игрой в догадки, а то они никогда не перейдут к делу.

— Что вас беспокоит? — прямо спросил Спаситель.

— Фефе плохо спит. Он задержался в росте, и доктор прописал ему лечение. Я боюсь всяких медикаментов, но проблема с ростом не шутка. Так что мы все-таки решились. Но с тех пор он устраивает нам ночью концерты. Доктор предположил, что у него неприятности в школе. А мне кажется, что это лечение ему не на пользу… из-за этих… как они называются, Фефе? — Побочных действий.

Спаситель собрался задать вопрос своему юному пациенту, чтобы начать с ним разговор, но тут Миу стал царапаться, и оба Сальви повернули головы в сторону странных звуков.

— Извините, ничего страшного, это мой кот, — пробормотал Спаситель. — Так значит, побочные действия? Да, такое бывает в случае гормональной терапии. Но если доктор направил вас ко мне, значит предполагал, что мы можем с вами обсудить проблемы не такого узкого характера. Фердинанд, здесь ты можешь говорить о школе, о друзьях, о твоей семье…

— На разговоры-то он мастер, — вмешалась мать Фефе. — Это он сейчас молчит, а дома только его и слышишь.

Как раз эту минуту и выбрал Грегуар, чтобы повернуться и сильно стукнуться о загородку.

Все невольно вздрогнули.

— Кот! — повторил Спаситель, предоставив матери и сыну Сальви возможность вообразить себе котяру весом в двадцать пять килограммов.

Грегуар постарался мяукнуть как можно жалостнее, окончательно лишив Спасителя душевного равновесия.

— Так значит, Фефе… Фердинанд… ты начал принимать лекарства для роста… И что ты почувствовал?

— Ничего особенного, — тут же ответила за сына мадам Сальви. — Там болит, здесь покалывает. Утром челюсть свело, вечером коленки ноют. Вы что, детей не знаете? Всё годится, лишь бы пересидеть физкультуру в кабинете медсестры.

— Это побочные действия, — упрямо пробурчал Фердинанд, защищая свои коленки.

— А головы людям морочить? Или, может, это тоже побочное действие?

Мадам Сальви трудно было справиться с раздражением, но все-таки она замолчала, виновато взглянув на Спасителя.

— Да, я знаю, он ни при чем, — помолчав, сказала она. — Но ведь устаешь от всего этого.

Действительно, напористая мадам Сальви выглядела усталой. Заговорили о кошмарах, которые ночью будили Фердинанда, а заодно и всю семью.

— Ты помнишь, что тебе снится? — спросил Спаситель Фефе.

— Нет, он ничего не помнит, — сразу отрезала мать. — А если расскажет, то полную чепуху.

— Я задал вопрос Фердинанду, — суровым тоном подчеркнул Спаситель.

Мальчик помолчал, а потом еле слышно прошелестел:

— Мне как-то приснилось, что я на пляже с дедушкой, братьями и сестрами.

— А потом? — подбодрил паренька Спаситель.

— Мы играли на берегу моря, нас накрыла большая волна, мы все под водой, мы тонем. Я и дедушка хотим всех спасти, но они все синие и не дышат.

— Фефе не знал дедушку Сальви, его это очень огорчает, — сообщила мадам Сальви.

— А братья и сестры, что с ними? — поинтересовался Спаситель.

— Да их никогда у него и не было. Я хлебнула горя и с ним одним.

— Ты хотел бы иметь братьев и сестер, Фердинанд?

Спасителю очень хотелось, чтобы мадам Сальви не вмешивалась, и его вопросы звучали грубовато.

— Я тоже была единственной дочерью, — тут же отозвалась мадам Сальви. — Жизнь такая, какая есть. Живешь с тем, что имеешь, а не с тем, чего нет.

Похоже, от благих намерений, с какими мадам Сальви шла на сеанс, ничего не осталось.

— А вы бы не согласились, мадам Сальви, если бы я побеседовал с Фердинандом наедине?

Она встревоженно взглянула на сына, потом натянуто улыбнулась, но все же решила не перечить психологу.

— Конечно, разумеется. Я тут разболталась, а пришли-то мы не из-за меня. Я посижу в соседней комнате. Фефе, веди себя, пожалуйста, хорошо.

Мальчик тут же замер и перестал болтать ногами. Мадам Сальви вышла из комнаты, и Спаситель сказал:

— Можешь опустить маску, будет удобнее говорить. Ну-с, молодой человек, что тебе в жизни по душе? — Никому не нравится, когда я об этом говорю. Вам тоже не понравится.

— Понравится, не понравится — карантин отучил меня капризничать.

Фердинанд осторожно улыбнулся, набрался решимости и сказал:

— Я обожаю войну.

Под столом послышалась возня. Неужели можно найти себе товарища, чтобы поиграть в войну?! Грегуар снова боднул головой фанеру. Лицо подростка вытянулось от изумления.

— Ох уж этот кот — твердо сказал Спаситель, хотя под столом отчетливо прозвучало: «Ой-ё-ёй!» — И что ты имеешь в виду, «обожаю войну»?

Опасливо косясь на письменный стол, Фердинанд вытер влажные ладони о штаны начал неуверенным, но постепенно крепнущим голосом:

— Я… я собираю коллекцию. У меня есть дедушкины медали, я купил на блошином рынке две каски времен Первой мировой войны, одну французскую, другую немецкую. Я хотел бы стать историком и создал бы тогда музей.

— Это тот самый дедушка, с которым ты спасал детей?

— Да, он настоящий герой. Я перед ним преклоняюсь.

— Ты перед ним преклоняешься, — повторил Спаситель, заинтересовавшись.

— Он умер d тот самый день, когда я родился, как будто передал мне эстафету. Бабушка Диана, его жена жила у нас и умерла в прошлом году. Ей было сто лег! Но голова у нее была светлая. Мама сказала, что она умерла ночью, чтобы нас поберечь.

Похоже, Фердинанд придавал большое значение тому, что он слышал от окружающих его взрослых. Последняя часть сеанса была посвящена подвигам дедушки, который ростом был метр девяносто, в восемнадцать лет ушел в партизаны, а в Индокитае дослужился до полковника.

— Папа говорит, что он великий человек во всех смыслах этого слова.

Спаситель не удержался и процитировал Жюля Ренара:

— «Великие вознаграждены тем, что после их смерти люди в их смерть не верят».

— Как Майкл Джексон! — подхватил Фердинанд, который прочитал в интернете, что певец не умер, а живет себе на каком-то неведомом тропическом острове.

— Нет, я хотел сказать другое. Хотел сказать, что твои старания сохранить память о дедушке — это твой способ задержать его в мире живых.

— Как призрака? — тревожно спросил паренек.

— Как память. Он не исчезнет до тех пор, пока будет жить в тебе.

— Тесновато ему, я всего-то метр тридцать два.

Спаситель невольно улыбнулся, потому шутка получилась не только шуткой.

Фердинанду есть что рассказать, — сказал Спаситель мадам Сальви, пригласив ее снова в кабинет. — Неплохо бы нам снова встретиться.

Мадам Сальви готова была ответить, что она не в восторге от психологов, а еще меньше — от необходимости ездить в город, как вдруг Фердинанд спросил Спасителя:

— Можно я вас обниму?

Спаситель только успел подумать о дистанции, которую нужно соблюдать с пациентами, как почувствовал: его обняли две худенькие руки.

— Фефе, перестань! Ты поставил месье Сент-Ива в неловкое положение, — одернула сына мадам Сальви, почувствовав сама большую неловкость.

— Спасибо, — проговорил Фефе, исчезая в пуховике цвета хаки.

— Значит, на будущей неделе в это же время, мадам Сальви?

— Да, хорошо, договорились. Но сделайте милость, не зовите меня мадам Сальви. У нас в деревне я для всех Кату.

В руке она держала не раз надеванную маску, а в голове у нее уже крутились привычные заботы. Однако у дверей она обернулась и тепло улыбнулась Спасителю, как улыбалась у себя в деревне всем соседям, будто бы сказав ему: «Входите, мое сердце открыто, но пусть все в нем останется таким, как есть».

Спаситель вернулся в кабинет, чтобы освободить своих пленников. Убаюканные громом побед дедушки Сальви, Грегуар и Миу уснули, тесно прижавшись друг к другу под письменным столом. Спаситель уже хотел разбудить их, но тут зазвонил телефон и пришло сообщение о предыдущих звонках. Обычно Спаситель откладывал все звонки на конец дня, но на этот раз взял трубку.

— Да?

— Месье Сент-Ив… психолог?

— Лютер?

Он узнал паренька по замедленной речи, но сразу же пожалел, что назвал его по имени, лишний раз напомнив, что говорит он не так, как другие. Но Лютер искренне рассмеялся и спросил:

— Можно мне с вами встретиться? А то я всюду слышу: «Новых пациентов мы не берем».

— Вы не новый, мы недавно с вами виделись. Консультация для вас, для вашей матери или для вас обоих?

Спаситель говорил, а сам слушал возню, начавшуюся под столом.

— Моя мама, уж вы меня простите, она и вас пошлет куда подальше.

— Значит, для вас. Если вы свободны в субботу, я мог бы вас принять, скажем…

«После бутылочки для Лео и до завтрака Грегуара», — быстренько прикинул он.

— В восемь часов. Рановато, конечно, но…

— Совсем нет, я встаю в шесть. Как раз успею дать маме лекарство, сварю кофе, повидаюсь с вами и на обратном пути зайду в магазин… Отлично. Мама! Я иду! Извините! — шепнул он и повесил трубку.

Пока Спаситель разговаривал, Грегуар вылез из-под стола на четвереньках, и не прошло нескольких секунд, как он уже стоял на своих двоих посреди кухни. Лазарь успел вернуться из школы. Он терпеть не мог получать от отца нагоняи, поэтому поспешил с ходу пресечь возможные упреки.

— Сегодня не было автобуса. Почему — можешь не спрашивать, не знаю. Я шел домой пешком. А Грегуар? Где он был?

Довольно агрессивный тон Лазаря вдруг сделался подозрительным.

— Надеюсь, ты не взял его к себе в кабинет?

— Взял, — тут же сообщил Грегуар. — Я сидел под столом.

Лазарь изобразил величайшее изумление.

— Папа! А профессиональная тайна…

— Ах, тебя это беспокоит? — насмешливо осведомился Спаситель. — А кто в таком же возрасте подслушивал у меня под дверью?

— Ты о чем?

Воскрешать дела давно минувших дней — только этого еще не хватало!

— Никто из нас не совершенен, — заключил Спаситель и оставил сына наедине с далекими воспоминаниями[1].

Последняя консультация. Спасителю не понадобилось открывать дверь в приемную, приглашая пациента. Пациент ждал его у своего монитора. Он работал с этим старичком семидесяти четырех лет с начала пандемии, потому что у него нарушился сон.

— Ну, что, месье Бурелье, вы сделали третью прививку?

Месье Бурелье был фанатом вакцины «Пфайзер». В Орлеане он был одним из первых, кто вакцинировался, и в местных новостях по телевизору показали, как он гордо закатывает рукав рубашки. Теперь он хота усилить действие прививки и при первой возможности снова на нее записался.

— Завтра. Но я волнуюсь, это опасно.

— Почему? — удивился Спаситель, подумав, что месье Бурелье переметнулся к антиваксерам.

— Придется ехать на пункт вакцинации, а там будут люди.

Слово «люди» он произнес с неподдельным ужасом.

— Будут впервые вакцинированные или не вакцинированные вообще, — прибавил он.

— Да, будут, но они будут в масках и…

— Они будут браться за ручки дверей! Понимаете, доктор, люди не прилагают никаких усилий. Лично я никуда теперь не хожу, я не целую свою жену, потому что она ходит по магазинам, я не вижусь с внуками. Я прилагаю много усилий. В Австрии собираются запретить непривитым выходить из дома. Хорошо бы запретить и во Франции.

— Это что-то для вас изменит? Вы же все равно не выходите.

Старичок еще больше съежился в своем кресле. Было время, когда вокруг существовала жизнь. Когда он спокойно ходил по улицам.

— В Израиле, — проговорил он голосом умирающего, — говорят о четвертой вакцинации.

— Надеюсь, вы не будете потчевать себя «Пфайзером» до конца ваших дней? — попробовал образумить старичка психолог.

Ковид-19 послужил причиной множества самых разнообразных патологий, и рабочий день психолога очень удлинился.

Семья Спасителя уже ужинала, когда он наконец получил возможность закрыть кабинет. Уже в коридоре он услышал смех на кухне. Еще не открыл дверь, а мысленно уже увидел свое семейство за столом. Во главе стола Луиза, слева Поль, потом Лазарь, Грегуар, одним словом, парни. А справа от Луизы — Жово, Алиса и один пустой стул. Его. Спаситель открыл дверь и вошел. Поправочка: пустых стульев было два.

— У всех все ок? — спросил он с преувеличенной веселостью, зная, что огорчает Луизу постоянными опозданиями.

— Он хочет быть вегетарианцем, как я, — объявил Лазарь, показав на своего соседа Грегуара.

— Он такого не говорил, — возразил Поль. — Он только попробовал твоей фигни.

Лазарь не принимал участия в общем ужине. По воскресеньям он готовил себе на всю неделю вегетарианские блюда и каждый день доставал из холодильника или морозилки что-то свое.

— И как тебе? — спросил Спаситель у малыша, с наслаждением отправляя в рот кусок аппетитной свиной отбивной.

— С виду похоже на какашку, — задумчиво сказал Грегуар, показывая на чечевичную кашицу с имбирем и кумином, — а на вкус можно есть и там нет убитых животных. И еще я всех предупреждаю, в сливной бачок я положил камни.

Логическая связь в сообщениях Грегуара редко лежала на поверхности.

— И зачем ты их туда положил? — удивилась Луиза.

— Так сказала учительница. Чтобы экономить воду.

Мадам Дюмейе объяснила приготовишкам и первоклассникам, что камень в сливном бачке уменьшает объем воды, которую спускаешь. Спаситель собрался поделиться своим мнением по поводу вмешательства мадам Дюмейе в их домашние дела вплоть до туалета, но Лазарь его опередил.

— Ты молодец, — похвалил он Грегуара. — Я тебя научу еще одной хитрости. Когда принимаешь душ и сначала идет холодная вода, подставляй ведро, а потом лей в унитаз воду из него, а не из бачка.

Спаситель на секунду застыл, страдальчески прикрыв глаза. С Лазарем надо было следить за каждым своим словом, и это немного напрягало.

— А что мы можем сделать для полярных медведей? — спросил Грегуар, глядя на Лазаря и ожидая от него подсказки.

Лазарь заморгал, он был в затруднении, а Грегуар продолжил:

— Учительница сказала, что белым медведям не хватает снега и они едят отбросы. А Мойра заплакала, потому что медвежата худеют и умирают. Я бы хотел, чтобы лучше убили людей, тогда бы нашей планете никто не вредил, льды бы восстановились.

— И некому было бы об этом узнать, — заметил Спаситель.

— Было бы. Медведям.

— Из белых медведей — светлая колбаса, из бурых медведей — темная колбаса, — прозвучал замогильный голос.

Вмешательство Жово в застольную беседу всегда было неожиданностью. Но все привыкли к его сольным выступлениям.

— Верно замечено.

— Ты прав, Жово.

Луиза вдруг произнесла «шшш», подняв палец вверх. Все прислушались. С верха холодильника слышалось негромкое мяуканье. Но мяукал не Миу, а бэбифон.

— Иду! — сказал Спаситель, отодвигая стул.

— Погоди, погоди, — остановила его Луиза, не опуская палец и надеясь на ложную тревогу.

Но мяуканье стало громче, и Спаситель выскочил из кухни. В два прыжка он поднялся на второй этаж, там в спальне мамы с папой стояла маленькая кроватка, а в ней плакала полуторагодовалая Лео.

— Что случилось? О чем горюет моя малышка?

Две ручки потянулись к папе, и через секунду они не обняли его — они в него вцепились. Лео нуждалась в физическом контакте, и ее мокрая от слез щечка прижалась к отцовской щеке.

— Манман.

— Нет, не мама. Папа.

— Манман.

— Конечно, но кроме мамы есть на свете и еще кое-кто.

Веселое «а-а-а!» приветствовало появление Лео в кухне.

— Манман.

— Вот твоя мама, получай, — пробурчал немного обиженный Спаситель.

— Да, твоя мама тут, — проворковала Луиза. — Тебе приснился плохой сон, моя девочка?

Небольшое замечание: Лео — уменьшительное, придуманное парнями, которым показалось, что Леопольдина — слишком длинное имя. Но и с коротеньким мальчишеским именем она осталась самой обворожительной на свете шоколадной девочкой с ямочками на щеках и в розовых ползунках. Всякий раз, когда Луиза брала дочку на руки, она испытывала изумление — то самое, какое почувствовала, когда акушерка положила ей на живот новорожденную, еще связанную с ней пуповиной.

— У вас девочка.

Девочка. «Чудо!» — прошептал тогда же уже Спаситель.

