Я уехал из Пая. Заехал попрощаться с монахом в Бангкоке – и прежде всего поблагодарить его. Потом покинул Таиланд. Вернулся в Италию. Медленно начал разбирать то, что оставил незавершенным в своей жизни после того, как несколькими месяцами ранее оказался в больнице с денге.

Было бы легко и нечестно закончить эту книгу словами, будто после тех дней в Пае депрессия исчезла и я стал счастливее, чем когда-либо. Но Будда научил: важнее всего – правда.

Депрессия не ушла. Это стало ясно сразу же по возвращении в Турин. Клаудия устроила мне сюрприз: праздник, вся семья в сборе. Я улыбался, старался быть приветливым, поддерживать разговор, и, возможно, даже получалось. Но за улыбками скрывалась боль. Экзистенциальная, необъяснимая, вспыхнувшая внутри внезапно, еще без понимания почему. В тот день после обеда я пошел в парк и спросил себя, как можно продолжать жить так.

И все же снова сказал себе: «Терпи. Посмотрим, что будет». Кэнто говорил: не думай о жизни – делай то, что должен. Совет звучал загадочно, но я решил довериться и вернулся к простому. Делать то, что нужно. Жить свою жизнь.

Время оказалось другом. Если не считать этого и еще нескольких эпизодов, с течением дней, недель и месяцев становилось легче. Как поется в одной красивой песне Alice in Chains (опять они), черное уступило место синему. Это еще не был свет, совсем нет. Но все же лучше, чем тьма.

Все это стало возможным потому, что теперь передо мной появилась дорога: Благородный Восьмеричный Путь. Если раньше я терялся в хаосе мира, то теперь у меня была опора. Будда стал другом, и его учение всегда было рядом.

Я доверился этой тысячелетней мудрости без оглядки. Развивал правильное сосредоточение через медитацию. Практиковал каждый день: сначала по часу, потом уже не считая время. Кэнто говорил, что медитация – это вопрос сосредоточения, а не выносливости. И что если кажется, будто нет времени на десять минут, значит, стоит медитировать час.

Правильное видение пришло через созерцание природы. Чем больше времени удавалось проводить на прогулках на свежем воздухе и просто смотреть вокруг, тем яснее становились истины непостоянства, взаимосвязанности и недвойственности.

С правильным намерением было куда труднее. Принять, что не нужно вмешиваться в мысли, а следует просто позволять им течь и выбирать верные среди множества, мелькающего в уме, оказалось невероятно сложно. Постепенно стало ясно: в попытке командовать мыслями слишком много эго, и отказ от контроля кажется противоестественным. Но со временем во многом благодаря медитации пришло умение быть небом. Облака приходят и уходят. Небо шире, оно принимает все и ничего не удерживает.

С правильной речью было проще: если не находилось ничего доброго, честного и точного, лучше было молчать. Оказалось, как привычно раньше было говорить лишнее, и как плохо получалось слушать. Теперь речь стала более сдержанной, направленной на то, чтобы соединять, а не разъединять. Слушание стало осознанным. И вдруг люди начали рассказывать самое интимное и важное из своей жизни. Приятно было заслужить это доверие. Оно обязывало – в лучшем смысле слова.

Чтобы действовать правильно, нужно было действовать с любовью. Этот выбор есть всегда, даже в ситуациях, когда чувствуешь себя в ловушке. Было решено относиться к жизни с безусловной любовью, не ожидая совершенно ничего взамен. Награда уже содержалась в самом действии. И здесь снова пришлось спорить с эго, которому невыносимо делать добро тому, кто этого даже не заметит. Особенно в тот момент, когда я перестал отвечать тем, кто комментировал мои посты и статьи в сети с ненавистью и оскорблениями. Пришло понимание: единственное правильное чувство к ним – сострадание.

Я отказался от нескольких рабочих предложений. В них моей писательской работе отводилась неправильная роль. Это были заказы, не приносившие миру никакого блага, а лишь сеявшие путаницу и разобщение. К тому же они рождали тревогу и беспокойные мысли. Поэтому внимание осталось только на том, что действительно было моим: на блоге, на книгах. Можно сказать, пришлось довольствоваться малым, но именно этот выбор в итоге оказался лучшим в моей профессиональной жизни. Сосредоточенность на нескольких проектах, которые были по-настоящему дороги, позволила писательской карьере взлететь так, как прежде и представить было трудно.