За это чудо Луиза дорого заплатила, потому что до этого у нее случилось два выкидыша. И это чудо, оказавшись за взрослым столом, первым делом пожелало заполучить вилку, чтобы немедленно выколоть себе глаз. Леопольдина протянула руку к вилке Поля, потому что мама далеко отодвинула свою. Протянула руку и требовательно закричала:

— Гада!

— Она сказала «гаду»? — переспросил Поль у окружающих.

— Я услышал «гадо», — отозвался Грегуар.

Гласная имела принципиальное значение. Лео произносила только два слова: «манман» и «гада». Второе слово обозначало любую вещь, какую малышка желала заполучить и какую кто-то из ее рабов должен был ей предоставить. Все с нетерпением ждали, когда же она произнесет другие звуки, и поэтому так внимательно прислушивались.

— Хорошо бы у нее появилось еще какое-нибудь словечко, — мечтательно произнес Спаситель. — Можно подумать, кроме «гада», других слов на букву «г» нет. Все примолкли, ища слова на букву «г».

— Га-га, — предложил Поль.

— Что такое га-га? — спросил Грегуар.

— Так зовут гусей, — объяснил Лазарь.

— И мы сможем играть с Лео в игру, — обрадовала Спаситель. — Гуси, гуси!

— Га-га-га! — хором отозвались парни.

— Есть хотите?

— Да-да-да! — подтвердили они со смехом, и Лео засмеялась вместе с ними.

Спаситель и Луиза переглянулись. Да-да-да, именно этого они и хотели. Этой жизни, этой семьи, этого смеха. Лео запыхтела на коленях у Луизы, всеми силами стараясь вырваться у нее из рук. Она собиралась потрясти клетку с хомяками, покататься на Миу, стукнуться об угол стола, погрохотать кастрюлями, выкидывая их с нижней полки, словом — пожить нормальной жизнью человека, который открывает для себя мир, встав на ноги полгода тому назад.

— Я поел, — объявил Лазарь.

Все по очереди назначали себя в телохранители юной авантюристки с сияющими, как черные бриллианты, глазами и невероятно хватучими ручонками. Когда наступала очередь Лазаря, Луиза знала, что она сможет спокойно поужинать. Под присмотром остальных ее детей Лео набивала синяки и шишки, могла проглотить пуговицу от штанишек или детальку «Лего». С Лазарем с ней ничего подобного не случалось, потому что Лазарь опережал малышку возле клетки, полок и стола, оберегая ее и ударяясь сам. За нее он готов был в огонь и в воду. Но в этот вечер он ее всего-навсего спас от укуса морской свинки и лапы недовольного Миу. Потом Лазарь взял сестренку на руки, повернув мордашкой к сидящим за столом.

— Гада! — потребовала Лео, протянув ручку к маме. — Хочешь к маме? — спросила Луиза, решив, что дочке уже через пять минут не хватает мамы.

Но девочка откинулась назад, крепко наподдав головенкой брату в челюсть.

— Манман, — объявила она, прижавшись к нему.

— Вот оно что! — воскликнул Спаситель с видом человека, на которого снизошло озарение. — Лео всех называет мамой. Всех, кого любит.

— Не думаю, — тут же возразила Луиза. — Лео! Где твоя мама? Покажи, где мама, Лео?

Лео задумчиво уставилась на Луизу, потом поднесла пальчик к носу.

— Нет, ты отвечаешь, где твой носик, — поправил ее Грегуар.

Тут же посыпались вопросы, ответы на которые позволяют умиленным родителям считать свое ненаглядное детище ну просто гениальным! — Покажи, где ротик! Покажи волосики!

Леопольдина тыкала пальцем куда придется, сил довольной улыбкой.

— Она что, идиотка? — спросил Поль.

— Не смей так говорить, — тут же повысила голос Луиза.

— Успокойся, я же ей не в обиду.

Но Спаситель насторожился. Луиза среагировала болезненно. Она что, беспокоится из-за того, что дочь не говорит? Он встал, освободил Лазаря от его не слишком тяжелой ноши, покачал немного Лео на руках, чтобы она посидела несколько секунд спокойно, испросил мягким тоном, каким спрашивают: где наш подбородочек? — но не про подбородочек, а про Алису.

— А Алиса? Где наша Алиса?

— Она ночует у Сельмы. Кажется.

Сколько же всего затаилось в этом «кажется». Парни, услышав его, невольно кашлянули, и получилось что хором.

Алисе исполнилось двадцать, и она, согласно формуле Спасителя, искала себя. В прошлом году она искала себя на юридическом факультете и, как видно, не нашла, потому что в этом году перешла на филфак и стала учить английский.

— Гараж, — произнес замогильный голос.

Все изумленно переглянулись. Жово нашел слово, похожее на «гада».

— Мы-то считаем, что он на Луне, а он следит за разговором, — сказал Спаситель Луизе уже у себя в спальне.

— Говори тише, — прошептала Луиза. Она только что уложила Леопольдину в кроватку, вплотную прижатую к их кровати. То есть, как они шутили, в «прикроватку». Спаситель не был восторге от такого размещения, но что поделать, если дом номер 12 по улице Мюрлен страдал от перенаселения? Жово вот уже пять лет квартировал на веранде. Грегуар «временно» разместился в комнате, которая когда-то считалась кабинетом Спасителя. Алиса ночевала — когда ночевала — в комнатке на чердаке, а ее брат Поль, которому стало тесно в одной спальне с Лазарем, занял комнату рядом с сестрой, именуемую по-прежнему «комнатой Габена». Встал вопрос: куда поместить младенца?

— С нами, — сказала Луиза незадолго до родов. — «Прикроватка» снижает риск младенческой смерти на пятьдесят процентов. Мы поставим кроватку с моей стороны.

Не видя другого выхода, Спаситель согласился. Но он был знаком с трудами Фрейда и не хотел, чтобы дочь была травмирована «первичной сценой», если она вдруг не вовремя проснется. Отныне Спаситель и Луиза всегда были настороже, готовые услышать «гада» Леопольдины из глубины «прикроватки» в самый неподходящий момент.

— Умираю, хочу спать, — сказала Луиза и заснула, едва коснувшись головой подушки.

А вот у Спасителя всегда были проблемы со сном. Недавно он задумался: не в том ли дело, что он каждый день выпивает по литру крепкого кофе? Он долго отгонял от себя эту мысль, потому что не мог обходиться без кофеина. Без чашки кофе он не мог окончательно проснуться и начать работать со своими пациентами в восемь часов утра. Но не стало ли это зависимостью? Он раздумывал над этим вопросом в час ночи и вдруг услышал тихенькое «манман» из «прикроватки».

Он чертыхнулся про себя и вылез из-под одеяла.

Для подобных аварийных случаев все было предусмотрено: халат в ногах кровати, айфон с фонариком на тумбочке, ночная бутылочка в термосе. Спасителю даже не пришлось наклоняться к Леопольдине — она уже сидела в кроватке и смотрела большими круглыми глазами, готовая начать игру.

— Нет, нет, нет, — замотал головой Спаситель, стараясь говорить строго.

Секунду спустя его обвил маленький боа-констриктор.

— Манман, сказала Лео, подтверждая предположение Спасителя, что так называется всё, с чем она в дружбе.

— Сейчас ночь, котеночек, ночью бай-бай.

Спаситель шептал на ушко дочери своим самым завораживающим голосом и прошептал даже стихи, которые ему припомнились:

— «Подруга, слышишь ли, как шествует к нам ночь?»[2]

И вдруг действительно он услышал на первом этаже какой-то глухой шум. Кто-то, кажется, поскользнулся на лестнице. Наверно, Жово.

— Чёо-о-орт…

Спаситель выскользнул из спальни с Лео на руках и бутылочкой. Он зажег на лестнице свет и… увидел Алису. Она сидела на ступеньке и терла коленку.

— Вечно о них спотыкаешься… — бормотала она, косясь на внушительные кроссовки Поля.

— Алиса? Разве ты не ночуешь у Сельмы?

Лео, видя, что внимание отца переключилось, вцепилась ему в ухо, призывая к порядку.

— Тише, котенок, тише, я тут, — прошептал счастливый отец, морщась от боли, и помог Алисе встать.

Алиса, опираясь на его руку, захромала, пошатываясь, к кухне, хотела зажечь свет, но выключатель какого-то хрена передвинули, и она устало плюхнулась на стул, постаравшись все же улыбнуться Спасителю.

— Да там одни придурки собрались, вот я и слиняла.

— Какие еще придурки? — не понял Спаситель, которому было сказано, что Алиса и Сельма готовятся к зачету.

Из сбивчивых объяснений Алисы стало ясно, что она в самом деле отправилась к Сельме, но там ее поджидали не занятия, а вечеринка с текилой.

— Подстава, — пожаловалась Алиса — Я же хотела позаниматься…

Сама она пришла в спортивном костюме — как привыкла! сидя на карантине, — а там компания, человек пятнадцать парней-юристов, кто одет, словно собрала на мессу в церковь, а кто — словно повеселиться в ночном баре.

Спаситель налил Алисе стакан воды и присел рядом на табуретку, собираясь дать Лео бутылочку. Алиса тоже нехило приложилась к бутылочке текилы. Обычно она вела себя очень сдержанно, но сейчас, рассказывая о вечеринке, размахивала во все стороны руками, как будто они наконец-то вырвались на волю.

— Парни-юристы это… жесть. Один чувак… из группы Сельмы… зовут Альбан. Не, не… Альберик. Как встретит меня, говорит приятное, а потом р-раз — и гадость Говорит: «Пуловер классный! А бахрома ни к чему». Говорит: «Помада шик! Жаль, тебе не к лицу». А тут посмотрел и говорит: «Мне нравятся девушки без затей, с ними проще». Видок-то у меня был, прямо скажем, не шикарный.

— Да, да, есть такая тактика ухаживания, — подхватил Спаситель. — Называется подкол. Делают девушке комплимент и тут же ее принижают, подрывают самооценку.

Сам Спаситель всеми силами тоже старался сохранить естественный тон, делая вид, что не замечает, с каким трудом Алиса выговаривает слова. А ей, несмотря на это, очень хотелось поговорить.

— А я-то, дура дурой, его слушаю, а он мне: я тебя провожу, погоди минутку, счас сыграю в бирпонг и…

— Бирпонг? — переспросил Спаситель. Он никогда не упускал случая расширить свои познания относительно молодежных развлечений.

Игра, как оказалось, состояла в том, чтобы попасть шариком от пинг-понга в кружку противника. Кто проиграл, тот выпивает пиво.

— Я ждала час, вернулась одна. И шла пешком, он же нарезался, куда ему на скутере…

— Гада-а-а! — возмутилась Лео, но скорее не из-за испорченного вечера Алисы, а из-за того, что смесь в бутылочке кончилась.

Спаситель налил Лео вторую бутылочку и заварил Алисе травяной чай «Сладкие сны». Нужно было убаюкать маленькую, уложить в постель большую и при этом не разбудить Луизу. Он не горел желанием услышать, что скажет Луиза, увидев свою дочь в таком состоянии. А Алиса никак не могла остановиться, перечисляя несовершенства особей мужского пола. Прикрыв глаза, подперев рукой щеку, она бормотала:

— Я тебе говорю, в английском они полнейший ноль. Только и знают, что жаловаться: «Бла, бла, бла, слишком много задают, только зря время теряем, диплом с английским — для тех, кто себе ничего получше не нашел!»

— Так-так-так, — повторял Спаситель, показывая рукой, что надо говорить шепотом.

— Зато в спортзале они короли. «Протеин в каком веде употребляешь? А фитнес-блог? На какой подписан?» Застрелиться можно!

Алиса говорила все плаксивее и жалостливее, а Лео тем временем расправилась со второй бутылочкой. И эта вторая бутылочка, точно так же, как партия в бирпонг, была не самой лучшей идеей. Лео внезапно сказала совершенно новое слово, и слово это было «буп», после чего ее вырвало фонтаном на ползунки и папину пижаму.

— Ах ты… Подожди, посиди, Алиса, допивай чай. Я сейчас переодену Лео…

— Почему я всегда должна ждать? Жди! Жди! Почему я? — горестно вопросила Алиса, уронив голову на кухонный стол.

— Что значит — ты всегда должна ждать? Чего ждать? — принялся задавать вопросы Спаситель, повинуясь се ей профессиональной привычке и расстегивая на Лео ползунки.

— Всего! Чтобы кончились лекции! Чтобы парень меня проводил домой! Чтобы наконец началась жизнь! Чтобы Габен вернулся!

Габен в сентябре перешел в сухопутные войска и до сих пор еще не был в отпуске. Последняя фраза вылетела у Алисы невольно, и она резко выпрямилась.

— Надо смыть краску перед сном!

Неважно, в каком она была состоянии, — советы дерматолога оставались священными заповедями. «Не ложись спать, пока не намажешь лицо ночным кремом!» Алиса поднялась на ноги и сделала шаг к лестнице. Если она так будет топать, разбудит весь дом. Лео тоже решила всерьез поскандалить.

— Сучья кровь! — Жово появился на кухне полностью одетый. — Ни минуты не дадут в тишине подумать!

Раньше четырех часов утра он спать не ложился. Спаситель передал ему Леопольдину, проговорив волшебное заклинание:

— Только бы Луиза не проснулась.

Потом подхватил Алису, которая упорно искала перила слева от себя, тогда как они находились справа. Она позволила довести себя до ванной на втором этаже и вцепилась в раковину.

— Щас посмотрю на себя в зеркало, — забормотала она, — и про… Я про…трезвею. Щас… увидишь. На вечеринке иду в туалет, смотрю в зеркало и говорю: «Алиса, ты набралась». И помогает. Вот еще… Есть тест…

Алиса хотела приподнять левую ногу, чтобы ее под коленку правой рукой.

— Погоди, Алиса, не стоит, — остановил ее Спаситель — Это такой тест — узнать, ты бухой или нет, — упорствовала Алиса.

Она попыталась коснуться пальцем кончика носа, но попала себе в глаз, потеряла равновесие и чуть было не упала, но ухватилась за край ванны.

— Хорошо, я бухая, — признала она и опустилась на пол.

Все эти пьяные речи Спаситель знал наизусть, но ему хотелось знать: давно ли Алиса выпивает на вечеринках и в каких количествах?

— Что-то случилось?

Лазарь в пижаме осторожно заглянул в ванную.

— Лазарь, тебе завтра в школу, иди спать, — выговорила Алиса, сидя на полу.

— Перепила? — деловито осведомился Лазарь.

— Главное — не разбудить Луизу, — повторил свое заклинание Спаситель. — Ты бы не мог побыть с Алисой, а я тем временем…

Он не договорил, бросил заплеванную пижамную куртку в грязное, снял с сушилки чистую майку и ползунки и вернулся на цыпочках в кухню.

Лео спокойно сидела на коленях Жово, но незамедлительно включила сирену, как только увидела отца.

— Тихо, тихо, тихо, — приговаривал Спаситель, меняя ползунки. — Ну вот и порядок!

С Лео на руках и теперь уже в сопровождении Жово Спаситель вернулся в ванную. Лазарь протягивал Алисе зубную щетку, а она сидела на полу, обхватив коленки, и продолжала свою лекцию о современных мужчинах.

— Холодный душ, — изрек Жово.

— Лучше всего ей выспаться, — возразил Лазарь.

— Манман? — встревожилась Лео.

— А чего вы делаете? — заинтересовался, входя, Грегуар.

— Главное — не разбудить Луизу, — прошептал Спаситель, возвращаясь к своей навязчивой идее.

Все перешли на шепот. Спаситель повел Алису в ее комнату на чердаке, за ним последовала его свита: Лазарь, укачивая на руках сестренку, Грегуар, который боялся оставаться один, и Жово — из любопытства.

— Что за хрень тут у вас? Алиса?!

На верху лестницы их ждал сердитый Поль в трусах и майке. Всемером они поднялись на чердак и стеснились на площадке, как на танцполе в ночном клубе.

— У нас избыток мужиков, — высказала свое мнение Алиса.

«Мужики» расступились, и она вошла к себе в комнату, споткнулась об одежки на полу и плюхнулась на одеяло.

— Теперь все хорошо? — спросил Спаситель, присаживаясь на край кровати.

— Отлично, я уже в порядке. Ой, ой, погоди, погоди…

Алкоголь — он как ковид, он может и вернуться.

Алиса поставила ногу на пол, стараясь удержу кровать, которая мотала ее туда-сюда.

— Нет, нет, нет, — стонала Алиса, пытаясь удержать хотя бы голову.

Поль, понимая, чего ждать в следующую минуту, приглядел обувную коробку в темном углу комнаты и бросился за ней, чтобы принести сестре. Поздно. Все досталось чистенькой майке Спасителя.

— Уффф… Вот теперь мне полегчало, — простонала Алиса, снова откинувшись на подушку.

К великому удивлению пяти парней, она сумела проговорить «спасибо, Спаситель» и только после этого отрубилась.

— Ну вот, все не так страшно, — внес свою лепту в разговор Грегуар.

Всех срочно отправили по кроватям. Поля — в комнату напротив. Лазаря и Грегуара — в спальню на втором этаже, Жово — на веранду. Спаситель засунул вторую майку в бак с грязным бельем, а Леопольдину — в ее «прикроватку». Луиза дышала глубоко и ровно. Дыхание у нее изменилось только, когда муж улегся рядом с ней.

— Как Лео?.. — пробормотала Луиза, не забывая и во сне, что она мать семейства.

— Спит.

* * *

— Охохохо!

Нет, это не утренняя жалоба перебравшей накануне Алисы. Так начинала утро мадам Дюмейе, поднимаясь с постели. «Почему я все работаю?» Этот вопрос она задавала себе по крайней мере раз в неделю. Все вокруг твердили ей:

— Кристина! Хватит! Ты же так устаешь! И еще эта маска целый день!

Маска! Одна мысль о маске… Но ведь все дети тоже в масках, даже самые маленькие, шестилетки. Может, из солидарности с ними она снова пришла в школу первого сентября? Или чтобы, не сидеть у себя в квартире, где ей все виделся ее муж, который так долго здесь болел, а потом умер? Да нет, вообще-то ее очень вдохновил разговор с молодой коллегой, работавшей в детском саду.

— Мне хочется научить их любить природу, — сказала она о своих подопечных, — И я устроила учебный огород в садике, где мы гуляем. Мы ели наши собственные помидоры черри.

Мадам Дюмейе тоже считала необходимым пробудить в новом поколении экологическую сознательность. Даже в те дни, когда ей приходилось растирать поутру поясницу, она верила, что образование — это спасение человечества.

— Охохох!

И опять спасибо коллеге-вдохновительнице — каждое утро в классе мадам Дюмейе доставала спрей из лесного яблока и вербены и прыскала им, проходя по ряду, над головами учеников. Инструкция обещал, что «спрей возвращает спокойствие в минуты повышенной активности». Но сейчас, в серый ноябрьский день, лучше бы иметь спрей для воскрешения мертвых, потому что половина класса пребывала в коме. Учеников вообще-то было немного: шесть подготовишек и двенадцать первоклассников. И все-таки даже после трех месяцев учебы мадам Дюмейе немного путалась в их именах, потому что в подготовительном классе у нее были Джейсон, Каис (мальчик), Каликст (девочка), Лу-Наэ, Мойра и Тиффани, а в первом классе — Энора, Илона, Луана, Лилиан (мальчик), Мальвина, Марвен, Маро, Моро (Маро с а, Моро с О, обе девочки), Грегуар, Долгождан (так родители назвали сына, который родился у них пятым после четырех девочек), Максин (девочка) и Селест (мальчик).

Хорошо, что у мадам Дюмейе все же находились силы встряхивать свои подопечных, что она и делала.

— Итак, подготовительный класс просыпается! А вы, первоклассники, чем таким занимались вчера вечером, что сегодня у вас глаза не открываются?

Мадам Дюмейе попрыскала и себя успокоительным спреем и предложила детям сеанс релаксации на фоне птичьего щебета — Маро-а и Моро-о тут же снова задремали.

На прошлой неделе учительница проверяла познания своих учеников по части экологии. На вопрос «Что такое загрязнение?» она получила следующие ответы: «Это собачьи какашки», «Это когда песком бросаешься», «Это коронавирус».

Коллега из детского сада позволила себе ее покритиковать.

— Ну что вы, Кристина! Они слишком маленькие для отвлеченных понятий. Расскажите им о животных на грани исчезновения.

Кристина так и поступила: вчера она рассказала им о несчастных полярных медведях, и их безотрадная судьба лишила Мойру покоя на весь оставшийся день.

Однако сегодня мадам Дюмейе все же намеревалась продолжить свою экологическую программу и на последнем уроке рассказала о реках и океанах, страдающих от загрязнения пластиком и пестицидами, о тревожном молчании моря и о том, что нужно экономить туалетную бумагу.

— Учительница! Мойра плачет, — сообщил Грегуар, с беспокойством глядя на соседку по парте в странной шапочке на голове и с большими глазами, полными слез.

— Что случилось, Мойра? — спросила мадам Дюмейе.

— Мне жалко черепах, не хочу, чтобы они задыхались в пластиковых пакетах.

На закате серого ноябрьского дня учительница оглядела сидящих перед ней детишек. На нее были устремлены полные упрека глаза, готовые расплакаться.

После занятий учительница увидела водворен дам Сент-Ив, которая пришла за Грегуаром, и подумала, что, возможно, ей стоило бы возобновить сеансы со Спасителем. Педагогу очень бы хотелось узнать у психолога: каким образом рассказать детям о состоянии нашей планеты, но так, чтобы их не травмировать?

А у Спасителя в это время сидела в кабинете другая учительница.

— Я устала. В девять вечера у меня одна мысль: в койку и отключиться. Да собственно, в Орлеане и делать больше нечего. Я знаю полно народу, я имею в виду молодежь, и они все напуганы ковидом до чертиков, из дома носа не высовывают.

Ариана преподавала биологию. В свои 29 она выглядела на 18 и говорила как ее ученики. «Я теряю французский», — жаловалась она. Она стала ходить к психологу потому, что после пяти лет преподавания в школе стала подумывать, не уволиться ли ей.

— Во-первых, платят гроши, стыдно даже сказать сколько. Оплатишь счета, и останется на билет в кино. Седрик, мой приятель, в школе едва ковырялся, даже выпускные не сдал. А теперь замутил свой стартап и плевать хотел на аттестат. В последний раз в ресторане он за меня платил.

Во-вторых, коллеги задолбали своими разговорами. Вы бы их послушали, уши вянут. Все теперь специалисты по всем болезням, сравнивают анксиолитики с бета-блокаторами. Нравится? Всех бы отправила к психотерапевту!

Ну и ученики…

Вообще-то ученики — не самое страшное, — начала она довольно бодро. — Они славные… Хотя не все, конечно. Есть такие, что выкинула бы в окно. Главная проблема в том, что учитель биологии на потоке, по три сотни учеников за неделю. Получается, что я их даже не знаю. Идут, идут… Вдобавок мне всучили часы в приоритетном классе[3]. А там половина детей читать не умеет.

В этот вторник Ариана сидела в уголке дивана, опустив плечи, зажав коленями руки, с крайне подавленным видом.

— У вас там кофе? — спросила она, уставившись молящим взглядом на кофемашину.

— Хотите? — предложил Спаситель и встал.

Он как раз в это утро начал лечиться от кофейной зависимости и проглотил кружку цикория. Поэтому не отказал себе в удовольствии насладиться, хоть и сквозь маску, кофейным ароматом, прежде чем подать чашку пациентке. Она осторожно приподняла маску на резинках, и Спаситель увидел другую маску — прямо на ее коже.

— Да, ковид дал возможность не показывать такое ученикам. Но под маской кожа потеет, и от этого ей не легче.

«Такое» — это было акне, пламенеют у Арианы на скулах и на крыльях носа. Она поднесла чашку к губам, рука у нее слегка дрожала. Сделав два глотка, она облегченно вздохнула и спросила:

— Что же мне вам рассказать?

Ей хотелось подыскать что-нибудь интересное. Она продолжала чувствовать себя учительницей в классе. Но не читать же здесь лекцию о вулканах!

— Ах да, вспомнила! — воскликнула она, неожидан оживившись. — На днях я работала с КБ!

Она дала Спасителю некоторое время на то, включиться и откликнуться на ее слова, так как, даже, в это утро он включался не без усилия.

— КБ? Что-то я такого не знаю.

— КБ значит класс безнадежных. Это отстойный четвертый класс. В нем собраны безнадежно отстающие ребята, которым дадут только справку за начальную школу. Еще мы называем его ДПВ — даром потраченное время. Да, такой у нас, у преподавателей, юмор.

— Так-так-так.

— Так-так-так, — повторила Ариана. — Нелепо разговаривать с человеком, который никогда не скажет, что он думает. А когда он еще и в маске, кажется, что рассуждаешь сама с собой.

Спаситель, ни секунды не колеблясь, снял маску. Небольшая бородка, черточка усов и легкая улыбка. Интуиция не подвела Ариану — психолог был красивым молодым мужчиной. Акне вспыхнуло чуть ярче, и Ариана благоразумно натянула на себя свою маску.

— И что же с этими безнадежными? — спросил Спаситель своим самым бархатным голосом.

— То, что я и предполагала. В программе четвертого класса — теория эволюции и сексуальное воспитание, а в классе сплошные креационисты и тэпээсы.

Спаситель знал, во что верят креационисты — Господь Бог сотворил землю и небо за шесть дней, а вот…

— Кто такие тэпээсы?

— Только после свадьбы, — расшифровала Ариана. — Мне Самира объяснила. Так что курс заранее обречен на провал. На первый урок я пригласила Марко, своего приятеля, он закончил медицинский. Мужчина все же…

Фраза повисла в воздухе.

— И как прошел урок?

— Пожалуй, даже неплохо. Марко спросил: «Сексуальность — что это для вас такое?»

Ребята переиначили его вопрос и стали отвечать: «Дома это табу. Школа — единственное место, где об этом можно говорить». «Дома все считают это плохим. Когда по телевизору говорят о сексе, родители переключаются на другой канал». «Это не в нашей культуре, месье. Об этом узнают после замужества».

Ариана, изображая своих учеников, уже подпрыгивала на диване.

— «Нужно предохраняться», — сказала мне Самира. Марко ее спросил: «От чего именно предохраняться?»

Ариана заговорила, очевидно, голосом Самиры.

— «Мадам, о таком лучше помалкивать. Только шлюхи об этом болтают».

— Возможно, стоило бы их разделить на две группы — предположил Спаситель. — Группа девочек и группа мальчиков. В этом возрасте подростки стесняются разговаривать друг перед другом.

— Конечно. Мальчишки, пользуясь тем, что они в масках, выкрикивали грубости, издавали неприличные звуки. Кто-то крикнул: «Самира, а ты кончаешь в туалете?!» Кто — я не смогла определить.

Ариана устало вздохнула, а потом вдруг снова оживилась.

— Когда Марко ушел и мальчишки убежали, девочки столпились у моего стола. Они мне рассказали немыслимые вещи. В классе их называют «шлюхами». По их словам, «так принято, это даже не считается оскорблением». Им говорят: «Трахал твою мамашу в погребе». «Отымею тебя в задницу». Самира меня спросила: «Почему девочек оскорблять можно, а парней нельзя?» Она была вне себя.

— Скажите, а у вас не возникло ощущения, что вы делаете полезное дело?

— Полезное?

— Да, как учительница. Как взрослый человек. Вы разбиваете стену молчания. Помогаете заговорить вашим тэпээсам, вашим «безнадежным».

Спаситель не собирался открывать Ариане глаза: «Эта работа — ваше призвание» или, наоборот, «Эта работа высосет из вас все соки», — он, видя подавленность Арианы, старался внести в их общение положительные акценты.

— Я устала.

Спасителю показалось, что у него день сурка. Эту фразу произнесла уже не Ариана, ее произнесла Фредерика. Преподавательницу биологии сменила продавщица ювелирных изделий.

— Это все мой ковид.

— Вы мне сказали по телефону, что ковид у вас был полгода тому назад, разве нет?

— Да, но мой ковид — затяжной.

Фредерика напирала на слово «мой», это был ее собственный особый вирус.

— У меня тахикардия и бессонница.

— Знаете, это естественно, что молодая мама устает. К тому же вы вышли на работу.

— Я же вам сказала, всему виной мой ковид, — сердито ответила Фредерика. — Я же им болею, а не вы.

Маска скрыла улыбку Спасителя. Фредерика всегда разговаривала с психологом капризным недовольным тоном. Они общались уже много лет. Фредерика то исчезала, то появлялась снова на сеансах психотерапии на улице Мюрлен, 12 и упрекала Спасителя в неэффективности. Она искала рецепт счастья у ясновидящих, в своих прошлых жизнях, в магии викканов. Потом прибегла к последнему средству: родила ребенка. Спаситель понятия не имел, почему она вдруг снова попросила о консультации.

— Как поживает Лоуренс? — поинтересовался он.

— Прекрасно, — расцвела Фредерика. — Я учу его читать.

— Читать? — изумился Спаситель.

Юному Лоуренсу было два с половиной года.

— Он узнает буквы А, В и С!

— Неужели? — голос Спасителя немного дрогнул.

— Он очень развит для своих лет, так сказала врач-педиатр.

— Не сомневаюсь, — кивнул Спаситель, думая про свою дочь.

— Врач мне посоветовала говорить с ним об отце и не откладывать этих разговоров, — голос Фредерики зазвучал неуверенно.

— А вы что об этом думаете?

— А что я ему скажу? Что он родился… Из..

Фредерика нервничала, подыскивая подходящие слова. Спаситель пришел ей на помощь.

— Благодаря вспомогательной репродуктивной технологии и донорству спермы? Это будет слишком сложно для ребенка в два с половиной года, даже очень развитого. Но вам повезло, вы знакомы с его отцом.

Донором был мужчина лет под сорок, обаятельный, образованный. Фредерика познакомилась с ним в том самом ювелирном магазине, где работала продавщицей. Матьё Козловский. У него был бойфренд, с которым они жили вместе, но Матьё не сообщал ему о своих планах стать отцом. Фредерика и Матьё собирались вместе воспитывать ребенка и договорились о поочередном проживании. Спаситель узнал об этом, когда Фредерика пригласила к нему на сеанс Козловского.

— И что я скажу ему об отце? — спросила Фредерика, мрачнея все больше.

— Что его зовут Матьё Козловский, что он очень славный и что он его непременно увидит.

— Не увидит! Своего отца он никогда не увидит! — чуть ли не крикнула Фредерика. — Он же овощ! Так говорит мадам Бутру!

— Не понял, при чем тут мадам Бутру.

Мадам Бутру, хозяйка магазина «Чистое золото», не стремилась попасть в человеколюбцы.

— Я не то хотела сказать, — поправилась Фредерика. — Но вы же знаете, что он в коме.

Трагедия случилась, когда Фредерика была на четвертом месяце[4]. Патологически ревнивый любовник Козловского ударил его ножом. Три удара кухонного ножа не были смертельными, но Матьё упал навзничь и ударился головой о батарею. И вот с декабря 2018 года, когда скорая увезла его в больницу Флери, он так там и лежал.

— Вообще-то это не совсем уже кома, — уточнила Фредерика. — Одна сестричка из реанимации сказала мне в последний раз, что у него пассивно-реанимационное состояние. Так что я думаю, он может еще восстановиться.

— Нет, Фредерика! Пассивно-реляционное! Так называют состояние пациента, при котором почти отсутствует контакт с окружающим миром. Но «почти» не значит «совсем». Кое-какие шансы есть.

— Вы часто его навещаете? — нетерпеливо прервал психолога Фредерика.

— Нет, не часто, — признался Спаситель.

— Вот и я тоже. Можно сказать, совсем забросила, — повинилась она. — До родов я его постоянно навещала, а потом я занималась только Лоуренсом, а потом был ковид, мой, затяжной…

— На этой неделе я обязательно его навещу, — пообещал Спаситель, — и сообщу вам новости. А потом, когда вы почувствуете, что готовы, вы придете в больницу вместе с Лоуренсом и познакомите сына с отцом.

Провожая Фредерику до двери, Спаситель задумался о детях, которые родились во время пандемии, таких как Лоуренс и Леопольдина, — они не видят человеческих лиц, только глаза и маски. Ему самому в окружении масок было тяжело, можно сказать, что своих новых пациентов он не знал и, может, никогда не узнает в лицо.

— Здравствуйте, месье Жубер. Здравствуй, Аликс.

Отец и дочь. Отец где-то между сорока и пятьюдесятью, в круглых очках, которые постоянно запотевают из-за маски. Дочь в маске-респираторе, похожей на утиный нос, а над ней глаза горят гневным огнем.

— Вы пришли по рекомендации мадам Сандоз?

Мадам Сандоз работала медсестрой в школе и время от времени отправляла кого-то из учеников к месье Сент-Иву.

— Это уже перебор, так невозможно, — заговорил месье Жубер жалобно.

— Да, невозможно, я согласна, — прошипела Аликс.

— Поначалу нельзя стало ее поцеловать, а теперь она и дома не снимает маску и ест у себя в комнате.

— Она — это мадемуазель? — уточнил Спаситель.

— Я хочу перейти в другую семью, — твердо заявила мадемуазель. — В нормальную.

— У нее голова не в порядке, — сказал месье Жубер. — Она хочет обратиться в суд. Сказала школьной медсестре, что хочет в приемную семью.

— Из-за тебя я в опасности, — подала голос Аликс Из-за тебя у меня нет никакой жизни! Я не могу пойти в кино, в медиатеку, в бассейн, в кафе, в музей! Я никуда не могу пойти!

Последняя фраза была яростным воплем.

— Вот видите, видите, — месье Жубер указал на дочь, — Так вот она и разговаривает со мной и с матерью. Как будто мы злодеи какие-то.

— Согласен, — проговорил Спаситель.

— Как это вы согласны? — задохнулся под маской месье Жубер. — Вы согласны с ней?

— Тут я ничего не могу сказать, я не знаю причины вашего конфликта с дочерью.

— Они против вакцины! — выкрикнула Аликс.

— А вы, стало быть, склоняетесь в пользу вакцинирования? — спросил Спаситель, нарочито смягчая значимость конфликта.

— Но они же стоят насмерть! — выкрикнула Аликс. — А если я подцеплю ковид? И их тоже заражу, и они попадут в реанимацию? Кем я буду?

— Видите, ваша дочь беспокоится о вас, — подчеркнул Спаситель, глядя на растерявшегося месье Жубера.

— Обычно она говорит по-другому, — опомнился он. — Она говорит, что мы безответственные и подвергав других опасности…

— Да, вы препятствуете восстановлению экономики, из-за вас переполнены больницы, из-за вас мы никогда не заживем нормальной жизнью!

— Она повторяет все, что вычитала в интернете, — саркастическим тоном заявил отец и посмотрел на Спасителя.

— Ты, что ли, не повторяешь? — взвилась Аликс. — Ты повторяешь, что из-за вакцины мы через десять лет все умрем от рака, что так модифицируют наш геном, что правительство устанавливает санитарную диктатуру, что ковид произведен в лаборатории, что мы все станем китайцами!

Спаситель не мог удержаться и расхохотался, к великому изумлению обеих воюющих сторон.

— Простите, пожалуйста, — извинился он, слегка смутившись, — Это я из-за будущих китайцев. Но поздравляю вас, мадемуазель, вы обладаете большой силой убеждения… И все-таки недостаточной для того, чтобы ваши родители переменили свое мнение, и в этом проблема. Я правильно понял?

Проблему Спаситель сформулировал в нескольких коротких словах: месье и мадам Жубер отказались вакцинироваться, а их дочь считает, что они подвергают опасности и ее, и себя.

— Все мои друзья вакцинировались, — прибавила Аликс гораздо более спокойно.

— Очень сомневаюсь, — пробормотал ее отец.

— Да! Так оно и есть! — снова закричала Аликс.

Спаситель понял, что малейшее замечание чревато взрывом пороховой бочки, и предложил каждому спокойно изложить свою позицию, а другому молча выслушать.

— Иначе мне придется просить каждого из вас посидеть по очереди в приемной.

В конце концов, на этом варианте остановились, подкинули монетку, первым говорить со Спасителем выпало месье Жуберу.

— Моя жена — эрготерапевт в доме для престарелых. Она сразу сказала, что не будет вакцинироваться. Она не доверяет нашим фармацевтическим лабораториям, особенно после скандалов, какие были. Думает, то вакцина недостаточно проверена, и не хочет быть лабораторной крысой. Мы никакая не секта, но считаем, что имеем право на собственное мнение. А нас записали в граждан второго сорта, нас стали травить. Моя жена не смогла продолжать работать.

— Все это тоже могло встревожить вашу дочь.

— Да, пожалуй, — согласился месье Жубер, которому это не приходило в голову. — Но я прилично зарабатываю. Денег нам хватает. Мы ко всему приспособились. Вместо того чтобы ходить в библиотеку, стали брать книги в пункте буккроссинга на нашей улице. Купили подписку на Netflix — не надо в кино ходить. Рестораны? Люди знают, где не требуют прививочного сертификата.

— Например, в «Тупике», — подсказал Спаситель, слышавший высказывания хозяина против Макрона.

— Именно! — обрадовался месье Жубер. — А иногда я беру у кого-нибудь сертификат и хожу в боулинг в Саране. Они не помешают нам жить по-своему.

— И вы считаете, что время подтвердит вашу правоту?

— Безусловно! Хотя дело не совсем в этом. Я хочу оставаться свободным в выборе того, что считаю полезным для своего здоровья.

— Вашего и вашей дочери.

Заминка.

— Да, наша семейная жизнь от всего этого пострадала, — признал месье Жубер. — Моя мама не хочет приходить к нам. Честное слово, это слишком. Из-за какого-то гриппа!

— Ваша жена считает, что это просто грипп?

— О, я прекрасно вижу, что вы из этих, — месье Жубер недоверчиво подобрался. — Делаете вид, что сохраняете нейтралитет, но на самом деле вы на их стороне.

— Мое мнение не имеет ровно никакого значения.

— Но вы же вакцинировались!

— Да или нет, тоже не имеет никакого значения. Значение имеет одно: восстановление нормального общения с дочерью.

Спасителю не стало легче, когда месье Жубер ушел, а перед ним появилась Аликс.

— Они видятся только с невакцинированными. Не сделал прививку — молодец, сделал — пошел вон! Но я своих друзей не так выбираю! Я хочу и дальше дружить с Мириам, ходить с ней в бассейн… Мириам сделал прививку. Старье из буккроссинга пусть оставят себе — в нем полно микробов! Лично я брала книги медиатеке. Только начала читать одну серию, и — нате вам пришлось бросить. Кстати, вам бы понравилось, это про психолога.

— Так-так-так.

— Бабушка, хотя у нее всякая хроника, трижды делала прививку. Она считает, что папа подает не лучший пример. Она больше к нам не приходит. Они ссорились на моем дне рождения. На моем дне рождения! — возмущенно повторила Аликс. — Фу, у меня маска сейчас промокнет. У вас нет случайно…

Спаситель протянул ей коробку с бумажными носовыми платками.

— Сколько вам лет, Аликс? — спросил он очень ласково и уважительно.

— Четырнадцать… Да, я знаю, в шестнадцать я смогу сделать прививку даже без их согласия. Но в две тысячи двадцать четвертом нас, может быть, и на свел не будет.

— Будем держаться, Аликс. Если я вас правильно понял, вам больше всего недостает той жизни, какой вы жили раньше?

— Да-а-а! — выкрикнула Аликс.

— Но вы не надеетесь — даже если вам удастся уговорить папу или маму, а для вакцинации достаточно согласия одного из родителей, — что прививка убережет вас от болезни?

— Нет. Родители считают, что прививка опасна, что у нее множество побочных эффектов, которые от нас скрывают, и что сертификаты — это лишь средство, чтобы нас контролировать, а значит, это конец демократии.

— Выходит, у твоих родителей есть аргументы против вакцинации, и переубедить их невозможно?

— Они общаются только с теми, кто думает как они, они все там друг друга поддерживают!

— А вы говорили с ними о том, что вам плохо? Что вы чувствуете себя в изоляции?

— Они мне скажут, что мне хочется быть как все, что я веду себя как баран.

— А ваш разговор с мамой будет таким же… бесперспективным, как с отцом?

— Мама вообще отказалась сюда прийти. Отец тоже не хотел. Но я сказала, что он просто боится дискуссии на тему вакцины, вот он и пришел.

— Выходит, вы хороший стратег, Аликс.

— Что вы хотите этим сказать?

— Хочу сказать, что вы способны поставить для себя разумную цель, а не такую, как например, «я хочу в другую семью», и способны маневрировать, стараясь ее достигнуть. Так какая у вас цель?

— Я хочу быть свободной и сделать прививку.

Спаситель укоротил ответ.

— Вы хотите быть свободной. Ваши родители тоже хотят быть свободными. Мы могли бы собраться здесь вчетвером и поговорить… о свободе?

Злобный огонек в глазах Аликс погас.

— У меня есть младший брат, Октав. Ему восемь лет.

— Отлично. Мне бы очень хотелось узнать, что думает о свободе Октав.

* * *

В эту среду в доме царила удивительная тишина. Случалось, что Леопольдина после беспокойной ночи ранним утром снова засыпала. И Луиза могла урвать час или два для себя. Заботы о малышке приостановили в самом начале карьеру подростковой писательницы, но ей все-таки иногда удавалось сделать репортаж или написать очерк для газеты «Репюблик дю Сантр», в которой она не так уж давно работала. Со вчерашнего вечера в компьютере висело начало статьи и ожидало продолжения. «Неужели не знали? Да, 93 % висящей в вашем шкафу одежды вы ни разу не надели в прошлом году. Нет, вы не ошиблись, вы прочитали совершенно правильно: 93 %! Эти туфли на каблуках — случайная покупка, эту куртку — она ни к чему не подошла, зато жидка была в 30 %, эти джинсы — вы сможете их носить, только если похудеете на два килограмма…» Вдохновенное желание настроить своих читательниц на другую волну оставило Луизу. Она перечитывала последнюю фразу, когда в кухню вошел Спаситель.

— Уже за работой?

— Пользуюсь тем, что она спит.

Спаситель хотел поддержать жену и похлопал ее по плечу, хотел слегка, а получилось чувствительно. Луиза изумленно подняла на него глаза, но промолчала, наблюдая, как он задел ногой за стул и, наливая в кастрюльку молоко, стукнулся головой о вытяжку над плитой.

— Что случилось? — встревожилась она.

— Что? Да, знаешь…

Он пробурчал что-то вроде «тошнит, плохо спал, холода, ковид».

— Что значит «ковид»? — встрепенулась Луиза.

— Не знаю. Все может быть, — буркнул Спаситель, сунув голову в стенной шкаф и гремя там чашками и блюдцами.

— Немедленно тест! — крикнула Луиза, потому что ковид был для нее не пустым звуком.

Спаситель обернулся к ней с пакетом цикория в руках.

— Да нет, не в ковиде дело. Мне очень не хватает кофе.

Луиза решила, что он шутит.

— Я серьезно. Я пил по литру кофе в день. И да, психолог в ломке — это никуда не годится. Ты только взгляни на мои руки…

Спаситель вытянул руки перед собой и специально напряг их так, чтобы пальцы задрожали.

— Так бы и отправил всё к чертям собачьим! Но самое смешное, что весь этот дурдом — из-за терапевтических занятий с группой кухонных боксеров в тюрьме Саран.

Спаситель вздохнул и прибавил:

— Беру назад «собачьих чертей» и «дурдом» и делаю себе, — он уставился на пакет, — растворимый цикорий био.

— Бедняжечка ты мой, — посочувствовала мужу Луиза.

— Да. Предстоит то еще удовольствие, — согласила Спаситель и насыпал цикорий в кружку с горячим молоком.

— В тюрьму Саран тебя пристроил один из твоих бывших пациентов, — вспомнила Луиза. Она была очень внимательна и запоминала все, что говорил ей Спаситель о своей работе в редкие минуты откровенности.

— Я буду замещать их штатного психолога Мелиссу Мазурек, она тяжело заболела. Но у меня нулевой опыт. Представь себе, каково это, если двенадцать лет никакой практики вне своего кабинета.

— Конечно, ты нервничаешь, — сказала Луиза и ласково положила руку на руку мужа. — Но у тебя все получится. Ты будешь делать то, что лучше всего уме ешь, — слушать!

Спаситель вышел из кухни, а Луиза вернулась к своей статье. «Неужели не знали? Да, 93 % висящей в вашем шкафу одежды вы ни разу не надели в прошлом году». Нет, ей не работалось. Она сообразила, что очень скоро в кухню прибегут парни, начнется шум, и поспешила загуглить «задержка речевого развития у детей», а потом кликнула на видео телепередачи «Мне это интересно».

— Амели, когда стоит начинать беспокоиться из-за того, что ребенок не говорит?

Амели, улыбчивая врачиха-невролог с четкой артикуляцией, отвечает, что беспокоиться (улыбка до ушей) стоит, если ребенок в два года произносит мало слов. «У меня еще полгода», — облегченно выдохнула Луиза.

— В полтора года, — продолжала Амели, — ребенок располагает запасом от двадцати до пятидесяти слов (улыбка).

— Пятидесяти?! — Луиза содрогнулась.

Леопольдина говорила два, и то, пожалуй, к ее универсальному «гада» Французская Академия отнеслась бы еще более сдержанно, чем к местоимению «они», которым стали обозначать небинарного человека.

— В полтора года ребенок понимает простые вопросы. Например: покажи, где?

Амели улыбалась, не подозревая, что вбивает гвоздь за гвоздем в материнское сердце.

— Он подражает животным: мяу, ав-ав. (Улыбка за улыбкой.)

— Амели, когда имеет смысл обращаться к специалистам, если беспокоит речевая задержка?

— Как только забеспокоились.

Луиза не могла больше выносить улыбки этой Амели. Она нажала на видео из Квебека из серии «Я хочу знать», посвященной тревогам по поводу дислексии, дисграфии и прочих расстройств. Ну, для дисграфии Лео еще маловата, а вот дисфазия, может, уже и подходит. Посмотрим, что говорить «Википедия» о дисфазии. Так. Может быть поражением как речи, так и понимания. «Если в полтора года ребенок не произносит слов, обладающих значением, таких как „папа" или „мама“…»

— Она говорит «манман», — прошептала Луиза.

Но по мнению Спасителя, это слово обозначает кого угодно. Луиза продолжала бы терзать себя и дальше, но бэбифон призвал ее к реальности: Леопольдина проснулась и трясет свою кроватку. В ее возрасте Поль уже научился из нее выбираться… Луиза не позволяла себе сравнивать своих детей вслух, но постоянно делала это в мыслях.

— Манман! — крикнула Лео. В ее крике всегда было что-то трагическое, когда она просыпалась.

— Я здесь, мое золотко, я твоя мама, но у тебя есть и папа, и братья, и сестра…

Луиза, выговаривая слова отчетливо, не хуже Амели, взяла на руки свою девочку, у которой, вполне возможно, будет и дисфазия, и дисграфия, и дислексия, свою дорогую, свою обожаемую девочку.

Пока его жена собирала информацию в интернете, Спаситель ехал в тюрьму Саран. Он оставил удостоверение личности на пропускном пункте, опустошил карманы и прошел через детектор, а охранник осматривал в это время содержимое его рюкзачка. Пристальные взгляды охранников напомнили ему, что коллективное бессознательное не ждет высоченных темнокожих парней в тюрьме в качестве посетителей. Спаситель чувствовал себя не слишком уютно и порадовался, что пришел в белоснежной идеально выглаженной рубашке.

— Хеллоу, Спаситель!

Он обернулся и узнал Соло, молодого человека, которого по-настоящему звали Юсеф Насири и который долгое время был его пациентом. Однако психолог впервые видел Соло при исполнении служебных обязанностей в форме охранника.

— Рад тебя видеть! — воскликнул Соло, — Сколько лет, сколько зим! Ты, я смотрю, раздобрел!

Соло исполнилось тридцать, он стал отцом и прекратил лечение во время первого локдауна.

— Раздобрел? А сам-то ты? — с улыбкой переспросил Спаситель и ткнул Соло в обозначившийся животик. — Сколько уже младенцу? Пять месяцев?

— Шесть, — расплываясь в улыбке, ответил Соло. — У нас девочка, нам с Самантой везет.

Первым у него родился сын Янис, и вот недавно жена родила ему второго ребенка.

— Поздравляю. Ну, что, пошли? — спросил Спаситель и показал на закрытую дверь.

— Нет еще. Ждем Альму.

— А кто это?

— Альма? Я тебе не говорил? Тут всегда работают в паре.

— Н-нет… Ты мне ничего не сказал, — ответил Спаситель, и тон у него стал очень сдержанный.

— Да ты не беспокойся. Она индивидуальный куратор, знаток своего дела, точняк.

— Она опаздывает, — заметил Спаситель. — А сколько будет заключенных?

— Здесь их так не называют. Они стажеры, мы записали четверых. Но, кажется, приведут еще и пятого, и этот точно жесть.

— А что он сделал?

— Я не знаю, и ты его об этом не спрашивай.

Дверь в эту минуту открылась, и вошла та, кого ждали. Альма.

С набитым «истпаком» за плечами, держа в одной руке пакет «монопри» с торчащим из него проектором и в другой пачку распечаток. Распечатки она сразу же вручила Спасителю.

— Уфф, спасибо! Извините за опоздание. Сегодня с утра всё бегом!

Для бега она надела белые сникеры, ее короткие темные с легкой проседью волосы стояли торчком, словно взъерошенные ветром. Ей было точно за сорок, и она отлично выглядела в узких джинсах и приталенном пиджаке. За ее спиной Соло подмигнул Спасителю: «Говорил же, она классная». И все же черная маска, скрывавшая пол-лица Альмы, не дала возможности Спасителю полностью присоединиться к мнению Соло.

— Пойдемте, месье Сент-Ив! — И Альма двинулась вперед ускоренным шагом. — Первое занятие, вот увидите, всегда с большой нагрузкой, надо затронуть много тем. Для стажеров у нас шесть сеансов по часу, слишком мало, чтобы пробудить сознание.

Спаситель начал потеть в своей белоснежной рубашке. Во-первых, ему точно не догнать эту рвущуюся вперед Альму. А во-вторых, ему показалось, что он идет на экзамен, к которому не готов.

— Большое спасибо, что подключились с ходу и заменили Мелиссу, — поблагодарила куратор, обернувшись к Спасителю.

Уже неплохо. «С ходу» означало, что она понимает: Спаситель начинает работу второпях, без всякой подготовки.

— Вот. Это здесь, — сказала Альма и толкнула дверь.

В светлой гулкой комнате с голыми стенами и решеченным окном сидели вокруг стола четверо мужчин, а три стула словно бы ждали вошедших.

Но Соло не присутствовал на занятии, он сразу же вышел, и один стул остался незанятым.

— Всем привет, — энергично поздоровалась Альма, — Я здесь для того, чтобы проработать с вами проблему домашнего насилия.

Она подчеркнула, как важно для стажеров активно участвовать в занятиях, думать, двигаться вперед, потом сказала, что ей известно: они здесь не своей воле, — но это все, что она о них знает. Продолжая говорить, она сложила ровной стопкой распечатки, установила проектор, подготовившись к презентации. Потом сделала знак рукой Спасителю, и ему понадобилось несколько секунд на то, чтобы понять: его тоже приглашают представиться.

— Да, конечно. Я Спаситель Сент-Ив.

Белый здоровяк: «Хм, хм. Спаситель?»

— …Клинический психолог.

Спаситель знал только одно средство, годное при всех обстоятельствах. Очень простое — сказать то, что есть.

— Извините, я торможу немного. Мне не хватает кофе, пил по литру в день, теперь отвыкаю.

У Спасителя появилось чувство, что он присутствует на собрании анонимных алкоголиков. Два мужика усмехнулись, самый молоденький проговорил: «Чашечку мокко для психолога», — как будто они сидели в кафешке. Альма взяла всё в свои руки и предложила представиться всем по кругу.

— Начнем слева направо, — предложила она и внимательно посмотрела на мужчину, который уселся чуть в стороне от стола и сидел, сложив руки на пухлом животе.

— Меня зовут Микаэль, и я понятия не имею, чего мне тут делать, — пробурчал он недовольным тоном.

— Со мной тот же случай, — подхватил его молоденький сосед с пирсингом в левой брови. — Пусть мне лучше объяснят, с какой стати судья вообще влепил мне приговор. Имейте в виду, что меня в тюрягу по-настоящему не посадили.

— Как это? — не поняла Альма.

— А мне приговор смягчили, — объявил парнишка. — Послушаю вашу трепотню — и на волю. Я себе профессиональный диплом зарабатываю в мясной лавке. Меня уже наставник дожидается. Болтология ваша мне все расписание ломает.

Парнишка захлебывался, торопился, глотал слова и этим действовал своим соседям на нервы, они недоброжелательно на него косились.

— И я тут тоже одной ногой, — раздался хриплый голос.

— Представьтесь, пожалуйста, — предложила Альма.

— Меня зовут Фабрис. Если говорить по правде, тюрьма не худшее место, если у тебя на свободе больше ничегошеньки нет.

— Так-так-так, — проговорил Спаситель, у которое наконец заработала голова. — Значит, у вас больше ничего нет?

— А раньше все было. Я хорошо зарабатывал в своей авторемонтной мастерской. У меня был дом. Дом с бассейном. Я-то плавать не умею, зато ребятишки…

— У вас есть дети? — еще больше заинтересовался Спаситель, в то время как Альма осторожно старалась его остановить.

— Двое, Каролина и Габриэл, только так, ни в коем случае не Габриель, он говорит: это принципиально, потому что Габриель — женское имя. Мой сын всегда всем недоволен. А вот Каролина, хорошая девочка, она и нашла для меня студию, ну, не то чтобы даже студию, а скорее полуподвал. Подвал, если честно. А мой дом остался у жены. С бассейном. Такие вот дела.

Хриплый голос дрогнул. На глазах показались слезы, и Фабрис их вытер тыльной стороной руки. А потом ему пришлось опустить маску, чтобы высморкаться, и стало видно лицо человека лет пятидесяти, обрюзгшее, постаревшее от алкоголя и невзгод. Спасителю захотелось узнать о нем побольше, он чувствовал, что у них может быстро наладиться терапевтическое общение, но Альма спешила: они еще не закончили со знакомством, а сделать надо было еще очень много.

— А вы, месье, вы… — обратилась она к мужчине, у которого маска была серебристой под цвет его серебристых, пышных, красиво уложенных волос.

— Ролан.

— Ты хотя бы не болтун, — отметил парнишка. — Предпочитаю вежливое обращение, — отозвался мужчина. — Тем более что мы с вами не знакомы.

— А, ну я все про тебя понял, — заявил стажер из мясной лавки, — я Ильес, а ты пошел к черту.

— Тише, тише, — тут же вмешалась Альма, слегка повысив голос. — Итак, сейчас мы все вместе посмотрим несколько роликов.

Сначала на экране появилось расписание занятия по минутам. Сообщение о теме будущего курса, знакомство — 10 минут, сделано. Показ видео, помогающего разговориться, — 5 минут. Обсуждение видео — 15 минут. Задание: «словарь насилий» парами — 10 минут. Обсуждение задания в группе — 15 минут. Спаситель искал и не нашел паузы для чашки цикория.

Все начали смотреть видео и поначалу смотрели внимательно. Постановочный ролик, актеры изображают брата и сестру, приехавших в дом своего детства после смерти родителей. С печальными лицами они делятся воспоминаниями.

— А ты помнишь, как отец швырнул кофейник через рею кухню?

— К счастью, мама успела отскочить в сторону.

— Да, успела, а тогда, когда он высадил ее из машины прямо посередине шоссе? Я уже не помню, в чем она тогда провинилась.

— Не предупредила вовремя, что надо свернуть с трассы. Так что вернулись с полдороги, и отец сказал: мама виновата, что мы никуда не едем на каникулах.

Молодые люди вспоминали о своем искалеченном отцом-тираном детстве, а стажеры скрипели стульями и потихоньку ворчали за своими масками, выражая недовольство. Фильм закончился, Альма не успела и рта раскрыть, чтобы произнести традиционную фразу: «И что вы об этом думаете?», как голос подал возмущенный Микаэль.

— А зачем вы нам это показываете? — он расцепил сложенные на груди руки и ткнул в экран. — Кто это бросается в людей кофейниками? Может, дебилы? Это что же, нас с ними сравнивают? Нет, погоди, послушай, я никогда ни одну женщину пальцем не тронул! Может, окно разбил, стол опрокинул, но ударить Анжель — ни-ни, потому как если я кому отвешу оплеуху, то челюсть сверну. Нет, я ее не трогал. Она сказала полиции: «Он меня избил», — но это вранье.

— Вы жертва судебной ошибки, — высказал свое мнение благовоспитанный господин Ролан, и только натренированное ухо Спасителя уловило затаившуюся в голосе иронию.

— Это точно, — согласился Микаэль. — Они меня облапошили. Она жалобу подала и сразу с медицинским свидетельством, ее первая моя жена подучила. Спелись они. У меня уже был срок до этого, и тоже, понимаешь, ни за что.

Микаэль переводил взгляд с одного стажера на другого, ища поддержки, пока не уставился на Ильеса.

— Сплошь и рядом баба тебя на скандал провоцирует.

— Так и есть, — согласился Ильес. — Вот и моя подруга все нудила: «Посмотри на себя! Топчешься на месте, губишь свою жизнь», — ну, я и врезал ей как следует. Пусть знает: не надо мужика доставать.

— Ваша подруга сказала вам «Ты губишь свою жизнь», а вы ударили ее по лицу? — спросил Спаситель, сохраним полную невозмутимость.

— Ну, не то чтобы прямо так, — спохватился паренек, вообразив, что не слишком удачно выступил в свою защиту. — Но она меня точно очень достала. Женщин, говорят, очень долго угнетали, и теперь им охота нас угнетать в ответ.

— Еще немножко, и вы станете феминистом, — произнес Ролан.

Спаситель наблюдал, какие складываются в группе отношения: Фабрис, бывший владелец автомастерской, искал его одобрения, Микаэль и Ильес считали себя жертвами женской агрессии, Ролан, высокомерный одиночка, время от времени отпускал из-за маски фразочку-другую, подливая масла в огонь. И забавлялся спектаклем.

Альма взглянула на часы и вручила каждому стажеру распечатку и простой карандаш. Следующее задание — «словарь насилий». С целью налаживания взаимодействия между участниками она предложила им работать парами.

— У каждого из вас есть список слов и список определений, — стала объяснять задание Альма. — Вам нужно соединить карандашом слово и определение.

В тишине, которая уступила, стало слышно, как Фабрис, подперев голову руками, бубнит слово «гетеронормативность», пытаясь произнести его без запинки. Ильес мгновенно вернулся к привычной школьной практике: привалился к радиатору и стал ждать, когда работу выполнит его коллега.

Спаситель подумал про себя; похожу, он тут для декорации.

— Да таких слов и на свете нет! — возмутился Микаэль, отодвигая распечатку. — Фемицид!

Задетая за живое, Альма тут же возразила, что такое слово существует, хотя редко употребляется, и это «убийство женщины из-за того, что она женщина».

— «Андроцид» через «о», — поправил опечатку Ролан и потом нашел в распечатке еще одну.

При полном безразличии группы Альма кое-как выполнила план первого занятия.

— В следующий раз с нами будет еще один стажер, сообщила та под конец, — Сегодня он в изоляторе из-за ковида.

Спаситель услышал, как Ролан сказал вполголоса:

— Ему дали шесть лет. Вряд ли за пару оплеух.

Откуда он это узнал? Это его сокамерник?

Соло пришел после окончания сеанса и отпустил на свободу Ильеса и Фабриса, а Микаэля и Ролана развел по камерам.

Альма и Спаситель вместе направились к выходу из тюрьмы.

— Ну, что скажете? — спросила Альма.

— Очень интересно за всем наблюдать. Учусь, — скромно ответил Спаситель.

— В следующий раз я начну с теста о месте женщины в прошлом и в настоящем.

Вообще-то Спасителю показалось, что занятие больше всего походило на нудную школьную обязаловку.

— Они могут не включиться, как в случае со словарем.

И тут же пожалел, что высказал мнение, которое может быть воспринято как критика.

— Но если это у вас в программе, то разумеется… Дело в том… я, работая, привык больше слушать, чем говорить.

— Я тоже здесь для того, чтобы выслушать то, что им хочется сказать, — отозвалась Альма.

Тон ответа был ровным, но подергивание левого река говорило о раздражении.

— В следующий раз я вызову их на дискуссию: мужчины часто жалуются, что теряют свою идентичность, хотя на самом деле они потеряли власть. Вопросы будут такие: «Считаете ли вы нормой одинаковое образование для девочек и для мальчиков? И то, что девочки могут работать кем угодно, от мусорщиц до летчиц?»

Спаситель отметил, что Альма сказала «мужчины», а не «эти мужчины». Значит, ее вопросы относятся и к нему.

— Хотите, чтобы я ответил прямо сейчас? Или на следующем занятии?

— Я не тороплюсь, — усмехнулась Альма.

Оба знали, что им предстоит сотрудничать на протяжении еще пяти занятий, и очень старались не обострять отношения. Но Спаситель не мог избавиться от неприятного чувства. У себя в кабинете он привык, что он капитан. Так что же его не устраивает? Методы, какими работает Альма как психолог? Или то, что он должен подчиняться женщине?

На улице Мюрлен, войдя в кухню, Спаситель сейчас же почувствовал запах кофе. Кто еще у них в доме пьет эту отраву? Неужели Жово? Он посмотрел на чашку в раковине, на черный осадок на дне. «Чашечку мокко для психолога». Несколько секунд Спаситель стоял неподвижно, вглядываясь в кофейную гущу. Ничего не прочитал и пустил струю воды. За спиной раздался голос:

— А свет включать обязательно?

Чашка выскользнула из рук и, по счастью, не разбилась, хотя сердито загрохотала, стукнувшись о дно раковины.

— Ты не в школе?

— У моего соседа ковид, я был с ним в контакте, — ответил Лазарь и щелкнул выключателем.

Потом таким же укоризненным тоном задал следующий вопрос:

— В ванной тоже ты свет оставил?

— Я?.. Да нет… Впрочем, не знаю…

— И насчет душа. Не обязательно, чтобы вода текла целых десять минут.

— Yes, sir.

Спаситель вытянулся перед сыном по стойке смирно, но Лазаря это не остановило.

— И скажи честно, тебе непременно нужно есть мясо два раза в день?

— Я не ем мя…

— Ешь.

Спаситель прикусил щеку, чтобы не спустить целую свору собак на любимого сына.

— Ты, кажется, забыл, что должен изолироваться у себя в комнате? — спросил он сухо.

И все-таки не удержался.

— И не надо хватать меня постоянно за яйца!

Лазарь взглянул на отца с недоумением и обидой.

— Ладно, яйца забираю обратно, — пробурчал не слишком довольный собой Спаситель и пошел к двери.

На пороге ему вдруг показалось, что взгляд сына преградил ему дорогу. Он обернулся и посмотрел Лазарю в глаза.

— Извини меня, пожалуйста, — сказал он.

* * *

На следующий день Спаситель снова поднялся раньше всех, а для него ранние подъемы были мукой. Он встал так рано, что даже Миу ухом не повел. Пока Спаситель спускался по лестнице, в голове у него вдруг зазвучала песенка: «Опять это утро, и снова хандра…»

— Эх, если бы сразу не утро, а полдень, — пробормотал он себе под нос, оглядывая кухню.

В кухне ничем ни пахло, ни кофе, ни поджаренными тостами… Воспользовавшись одиночеством, Спаситель включил радио. «Опять это утро, и снова хандра…» Он не поверил собственным ушам.

— Не может такого быть!

По «Франс-интер» передавали ту самую песню Голдмана: «Опять тебе мутно, тоскливо с утра…» У Спасителя глаза защипало, в таком он был раздерганном состоянии. Цикорий вернул его на землю. Совпадение, вот и все. Это называется совпадение.

— Ну надо же! — воскликнул он, открыв дверь приемной.

Короткое восклицание вместило в себя радость, удивление, симпатию и даже что-то вроде ностальгии. Прошло три года, и вот Марго Карре снова появилась у него в кабинете.

— Почему у вас такой удивленный вид? Я сильно изменилась? Думаю, дело в стрижке.

Когда-то Марго, придавая себе уверенности, то скручивала, то раскручивала свои длинные волосы. Привычка очень раздражала ее отца. «Оставь волосы в покое! — кричал он. — Или пойди постригись!» Что ж, марго послушалась, сделала сайдкат, выбрив правую сторону головы и оставив волосы слева. И прибавила пирсинг с краю правого уха.

Марго опустила маску — высокие скулы, аристократический нос с горбинкой.

— Последнее приобретение, — торжественно произнесла она и повернула голову, чтобы засиял бриллиантик в ее левой ноздре. — А куда делась кофемашина?

Наконец Марго села.

— Я пришла по поводу своей сестры, — сказала она.

Спаситель улыбнулся — вот оно, преимущество маски. Припев был ему известен. Приходим из-за сестры — рассказываем о себе.

— У вас есть новости о Бландине? — осведомилась Марго.

— Не самые последние,

Спаситель быстренько прикинул: Бландина не приходит к нему с декабря 2018-го, и сейчас ей уже восемнадцать.

— Она по-прежнему живет у мамы.

Сестер яростно делили разведенные родители, и каждая из них сделала свой выбор. Марго жила у отца и получала от него все, что хотела. Теперь он снимал для нее студию.

— А вы по-прежнему живете на улице Бёф-Сен-Патерн? — спросил Спаситель.

Марго вздрогнула.

— Вы со мной на «вы»?

— Вы же теперь взрослая женщина.

— Ой, я как будто разом постарела.

Ей исполнился 21 год — совершеннолетие. Депрессивная мать, отец-манипулятор, сводный брат-аутист. У нее были две попытки самоубийства, была любовь, потом разрыв, были блестящие успехи в учебе, но она бросила учиться. Теперь вот уже три года она жила вместе с неким Шарифом.

— Да, я живу все в той же студии. Но думаю переселиться. Слишком тесно. Я опять учусь. Немного закисла во время карантина. Дистанционное обучение, перед глазами только экран… В общем, я теперь на юридическом.

Марго говорила о себе отстраненно, как говорила бы о дальнем знакомом.

— Но я пришла не за этим, — она не уточнила, что имела в виду под «этим». — Меня беспокоит сестра. Она совсем двинулась.

— Двинулась?

— Должна сказать, мать у нас слишком мягкая. Она все ей разрешает. Позволяет уходить из дома по вечерам в будние дни. А класс, между прочим, выпускной. Несколько дней назад Бландину арестовала полиция. Изумление Спасителя доставило Марго немалое удовольствие.

— За ее последнюю выходку. Она у нас, видите ли, против всего. Она антикапиталистка, антисексистка, антирасистка, антифашистка… Каждую неделю новая схватка. Вместе с ребятами-маргиналами вдвое старше нее. И все это плохо кончилось. Полиция нагрянула в сквот, где они устроили акцию против санитарных ограничений, и Бландина провела сутки в камере.

Спасителю стало нехорошо, когда он представил себе Бландину в камере — почему-то такой, какой она была лет в 11, маленькой забавной худышкой.

— И как она справилась?

— Очень горда собой. Собирается вместе со своей подружкой сделать татуировку — что-то против полицейских, чтобы отпраздновать свое пребывание в участке.

Марго говорила, а сама смотрела на бабочку у себя на запястье — когда-то она сделала эту татуировку, чтобы скрыть след от попытки самоубийства.

— Я причиняла зло себе, и только. А Бландина заделалась экотеррористкой и повторяет бред каких-то уродов из «Твиттера», с которыми даже не знакома. Начиналось все невинно: они лепили наклейки «Нет рекламе» на почтовых ящиках в квартале. Потом как-то ночью прокололи шины всем внедорожникам на стоянке и намалевали на машинах: «Отравители воздуха!» А это уже вандализм! Ей вот-вот восемнадцать, попадет в тюрьму, всю жизнь себе поломает.

Марго была полна возмущения и в то же время на грани слез.

— Вы говорили Бландине, что вы за нее беспокоитесь?

— Миллион раз! Она ничего не слушает, считает меня мажоркой, которая ничего кроме своих удобств не ценит. Как будто плохо жить нормальной жизнью.

— А что для вас «нормальная жизнь»? — спросил Спаситель. Ему совсем не хотелось, чтобы весь сеанс они посвятили разговорам о младшей сестре.

— Ну-у… жить, как всегда все жили. Ходить в рестораны, не боясь, что умрешь от ковида. Покупать одежду, не думая о геноциде уйгуров… Бландина говорит, что я держусь за свои мелкие привилегии.

Марго снова принялась рассуждать о Бландине.

— Я бы не хотела, чтобы она потеряла год. Я знаю, что бывает, когда бросаешь заниматься. Вернуться трудно.

— Ты не похожа на Бландину, — сказал Спаситель, сам не заметив, что перешел на «ты». — Она по-другому решает свои проблемы. Может, она нашла способ справляться со своей тревожностью?

Спаситель успокаивал Марго, а сам думал о собственном сыне. А что, если Лазарь пойдет по пути Бландины? Разобьет витрину мясного магазина или ввяжется в потасовку? Юному метису ростом под метр восемьдесят наваляют в участке по полной.

— Та-ак, — невольно вырвалось у него, когда он вошел в кухню. Словно подтверждая его опасения, Лазарь торчал там в неурочное время. Правда, он кормил Леопольдину, сидевшую на высоком стульчике.

— Я же контактный, — напомнил Лазарь в свое оправдание. — Утренний тест отрицательный.

— Тем лучше… А Луиза где?

— Пошла за покупками. Я же дома.

Спаситель, держа руки за спиной и храня осторожное молчание, подошел к своим детям. Лео при приближении маленькой ложечки закрывала глаза и открывала рот, потом она закрывала рот и открывала глаза. Спаситель, хоть и знал, что слова его не будут услышаны, все-таки сказал:

— А может, она будет есть сама?

— Держи, — тут же откликнулся Лазарь, который только и ждал возможности избавиться от маленькой ложечки.

— У меня не слишком много времени, — сказал Спаситель, усаживаясь напротив дочери. — Достань мне, пожалуйста, что-нибудь пожевать из холодильника.

Спаситель и Лео внимательно смотрели друг на друга.

— Могу тебе разогрев ризотто с грибами и мускатной тыквой.

— Звучит симпатично, — одобрил Спаситель, в первый раз слыша про «мускатную тыкву». — Ну что Леопольдина, попробуешь есть как большая?

Спаситель вложил ложку в мягкую маленькую ручку. Он сжал эту ручку, чтобы она удержала ложку и поднес ее ко рту. Лео проглотила пюре, глядя на отца большими удивленными глазами.

— Манман, — сказала она.

— Нет, это морковное пюре с кусочками ветчины.

Лазарь поставил ризотто в микроволновку и, заложив руки за спину точь-в-точь как отец, встал возле стула маленькой сестрички.

— Не хочет, — заметил он.

Отец с сыном переглянулись.

— Похоже, она лентяйка, — прибавил Лазарь.

— Или принцесса и любит, чтобы ее обслуживали.

— Гада.

— Вот видишь, держит нас за дураков.

Отец с сыном расхохотались, и Лео присоединилась к ним, уверенная в собственной неотразимости. Проглотив грибы с тыквой, как глотают касторку, Спаситель снова отправился работать. Вкусный обед ему заменили несколько минут семейного лада с детьми.

Во второй половине дня сплошные консультации по сорок пять минут с коротким перерывом в десять, и так — до половины восьмого вечера. Но и в кабинет психолога вмешалась пандемия, всюду сеявшая хаос. В половине второго зазвонил телефон.

— Так. Вы не можете прийти… Конечно, я все понижаю. Берегите себя, это главное. Да, похож на тяжелый Грипп. До следующей нед… да, да, если все обойдется.

В час сорок телефон зазвонил снова.

— Вы контактный? А вы не хотите провести сеанс через зум или скайп?.. Не умеете пользоваться? Ничего страшного… Тогда до следующей нед… да, да, если все обойдется.

И еще раз без десяти два.

— Забираете внука? Заболела учительница?.. Я вас понимаю, да, очень тяжело…

Дыра. Огромная. Ни души до половины пятого. У Спасителя запульсировала административная жилка, и он потянулся к бумагам на столе.

— Нет! Нет и нет, — тут же пробормотал он себе под нос.

Он выбрал профессию психолога не для того, чтобы корпеть над бумагами. Так. Что он может сделать полезного? Толкового? И сразу же вскочил с места. Он прекрасно знал, что необходимо сделать, и сделать фазу, не раздумывая, а то он так и не соберется. Натянуть куртку, вытащить свой велосипед из-под груды детских, открыть садовую калитку, проехать по аллее Пуансо и свернуть на улицу Мюрлен.

Прошла четверть часа, и Спаситель был у входа в больницу Флери.

Только войдя в приемную, он сообразил, что сегодня все будет совсем не так, как когда-то. Раньше, чтобы повидать Матьё Козловского в реанимации, он всегда мог рассчитывать на знакомых медсестер, Мадо и Брижит. Но теперь Козловского перевели в отделение, где лежали больные в коме. Спаситель никогда там не был, и никого не знал.

— Вы кого-то ищете?

Спасителя, бродившего по коридору, окликнула медсестра.

— Спаситель Сент-Ив. Психолог.

Он решил разыграть эту карту. Козловский был его пациентом, и он хочет его навестить. Реакция медсестры поразила его.

— Ну наконец-то! Я вас с раннего утра дожидаюсь!

— Дожидаетесь?!

— Да уж, давно пора передать вам родню кое-кого из наших больных. Я же не могу повсюду поспеть. У нас восемь человек с мозговыми травмами и пятеро хроников.

Молоденькая сестра тараторила и вела Спасителя за собой.

— Я хочу иметь возможность ухаживать за своими больными. Родственники — дополнительная нагрузка. С ними нужна особая чуткость. Надеюсь, что у вас есть опыт.

Спаситель догадался, что его приняли за кого-то другого, но молча следовал за медсестрой. Ему показалось, что она тоже антилийка, как и он. Они по дошли к коматозному отделению, тому самому, где лежал и Матьё Козловский. Спаситель запомнил его с обмотанной бинтами головой и закрытыми глазами. Это было 25 декабря, он поздравил его с Рождеством и добавил:

— Наберитесь сил там, где вы сейчас, отдохните еще к немного и возвращайтесь к нам.

С тех пор прошло три года. Матьё Козловский так и не вернулся. У Спасителя вдруг перехватило горло и больно защемило сердце. Медсестра продолжала говорить, жаловалась на санитарок, которые грубо обращаются с больными, и на родителей мадемуазель Латур, которые ссорятся у постели больной.

— Отец хочет, чтобы ее отключили от аппарата. «Из соображений гуманности». А жена кричит, что он эгоист и всегда думает только о себе…

— Извините, мадемуазель, — попытался вклиниться в ее речь Спаситель.

— Есть же такие люди, которые выясняют отношения в больничной палате около ребенка в коме, — продолжала ужасаться сестра.

— Я думаю, вы ошиблись, мадемуазель.

— Ничего я не ошиблась! Они ссорились при мне!

— Я хочу сказать, что я не тот психолог, которого вы, вероятно, ждете. Я психолог месье Козловского.

— Что?!

Молодая женщина чуть ли не вскрикнула, прижав к груди руки, Спасители спокойно повторил то, что только что сказал, я

— Я знал месье Козловского до… случившейся трагедии, — уточнил он.

Он, конечно, немного преувеличил свое «знание» месье Козловского, который когда-то провел у него в кабинете сорок пять минут.

— Надо же… Надо же… — повторяла молодая женщина. Она опустила маску — от волнения ей не хватало воздуха. — Мне надо… надо присесть.

Она пригласила Спасителя в сестринскую, и они уселись друг напротив друга за столом с двумя грязными чашками и коробкой кускового сахара.

— Его психолог… Надо же… Так вы, значит, хорошо его знаете? — спросила медсестра дрогнувшим голосом. — Извините, пожалуйста, я не представилась. Бабетта Ривьер. А вы сказали, что вас зовут…

— Спаситель Сент-Ив, клинический психолог.

— И месье Козловский был вашим пациентом?

— Ну… да…

Спаситель почувствовал себя не в своей тарелке. Похоже, Бабетта сочла его неожиданным источником информации.

— Как он себя чувствует?

Глаза Бабетты засветились.

— Лучше, — сказала она. — Когда я только пришла. нет, мне надо вам объяснить всё с самого начала. Хотите кофе?

— Да, так мило с ва… То есть нет. Большое спасибо.

На рассказ хватило десяти минут. Бабетта родилась на острове Реюньон, ей 28 лет, она устроилась на эту очень непростую работу восемь месяцев тому назад. Козловского перевели в это отделение в то же самое время, когда начала работать она. Он был в самом плачевном состоянии: изможденный, на успокоительных, дышал через аппарат. Несколько раз его сон тревожили эпилептические припадки. Родственников, которые бы за ним ухаживали, у него не было. Его судьбой не интересовался ни один человек на свете, а врачи могли только поддерживать в нем жизнь, которая едва теплилась. Но в коматозном отделении благодаря заботам персонала он стал дышать сам, и у него теперь наладился цикл сна.

— Я болею за всех своих пациентов, — сказала Бабетта. — Вот вы увидите маленькую Латур, но он, он…

Спаситель внимательно посмотрел на молодую женщину. Она была полна эмпатии. И, кто знает, возможно, даже любви? Она пыталась узнать, кто такой этот человек, как он попал в больницу, есть ли у него знакомые? Но Мадо и Брижит, которые знали Козловского по реанимации в 2018 году, уже не работали в больнице Флери. Бабетта проявила настойчивость, и ей удалось в конце концов узнать, что Козловский стал жертвой насилия в своей собственной квартире и что он работал учителем-словесником в лицее «Ги-Моке». Она провела настоящее расследование, расспросила всех его коллег.

— Они все говорили о нем с симпатией, говорили, что он образованный, воспитанный, но выяснилось, что они ничего о нем не знали. Что человек он очень закрытый.

Она пыталась уговорить двух учительниц французского языка навестить его в больнице, но они отказались, у них недостало мужества. Директор лицея дал ей адрес Козловского, он жил в собственной квартире, ее окна смотрели на деревья мирной площади Дюнуа.

— Дверь мне помог открыть слесарь, — призналась она, понизив голос.

Спаситель слушал Бабетту, удивляясь все больше и больше, но ничем не выдавал своего удивления.

— У него красиво и очень все аккуратно. Но, конечно, полно пыли.

Спаситель догадался, что Бабетта хорошенько там прибралась.

— Я смогла принести ему его личные вещи. Вы же знаете, что это важно для стимуляции, для лучшего самочувствия.

— Да, конечно! — от всей души одобрил ее действия Спаситель.

Бабетта порылась в шкафах и в ящиках, в рубашках и свитерах.

— Когда он в кресле, я одеваю его в то, во что он одевался. Он носит брендовые вещи, — прибавила она не без гордости.

Среди книг, она выбрала те, без каких преподаватель Французского, по ее мнению, не может обойтись.

— Когда у меня есть время, я ему читаю. Сейчас мы читаем «Принцессу Клевскую». Ему очень нравится.

Слушая Бабетту, можно было подумать, что речь вдет о выздоравливающем. Но Матьё Козловский по-прежнему находился в коматозном отделении, к значит, не говорил, не двигался и получал питание через зонд. Понимает ли он, что происходит вокруг? Вряд ли.

— Но вы, вы, что вы о нем знаете? — снова спросила Бабетта.

— В конечном счете очень немного, но сейчас я бы хотел побывать у него.

Спаситель мог бы сообщать молодой женщине, что месье Козловский стал отцом, что у него есть сын, но ему показалось, что Бабетта слишком чувствительна, и он решил отложить эту новость до следующего раза.

Выходя из сестринской, они столкнулись с крошечной девушкой. В форменной одежде — синих брючках и тунике — ее можно было принять за ребенка в пижаме, который сбежал из детской.

— Ой, Бабетта, я тебя ищу, чтобы поднять мадемуазель Латур.

— Хорошо, сейчас! А ты только посмотри, этот месье — месье Спаситель, он идет навещать месье Козловского, — сообщила Бабетта,

— Думаю, ты просто счастлива! — воскликнула сестра-крошка. — Ты так сожалела, что у него, бедняжки никого нет.

— Я подойду к мадемуазель Латур через две минуты. Но сначала предупрежу месье Козловского, что пришел его друг.

Спаситель стоял перед закрытой дверью и не знал, что же его ожидает в палате… На двери был приклеен бумажный цветок с восемью лепестками.

— Это полезный цветок, — объяснила Бабетта и достала ручку из нагрудного кармана туники. — На лепестках мы пишем имена посетителей, которые приходят к нашему пациенту.

Цветок Козловского был совершенно чист. Посмотрев на противоположную сторону коридора, Спаситель увидел цветок с исписанными лепестками.

— Да, мадам Адам очень повезло, — подтвердила Бабетта.

Спаситель вновь взглянул на полезный цветок Козловского и увидел на нем собственное имя, написанное большими буквами. Бабетта спрятала ручку и два раза стукнула в дверь. Войдя в палату, она нахмурилась и взяла пульт со столика на колесиках.

— Сколько раз я им говорила, чтобы не включали такие дурацкие передачи! — сказала она и выключила телевизор. — «Ангелы телереальности»! Можно подумать, что такая глупость его заинтересует!

Спаситель внимательно осмотрел палату. Две картины импрессионистов на стене, небольшая хорошо подобранная библиотека, горшок с цветком на окне. На старинном столике фотографии в рамках — мужские фотографии, только мужские. Спаситель все как-то не решался приблизиться к Матьё Козловскому, который лежал, не двигаясь, на медицинской кровати. — Месье Козловский! — уверенно окликнула его Бабетта. — Тут пришли вас навещать! Если бы он знал, что вы придете, мы бы оделись понаряднее. Скоро пригласим к вам парикмахера, месье Козловский! Уж очень быстро растут у нас волосы!

«У нас», «у него» то и дело сталкивались в устах медсестры. Материнским жестом она поправила прядь волос, упавшую Матьё на глаза, потом кончиками пальцев отодвинула маску. И повернулась к Спасителю, словно бы приглашая его полюбоваться своим подопечным.

— Ему ведь за сорок, а никогда не скажешь!

Козловский всегда был красавчиком, изящным, элегантным. Все последствия несчастного случая давно исчезли. Лицо расправилось, разгладилось, мимические морщины пропали. Спаситель вскрикнул от неожиданности и даже, пожалуй, от испуга, потому что Козловский открыл глаза, Глаза молочной, младенческой голубизны. Бабетта улыбнулась.

— Вам повезло, — сказала она Спасителю, — такое с нами иногда случается. Матьё, вы помните своего психолога?

Она поманила Спасителя рукой.

— Поговорите с ним.

У Спасителя хватало медицинских познаний, чтобы понимать: открывание глаз у больного было в чистом виде рефлекторным. И все же ему захотелось в этом убедиться вместе с Бабеттой.

— Он меня не видит.

— Кто знает, кто знает? — отозвалась она.

Спаситель наклонился, чтобы заглянуть Козловскому в глаза.

— Матьё, я Спаситель, ваш психолог. Я давно вас не навещал. Но вот я пришел. Бабетта написала мое имя на вашем полезном цветке.

Спаситель почувствовал у себя на плече руку медсестры, рука сжала его плечо, предупреждая: «Не давайте обещаний, которые не сможете выполнить».

— Я буду вас навещать, — пообещал Спаситель. — Нам нужно о многом поговорить.

Когда он выпрямился, ему показалось, что веки Козловского дрогнули и что его глаза следят за ним. По спине Спасителя побежали мурашки.

* * *

В пятницу утром мадам Дюмейе, сохранившая кое-какие привычки от методов старой школы, прикнопила к стене постер с замечательными жирафами.

— Они исчезающие? — спросила Мойра — она и сама уже почти исчезла за высоко натянутой маской и низко надвинутой шапочкой.

— Вовсе нет, наоборот, — успокоила ее учительница. — Их число значительно увеличилось, потому что на них запретили охоту. Их теперь сто семнадцать тысяч сто семьдесят три особи.

— Ура-а! — радостно загалдели ребята, мусолившие младенчестве жирафиков Софи.

— Каждый день я буду сообщать вам хорошую новость о нашей планете, и мы каждый день будем принимать какое-нибудь полезное решение, чтобы дела у нас у всех шли всё лучше и лучше. Есть какие-нибудь предложения?

Максин тут же подняла руку.

— Будем закрывать кран, когда чистим зубы.

Правило было известно с детского сада, и все же учительница собралась его одобрить, но тут увидела еще одну поднятую руку. Так, еще одно полезное решение?

— Теперь и я буду чистить зубы, — пообещал Долгождан, классный шут и постоянный возмутитель спокойствия.

Маленький клуб его фанатов приготовился к развлечению, а Грегуар оглядел своих одноклассников с большим изумлением. Неужели это все, что они могут предложить? Жизненным идеалом Грегуара был Лазарь, и он рассказал ему о множестве способов экономить воду. Грегуар поднял не только руку, он поднялся сам.

— Что с тобой, Грегуар?

— Цветы на веранде можно поливать водой из-под макарон, а салат мыть не под краном, а в тазике, вода тогда зря не потратится, и еще можно писать, когда моешься под душем, тогда не сливаешь воду лишний раз.

Энтузиазм Грегуара заразил весь класс, и все единодушно проголосовали за

1. полезное решение: писать под душем.

Луизе тоже очень хотелось получить добрую весть и с ней по-хорошему начать день. Но Спаситель оставил после себя включенным канал «Франс-интер» (и свет в ванной тоже), а ведущая беседовала у микрофона с детским психиатром Ксавье Помо. Для начала ведущая развернула жуткую статистику.

— Согласно последним исследованиям компании Ipsos, сорок два процента подростков имеют симптомы депрессии, каждого пятого угнетают черные мысли, каждый десятый помышляет о самоубийстве. Согласуются ли эти цифры с вашим профессиональным опытом, уважаемый Ксавье Помо?

— Вы можете еще прибавить к этой статистике растущую школьную фобию.

— Да, вы правы, у тридцати пяти процентов подростков посещение школы вызывает тревожное состояние.

— Причем хуже всего то, — подхватил психиатр, — что эти подростки раньше не были подвержены психической нестабильности. Они приходят и жалуются да панические атаки, но не могут понять причин своего плохого самочувствия.

От вздоха Луизы расплакался бы и камень, и, хотя она постоянно находилась в поиске новых тем и у нее уже всплыло название: «Почему нашим детям так плохо?», она выключила радио. Обилие информации не идет на пользу счастливой жизни. «Интересно, что помогает Спасителю выдерживать эту лавину?» — задумалась Луиза. И тут услышала любимый голосок.

— Манман!

Луиза подняла глаза к бэбифону, который стоял да холодильнике.

— Манман!

Голосок доносился со стороны двери в кухню. Но этого же не может быть. У Луизы галлюцинация. Или она задремала и видит сон. Леопольдина в розовых ползунках стоит в дверях и улыбается, страшно довольная своим подвигом. Она не только перелезла через загородку своей кроватки, как делал Поль в ее возрасте, но она еще задом на четвереньках спустилась вниз по лестнице. Луиза кинулась к дочке и схватила ее в свои объятия, словно она избежала смертельной опасности!

— Лео… Лео… — причитала она, прогоняя страшные видения, проносившиеся у нее перед глазами. — Ты же могла… Ты же…

Лео обожала, когда ее крепко обнимают. Она радостно смеялась и хлопала маленькими ладошками свою маму по щекам. Наверное, чтобы привести ее мысли в порядок.

Прошло полтора года с тех пор, как дочка появилась из ее собственного, Луизиного, живота, но до сих пор она оставалась для матери загадкой.

Лео начала свою жизненную карьеру на земле с некоторым опережением. Иначе говоря, появилась немного раньше срока и очень слабенькая. Луиза приготовилась недели, месяцы, годы оберегать хилый росток, которому со всех сторон будут грозить опасности. Но не успела она оглянуться, как Лео удвоила вес, у нее был зверский аппетит, она была полна жизни и обещала стать крепышкой — в отца. Луиза не поспевала за новостями, какие преподносила ей Лео. Совсем недавно возникла очередная — проблема с волосами.

Сначала у Лео на головке было несколько тонких младенческих волосинок. К пяти или шести месяцам они стали закручиваться, крайне изумив Луизу Она решила посоветоваться со Спасителем и Лазарем но те стриглись почти под ноль. В ванной комнате стоял их гель-душ — шампунь-мыло, 10 в одном, для мужчин, которым можно было также мыть унитазы и уничтожать в саду сорняки. Луиза предусмотрительно стала покупать шампунь для малышей в биомагазине. Но неделя за неделей завитки становились все круче, их все труднее становилось расчесывать, они рыли сухими, жесткими и ломкими. Как-то воскресным утром Луиза набралась храбрости и загуглила: «уход за детскими вьющимися волосами». Через час после множества сайтов и видео разных мамочек у нее появилась куча разноречивых советов, но из них становилось ясно одно: Луиза плохо ухаживает за волосами своей дочки. Тогда она прошлась по рекламным ссылкам и закупила гребень с редкими зубьями, мягкую и жесткую щетки, пульверизатор, спрей для укладки волос, увлажняющий бальзам, питательный шампунь, кондиционер для расчесывания волос, кокосовое масло и масло жожоба, не совсем понимая, в каком порядке все это использовать и где взять для Лео ангельское терпение младенцев из роликов на Ютьюбе.

Настало время экспериментов. Кокосовое масло успевало застыть в пульверизаторе. Алиса попробовала гель для укладки, и он затерялся неведомо где в ее комнате. Поль принял питательный шампунь (40 долларов флакон) за гель для душа, и, так как ему понравился его запах, он прикончив его в две недели. Что же касается кондиционера, то Лео дала понять своей маме, что расчесывать ее можно сорок секунд и не больше. В последнее время волосы у нее завились еще круче, и Луиза ума не могла приложить, что ей делать и с кем советоваться. А на то, что надо бы что-то предпринять намекнул даже Лазарь.

Гуляя с коляской, Луиза часто проходила мимо афропарикмахерской «Сибель», которая обещала «косички, распрямление, натуральные волосы, парики всех видов, обслуживание женщин, мужчин, детей». Так может быть, здесь, а вовсе не в интернете, она найдет свое спасение?

Луиза решилась: эта пятница станет великим днем.

— Добрый день. Вы по записи?

Молоденькая женщина с пышными волосами одарила Луизу «улыбкой глазами» поверх маски. Она говорила очень громко, стараясь перекричать сенегальский мбалах, который гремел в парикмахерской.

— Нет… я… не я… Я по поводу дочки, — проговорила Луиза и вытащила Лео из коляски, чтобы подтвердить свое право находиться в африканском салоне.

— Rafet na![5] Какое сокровище! — закричала из глубины салона хозяйка, женщина лет сорока с выбритыми висками и каскадом зеленых и синих косичек до бедер. Она мыла волосы в парикмахерской мойке и массировала голову единственной в салоне клиентки.

— Меня зовут Кариджа, — представилась молоденькая мастерица, подходя к малышке. — А ее как зовут?

— Лео…польдина, — ответила Луиза и, сообразив, что сейчас будет, сделала шаг назад.

Поздно. Лео уже запустила хватучие ручонки пышную прическу африканки. Луиза, читавшая накануне статью под названием «Десять совершенно недопустимых мелких расистских выходок», принялась выговаривать дочери:

— Лео! Нельзя трогать чужие волосы!

— Тише, тише, осторожнее, — говорила Кариджа, выпутывая маленькие пальчики. — Ничего страшного, мадам. Ты отпустишь меня, моя принцесса? Хочешь, войдем я тебе покажу наш салон?

Луиза опустила дочку на сияющий пол парикмахерской и протерла руки санитарным гелем. Как всегда, охотясь за материалом для статьи, она стала внимательно осматриваться вокруг, в то время как ее дочь, вглядываясь вокруг с неменьшим любопытством, семенила рядом с Кариджей, держась за нее непродезинфицированной рукой.

Стены парикмахерской были заставлены чужеземными бутылками — из Америки, Африки, с Антильских островов. Луиза не узнала ни одной марки. Последнюю полку, выстроившись вдоль потолка, занимали парики: гладкие, в кудряшках, короткие, длинные, темные, розовые, синие — на все вкусы и все кошельки. Синтетические стоили начиная от 30 евро, а из натуральных волос доходили и до тысячи.

Луиза догнала Кариджу и Лео в глубине салона Клиентка сидела теперь перед зеркалом и отчаянно торговалась с хозяйкой на смеси французского и волоф. Предстояло выбрать тип косичек — твисты или расты, с канекалоном или без, длина вставных прядей, цвет жемчужин. Клиентка, смеясь, пыталась сбить цену. Она никуда не спешила, готова была посвятить прическе часа три или четыре. Ее дочь Дунья, девушка лет двадцати в парике платиновой блондинки с длинными волосами, сидела, не отрывая глаз от телефона, и вмешивалась в разговор только для того, чтобы возразить матери.

— Это что же такое делается? — воскликнула Кариджа со смешливым упреком.

Она занималась расчесыванием Лео. Кое-где волосы невозможно было распутать. Массируя головку Лео с помощью какого-то снадобья, Кариджа дала мамочке-первоклашке неожиданный совет:

— Дома, если нет ничего под рукой, массируй детским питанием банан-лимон. Твоя дочка, пока будешь ею заниматься, будет трогать волосы и совать руки в рот, заодно и поест. Два в одном.

Хозяйка рассмеялась. «Пошутила или всерьез?» — недоумевала Луиза. Лео восседала в ярко-розовом детском креслице-подставке, закутанная в ярко-синий пеньюар с зеленым козырьком для мытья головы на лбу. Ни дать ни взять принцесса-инопланетянка, посетившая Землю с дипломатическим визитом. Так Лео себя и чувствовала — иными словами, превосходно.

— Для выпрямления, конечно, рановато, но скоро можно будет увлажнять волосы, чтобы стали более гибкими, — включилась в разговор клиентка.

— Сейчас, мама, никто не хочет мучить свои волосы и делать их гладкими, — тут же возразила Дунья. — Сейчас все предпочитают естественность.

— Особенно ты, с твоим париком Леди Гаги! — тут же вскипела мать.

— При чем тут я? Пусть каждый поступает как хочет — вот все, что я хотела сказать.

— Вечные терки между старыми и молодыми. Теперь ранние девчонки все хотят nappy, как у американок, — стала объяснять хозяйка, глядя в сторону Луизы. — Это помесь двух слов: natural и happy. Но такая прическа требует ухода.

— Меня в двадцать лет мама бы из дома не выпустила в таком виде, — сказала клиентка и ткнула пальцем в сторону прически афро на голове Кариджи. — Сказала бы, что нельзя ходить растрепой. С такой копной и на работу бы не взяли.

— Вот и хорошо, что мы не в девятнадцатом веке живем, — тут же встрепенулась Дунья.

Пока женщины: препирались, Кариджа вымыла Лео голову и усадила ее перед зеркалом и мультиком «Свинка Пеппа» на планшете. Она разделила волосы на четыре части и сделала на макушке два хвостика Когда она взялась плести косички, дело пошло хуже Лео замахала руками и едва не свалила планшет на пол. После перерыва на соску и ласки Лео занялась большим деревянным гребнем, стараясь запихнуть его в рот, а Кариджа тем временем успела ее причесать. Пять женщин ахали от восторга, а Лео, изумленно глядя на себя в зеркало, хлопала по двум помпонам у себя на голове.

— Увлажнение ей полезно, — одобрила хозяйка. — Когда волосы так курчавятся, с ними нелегко.

— Машалла![6] Вы должны быть довольны, она очень славная, — обратилась клиентка к Луизе.

— Так и надо, усыновишь в младенчестве, потом проблем будет меньше, — присоединилась к ней хозяйка.

Луиза замерла. Наверное, уже не в первый раз Лео принимали за ее приемную дочь, но ей впервые высказали это так прямо.

— Я… Это моя дочка.

— Конечно да, это ваша дочка, — сказала хозяйка сочувственно.

— Никакой разницы, — поддержала ее клиентка. Дунья и Кариджа сообразили, что старшие ошибаются, и обменялись понимающими взглядами.

— Мама, тебе же говорят, это ее ребенок, — и Дунья обрисовала рукой большой живот.

— Ох, извините, извините, — извинилась со смехом хозяйка. — К нам в салон много мамочек приходит приемными.

— Она тебе говорит, что это ее ребенок, а ты все свое, мискин[7], — упрекнула ее Кариджа и взяла Лео на руки. — Не слушай этих старух, принцесса, они говорят глупости.

— Эта старуха платит за твое жилье и за твой маникюр, — напомнила хозяйка, ткнув в себя пальцем. — Так что будь добра, прекрати твои шуточки и рассчитай даму.

Парикмахерские запахи, громкий смех, незнакомая музыка из динамиков — голова у Луизы закружилась, и ей пришлось сесть на табурет. Кариджа посадила Лео ей на колени, и та повисла у матери на шее под громкий хор: «Аль хабдулилла»[8].

— Сразу видно, какая вы хорошая мама, — постаралась успокоить Луизу Кариджа.

Луиза совсем не была в этом уверена и вытерла под маской слезу, прежде чем присоединиться к общему веселью. Ее задержали в салоне еще на четверть часа, гадая, откуда приехал папа Лео.

— С Мартиники! Я так и знала! — воскликнула клиентка после пяти неудачных попыток.

Кариджа записала на листочке, что и как надо делать дальше с волосами Леопольдины, и Луиза ушла увозя в коляске причесанную дочь и множество разноцветных бутылочек. С души у нее свалился камень.

Они появились возле школы «Гийом-Аполлинер» как раз в тот момент, когда класс мадам Дюмейе высыпал на улицу. Грегуар сразу подбежал к коляске — он был горд, показывая приятелям, что он старший брат малышки-сестры. Он наклонился, чтобы ее поцеловать, и только успел сказать: «Как от тебя хорошо пахнет», как получил по щекам двумя маленькими ладошками. Он распрямился в полном недоумении:

— Почему она дерется?

— Она нашла новый способ сказать нам, что очень нас любит.

— А я так делал, когда был маленьким?

— Грегуар… Я же тебя не видела маленьким.

— Ну да, правда, правда. Ты же мне не с самого начала мама, — сказал он, словно бы удивляясь своей забывчивости.

Когда они шли втроем домой по улице, Грегуар вез коляску, а Луиза читала в глазах встречных прохожих: мама светленького мальчугана, очень на нее похожего, и приемная мать принцессы Леопольдины. Почему ей от этого так больно? Она любит их обоих.

* * *

В Спаситель не ждал, что в субботу утром он проснется от тихих слов, сказанных ему на ухо:

— Как ты думаешь, не пора ли нам подать заявление на усыновление Грегуара?

Спаситель глубоко вздохнул и потер лоб.

— У него есть бабушка.

— Сколько уже времени она о нем не вспоминает?

Мадам Эмсалем вот уже два года находилась в специализированном доме для престарелых. Она перенесла двойное шунтирование в декабре 2018-го, а потом ее лечили от тяжелой нервной депрессии. Мадам Эмсалем так и не оправилась после гибели своей единственной дочери в автокатастрофе.

— У него есть отец, — пробормотал Спаситель.

— Который ни разу не появился.

Грегуар должен был остаться на две или три недели у своего психолога, пока его бабушке делали операцию на сердце. Но он жил у Сент-Ивов вот уже три года, участвуя во всех их семейных горестях и радостях, а за это время Луиза и Спаситель успели пожениться, родилась Леопольдина, случились ковид, карантин и несколько хомячьих похорон.

— Он наш, из нашего дома, — сказала Луиза.

«Забавная формулировка, — подумал Спаситель, — Дом 12 по улице Мюрден сам принимает под свою крышу всё новых жильцов: Габена, Жово, Грегуара и кота Миу».

— Не знаю, имеет ли смысл привлекать внимание социальных служб, — сказал Спаситель, приподнявшись на локте, чтобы взглянуть на свою дочь, которая крепко спала в «прикроватке».

— Но мы же ничего плохого не делаем, — возразила Луиза.

— Если бы было достаточно доброты и любви, то да у нас было бы все в порядке.

Он откинул одеяло.

— Луиза! Как только подаешь заявку, чего бы она ни касалась, начинаются неприятности. Так что пусть Грегуар живет у нас, и не надо никаких заявлений, — заявил торжественно Спаситель.

— Да ты, оказывается, анархист! — возмутилась для виду Луиза.

Спаситель подмигнул ей и исчез в ванной. Через полчаса к нему придет Лютер.

— Я не делал прививку, у меня есть медицинский сертификат с отводом. Мама тоже не вакцинировалась. Она даже накричала на аптекаршу.

Спаситель сделал своему пациенту знак рукой: помедленнее, не надо спешить.

— Можно снять? — спросил молодой человек, берясь за маску.

Этот намордник мешал ему свободно выражать вой мысли. Спаситель молча кивнул.

— Как же она ругалась сегодня утром, — продолжил рой рассказ Лютер. — Не хотела, чтобы я уходил. «Говнюк», «дырка в жопе», «засранец» и все такое.

— Именно такие слова использовала ваша мама? — просил Спаситель, постаравшись, чтобы в его вопросе не звучало ни осуждения, ни сочувствия.

— Сейчас у нее все «пидоры». Однажды она почтальона так обозвала. Он не обрадовался.

Лютер фыркнул.

— Вы мне сказали, что ваша мать… Простите, я не знаю вашей фамилии.

— Мурод. В школе, конечно, все меня звали Урод.

Ни капли возмущения в его голосе: все нормально, чего еще ждать от людей?

— Так значит, у мадам Мурод, — повторил Спаситель, — неприятности на работе?

— У нее теперь вообще нет работы, — подтвердил Лютер. — Люди обращаются к страховому агенту не за тем, чтобы их облаяли.

— Безусловно.

— Если смотреть со стороны, то даже смешно,

— Не смешно, — твердо сказал Спаситель.

Он уже держал в голове возможный диагноз — синдром Туретта, — но не знал, может ли это неврологическое заболевание проявиться только во взрослом возрасте. В Фор-де-Франс он знавал одну даму, которая страдала этой болезнью. Она непроизвольно орала, испускала неприличные звуки, могла щелкнуть пальцами у кого-то перед носом, ругалась по-креольски последними словами, когда покупала овощи на рынке. Над ней смеялись, ее боялись, кто как, и называли мадам Беда, хотя вряд ли это была ее фамилия.

Лютер говорил не останавливаясь. Спаситель все время возвращал его к детству. Какая у него была мама? Сына в матери восхищало то, что он называл силой характера. Врачи подписали ему смертный приговор, а она, совсем девчонка — она родила его в шестнадцать лет, — его спасла. Но заставляя сына есть, ходить, говорить, а потом учиться в школе, мадам Мурод — ее звали Сесиль — была к нему безжалостна.

— Она вас била?

— Зачем бить? Она меня пугала, — спокойно сообщил Лютер. — Но иначе ведь я бы умер.

Он не только восхищался матерью, он был ей благодарен.

— Она пристрастила меня к чтению. Каждый вечер, даже если с ног валилась от усталости, она читала мне «Приключения Тома Сойера». Каждую субботу водила в кино. Хотела, чтобы я стал умным.

Он улыбнулся такой материнской мысли, словно бы подумав: «Не совсем получилось, но все-таки…»

— Она мне всегда твердила, что для мужчины главное — не красота, а ум. Помню, я ей как-то сказал, что ни одна девушка меня не полюбит, потому что я урод. А она мне рассказала о Талейране, он, что ли, министром был у Наполеона, так вот он хромал, как я, и говорил: «Красота у мужчины — это двухнедельное преимущество».

Лютер засмеялся, и голос у него потеплел, когда он сказал:

— Мама у меня образованная.

Спаситель слушал с «плавающим вниманием», как рекомендует Зигмунд Фрейд, не стремясь ни вмешиваться, ни вникать. Лютер рассказывал об операциях и больницах, в которых лежал, где ему вытягивали ногу, об уроках математики и английского, за которые платила его мать, чтобы он продолжал учиться в школе.

— …Из Эпиналя она вернулась через два месяца.

Эпиналь? Откуда взялся Эпиналь? Спаситель сообразил, что «плавающее внимание» превратилось в небольшую сиесту.

— Хорошо, — сказал он самым прочувствованным тоном. — Но будет еще лучше, если вы составите для меня список лекарств, которые принимает ваша мама.

— Ладно, постараюсь. Уй-уй-уй! Восемь сорок пять, а я должен быть дома в девять десять!

Он вскочил со стула)

— Я понимаю, занятия платные. Если двадцати евро хватит, у меня останется десять на сегодняшние покупки.

В голове у Лютера постоянно работали хронометр и калькулятор.

— Попросим предоставить вам десять бесплатных консультаций, — ответил Спаситель, возвращая ему деньги.

Паренек даже не подумал его поблагодарить, он опаздывал и, таща за собой ногу, заковылял по коридору. Маска болталась у него на ухе. В дверях он столкнулся с дамой лет пятидесяти, следующей пациенткой, которая всегда приходила на четверть часа раньше. Спаситель делал все возможное, чтобы подобных встреч не происходило, но… Он с неудовольствием пронаблюдал, как дама сначала отшатнулась от Лютера, а потом жалостливо на него посмотрела. Усевшись напротив Спасителя, она первым делом сказала:

— Да, бывают на свете уродцы.

— Уродцы?

— Да, тот бедный мальчик, который от вас выходил.

Маска иногда спасение, скажу я вам.

Спасением была маска и для Спасителя, потому что лицо его выразило протест и несогласие. Лютер был трогательным, он был преданным, возможно, чудаковатым. Но никак не уродцем.

Спаситель закончил прием в половине четвертого без перерыва на обед. Луизе не нравилось, что рабочая неделя мужа занимает и субботу, но она не жаловалась. Она еще не забыла, что мама называла ее «вечный нытик». И все же на лице у нее было написано недовольство, которое Спаситель предпочел не заменить.

— Я возьму Лео погулять, а ты сможешь немного поработать, — сказал он.

— Непременно, — ответила Луиза сквозь зубы.

Хотела промолчать, но не смогла и добавила:

— Мне не нравится, что ты сажаешь ее позади себя на велосипеде.

— Сиденье называется детское велокресло, в нем наш ребенок и сидит.

Спаситель знал, что не слишком много времени проводит с дочерью, зато, когда они бывали вместе, он ощущал с ней контакт на физическом уровне, и ему было хорошо, он ее тормошил, носил на плечах, катал на горке, возил на велосипеде. Спаситель чмокнул жену и на ходу бросил:

— Все будет отлично.

Обещание Спасителя ничуть Луизу не успокоила. И она с тревогой следила из окна, как Спаситель застегивает на Лео пояс безопасности, как надевает маленький шлем, но, когда дочь и муж обернулись, чтобы помахать ей рукой на прощание, забыла про свои обиды и послала им воздушный поцелуй. До чего же утомительны эти постоянные эмоциональные горки…

Леопольдина прекрасно себя вела на папином велосипеде, вид у нее был гордый. Еще бы! Ехать — это совсем не то, что перебирать ногами.

— Стоп, машина!

Путешествие было недолгим, но какое счастье взлететь вверх на руках у папы ростом метр девяносто! Папа с дочкой вошли в большой книжный магазин где Спаситель закупался новинками по психологии.

— Я получила ваш заказ, — сообщила ему продавщица и достала из-под прилавка книгу «Как бороться с экотревогой». Спаситель забрал ее, поглядывая вглубь магазина, где тесной толпой сгрудилась молодежь. Он пытался понять, что там происходит.

— Что там у вас? — спросил он у продавщицы.

— А вы не прочитали объявление у входа? Нам повезло, у нас в гостях Эллиот Кюипенс, надписывает свои книги. Он ведь из Орлеана, — с гордостью ответила продавщица.

— Да… Я знаю… — медленно произнес Спаситель.

До того как стать автором успешного графического романа «Девочка, которая была мальчиком», Эллиота звали Эллой, и Спаситель увидел ее в своем кабинете, когда ей исполнилось двенадцать лет. У него не было никаких новостей от Эллиота с декабря 2018-го, то есть почти три года. Если не считать телевизионных передач. Как-то он увидел Эллиота на сцене ток-шоу, и ему показалось, что там не столько говорят о литературе сколько демонстрируют автора книги, как на ярмарке модную игрушку — юную особу, сменившую пол. Спасителю стало так плохо, что он ушел из комнаты, где работал телевизор.

С книгой в руках и дочкой на плечах Спаситель пошипел к толпе молодежи, еще сам не зная, что будет делать. У него уже была книжка Эллиота с дарственной надписью, которую тот вручил ему собственноручно. Так что он не видел необходимости покупать еще один экземпляр книги и тесниться в этой толпе, состоящей основном из девушек, сбившихся в стаю вокруг своего кумира. Но он невольно почувствовал удивление волнение, увидев автора, который сначала был его пациенткой, а потом пациентом. Низко наклонив голову с маской под подбородком, Эллиот сидел рядом со стопкой книг и их надписывал.

— Я так рада. Мы тебя обожаем. Я и моя подружка, — щебетала юная поклонница. — Моя бабушка тоже прочитала твой роман. Она тоже твоя фанатка.

Эллиот поднял глаза, чтобы поблагодарить, и замер. Спаситель не подошел близко, но он возвышался над толпой. Эллиот не отрывал от него глаз, и окружающие его девушки тоже обернулись, глядя на вновь прибывшего. Спаситель почувствовал себя здесь лишним. Он показал на Лео у себя на плечах, словно бы говоря: «Извините, не могу задерживаться», — и, простившись коротким кивком, ушел.

День померк, вечер вступил в свои права и собрал в кухне за ужином восстановленную семью, которая была мечтой Поля, когда он был маленьким.

— Я иду на день рождения к приятелю, ему двадцать лет исполнилось, — сказала Алиса, скромно опустив глаза в тарелку.

Лазарь, Поль, Грегуар и Жово вопросительно уставились на Спасителя. Кому-нибудь стоит намекнуть на недавнюю подготовку к экзамену у Сельмы?

— Что за приятель? Полен? — спросила Луиза, которая хотела знать всех знакомых мужского пола своей старшей дочери.

— Нет, Альберик, ты его не знаешь.

За это время Спаситель успел отрицательно мотнуть головой в сторону парней: за этим столом нет предателей.

— Ты что, останешься там ночевать? — продолжала расспросы Луиза.

— Нет, меня проводят.

— Альберик? — спросила Луиза.

Мамины вопросы Алиса сочла утомительными и перестала на них отвечать. Но как же ей хотелось иногда заорать во весь голос: «Габен! Почему нет Габена? Почему мне так плохо?»

В десять часов вечера обитатели дома номер 12 по улице Мюрлен разошлись по своим комнатам, чтобы переварить прошедшую неделю и карбонару. Луиза и Лео, свернувшись калачиком и повернувшись друг к другу, уже крепко спали. Спаситель зажег маленький свет и принялся за чтение книги «Как бороться экотревогой».

Он открыл ее на очень неприятном месте.

«Всех нас мучает чувство, что мы на своем скромном месте делаем очень мало, чтобы предотвратить экологическую катастрофу. И это чувство не совсем несправедливо».

Спаситель отложил книгу. Почитает потом, на отдохнувшую голову. Он попробовал сделать несколько дыхательных упражнений из другой, тоже не слишком обнадеживающей книги «Медитируйте каждый день». Потом его мысли вернулись к утреннему сеансу, к мадам Урод, то есть Мурод. Неужели у матери Лютера действительно синдром Туретта? Спаситель понял, что ему не хватает информации. Прихватив ноутбук, он очень тихо и осторожно выбрался из спальни. Чтобы услышать, если Лео вдруг проснется, он уселся на верхней ступеньке лестницы. В полутьме, примостившись, как на насесте, с ноутбуком на коленях, Спаситель сунул наушник в левое ухо и стал смотреть первый ролик.

«Хуже всего, блин, да хватит, пошел на…, да что же это, блин, так вот, блин, хуже всего, когда на тебя смотрят», — признался подросток лет семнадцати.

Судя по всему, самым трудным для подростка было добраться до конца фразы, он постоянно прерывал сам себя, налицо были самые известные симптомы синдрома Туретта: вербальный тик, непроизвольные движения рук и головы, крики, свист, щелканье языком и средними пальцами. Даже смотреть на этого мальчика было больно.

«Не у всех туреттиков есть такое, но у меня… ман, нан… да хватит… копролалия, я ругаюсь. Ну, к примеру допустим, стол — это неприличное слово, так я буду все время говорить: СТОЛ! СТОЛ! Бывает, черт подери что? Люди думают, я хочу их обругать, так что я не выхожу один на улицу».

«Мне долго не могли поставить диагноз, так как обычно этим страдают мужчины, — говорила в другом ролике девушка лет двадцати, которая быстро-быстро мигала. — Этим трудно управлять, но я занимаюсь поведенческой терапией, иногда мне удается заменить одно выражение другим. Раньше я кричала „Пёс твою мать!“, и это тоже было не здорово. Потом я сократила и теперь говорю: „Пёс! Пёс!“ Так лучше. Но однажды я закричала „Пёс!“ в машине, и папа резко крутанул руль, он думал, что на дороге собака… Мы все остались целы, но вот машина… И все равно так лучше».

После видео и нескольких научных статей Спасителю легче не стало. Аксиомой считалось, что синдром Туретта проявляется с детства, что тики обостряются в подростковом возрасте, а потом, благодаря усилиям психиатров и по мере созревания мозга, почти сходят на нет. Что же, выходит, врачи проглядели это заболевание у мадам Мурод? И что, она не сказала сыну, что так мучается? И что, наконец, он сам делает в интернете в полночь?

Поворот ключа в двери ответил ему на этот вопрос Домой вернулась Алиса.

— Спаситель? Надеюсь, ты не меня дожидаешься?

— Нет-нет, я работаю.

— В пижаме на лестнице?

Алиса была одновременно и польщена, и оскорблена тем, что ее ночные эскапады не оставляют равнодушным отчима.

— Ладно, заварим «Сладкие сны»? — предложила она, словно у них это стало ритуалом.

Спаситель покинул свой насест и присмотрелся к Алисе: она сняла туфли, положила сумочку, поставила чайник.

— Порядок, да? Ты успокоился? Не шатаюсь? — усмехнулась она. — Я не собираюсь нажираться на каждой вечеринке.

— Ты рано вернулась, — заметил Спаситель.

— Некому было меня проводить, и я приехала на последнем трамвае.

— Значит, проблем нет? — не успокаивался Спаситель.

— Я выпила стакан пива, может, полтора стакана, ясно? Сегодня вечер субботы, Спаситель, все выпивают. Я, честное слово, не из худших. А если хочешь всерьез о ком-то побеспокоиться, то посмотри на Поля.

— На Поля?

— Да, на Поля.

Алиса тяжеля вздохнула, протягивая травяной чай Спасителю.

— Вы оба, ей-богу ничего не замечаете, ни ты, ни мама. У мамы в голове только Лео: заговорит она, не заговорит? А ты все время присматриваешься к Лазарю: нет ли у него депрессии?

Стакан пива придал Алисе смелости пройтись по самым больным точкам. Спаситель отпил большой глоток отвара, чтобы ничего не отвечать, и сильно обжег себе язык.

— Ты волнуешься за Лазаря, но с Лазарем все в порядке. Он ест лучше, чем мы, и спит крепче тебя. Возможно, он слегка зациклился на экологическом кризисе, но это нормально, надо же ему за что-то бороться. И вообще, в его возрасте все ерепенятся.

Алиса говорила так, словно прошли века с того времени, когда она сама была подростком.

— Так-так-так. А Поль?

— Поль… Не знаю даже, как сказать. Ой полон горечи.

— Горечи, — повторил Спаситель. Неожиданное слово его задело.

Конечно, он замечал, что Поль часто опаздывает, что он сумрачный. Но «полон горечи»?

— Грегуар стал мамочкиным приставунчиком, каким был Поль.

— Поль почувствовал, что ему нашлась замена?..

— Да. И та замечательная семья, о которой Поль мечтал, она получилась у вас с Лео и Лазарем. Вы четверо Сент-Ивов. Поль застрял вместе со мной в предыдущей семье. Мы Рошто.

Алиса и Спаситель допили «Сладкие сны» молча Потом Алиса встала.

— Извини. Я не хотела тебя обидеть. Уж как вышло, Как вышло.

— Я знаю, Алиса. Спасибо за отвар.

Последние слова царапнули ему горло, но он их все-таки произнес:

— За всё спасибо. За всё.

К Поднявшись к себе на чердак, Алиса уселась на край Кровати. Миновал еще один вечер. Вечер, когда притворяешься, что веселишься. Что тебе нравится Альберик. Но без помощи алкоголя ей не удавалось развеселиться по-настоящему… На самом деле она все время носила с собой талисман, амулет, оберег. Письмо, сложенное шестнадцать раз, которое закрывало доступ в ее сердце Оно было трехлетней давности и сильно потерлось на сгибах. Иногда, как сегодня вечером, она доставала его из чехла для айфона, развертывала и перечитывала последние строчки: «Мне нужно, чтобы ты была, пусть даже не для меня. Я очень тебя люблю. Габен». Перечитала и сегодня — а потом, как всегда, заплакала.