Я старался – и стараюсь до сих пор – держаться пути мудрых. Срединного Пути. Эта попытка, которую Кэнто назвал путем длиною в жизнь, показала, как многое в жизни было перекошено в сторону крайностей: путешествия, работа, еда, сон, забота о здоровье, отношения с другими, даже чтение. Так практиковалось правильное усилие – не впадать ни в одну из крайностей. И со временем стало ясно, что этот пункт Благородного Восьмеричного Пути – один из важнейших для усмирения навязчивого желания и привязанности: чем дальше от крайностей, тем легче владеть собой.

Хуже всего давалась правильная осознанность. Как ни старайся, жить здесь и сейчас казалось почти невозможным. Возможно, потому, что мечтательность с давних пор уводила в собственные фантазии. Быть по-настоящему здесь – в себе, в этом моменте, в этом месте – никак не получалось. И в этом была беда – ум, не укорененный в настоящем, ветер страха перед будущим гнал вперед, а грусть, меланхолия, желание вернуться туда, куда уже нельзя вернуться, стать тем, кем уже невозможно быть, тянули назад.

И все же за несколько месяцев жизнь заметно изменилась к лучшему, потому что изменился и сам человек. В конце концов, Благородный Восьмеричный Путь прежде всего нужен для того, чтобы взрастить в себе качества, которые потом несешь через всю жизнь: спокойствие, доброту, осознанность, способность оставаться в настоящем.

Кто следует ему, становится мудрее, принимает лучшие решения и меньше страдает из-за непредсказуемости жизни, буддист он или нет. Для этого не нужно ни во что верить и не нужно отрекаться от того, во что уже веришь. В этих восьми пунктах буддизм раскрывается таким, каков он есть на самом деле – не как религия, а как образ жизни, который, начиная с осознания страдания, ведет любого к хорошей жизни, спокойной и в то же время радостной.

В какой-то момент мне и правда стало хорошо. В жизнь вернулись путешествия, писательство, смех, любовь. И все это с большей осознанностью, чем прежде, с большей внутренней глубиной и с большей благодарностью.

Тревожило то, что стоило почувствовать себя счастливым, как появлялся страх, что это пройдет. И будто сама эта мысль подпитывала подспудное несчастье, которое никуда не уходило. А может, это была неудовлетворенность? Дуккха – и то и другое. Я спрашивал себя: а что, если все, что я делаю, совершенно бесполезно? Может быть, это всего лишь короткая передышка перед новой болью. Иногда казалось, что жизнь просто происходит со мной, а не создается мной.

От этих мыслей защищался, напоминая себе: причиной моих страданий был я сам. Все анализы показывали, что выздоровление наступило, тело здорово, а значит, источник случившегося был не внешним, а внутренним. Научившись владеть собой, я смогу управлять и своей жизнью. Нужно было лишь и дальше идти Благородным Восьмеричным Путем, все больше медитировать, стать безупречным буддистом.

Но однажды произошло нечто неожиданное, и все мои уверенности рухнули. Моя подруга Лила, которая живет на Бали, узнала, что я лежал в больнице с денге. Она тоже через это прошла, причем дважды. И, написав мне, дала совет, который ошеломил: «Даже после выздоровления продолжай заботиться о себе: иногда денге оставляет след на психике. Со мной так и было – после больницы я впала в депрессию».

Я тут же стал разбираться и выяснил, что это правда. Согласно японскому исследованию, небольшому проценту переболевших денге приходится принимать антидепрессанты примерно в течение полугода.

Это открытие потрясло. Вся внутренняя история, которой объяснялось случившееся, оказалась ложной. Сколько ни пытайся держать себя под контролем, а в конце концов, похоже, именно тот комар, возможно, и лишил меня счастья.

Жизнь снова казалась угрожающей, слишком уж неустойчивой. Как теперь идти дальше и жить спокойно? Другого выхода не виделось, кроме как еще настойчивее держаться Благородного Восьмеричного Пути. И особенно – медитации.

Такой настрой сделал меня очень сильным, очень дисциплинированным. Когда в жизни появился порядок, хаос уже не пугал так сильно. Ежедневное усилие держало внимание собранным.

И все же покоя не было. Счастье случалось, иногда. Но той тишины, которая была у Кенто, у монаха из Бангкока, у неслышащего монаха, внутри не было и следа. Все время шла борьба за право чувствовать себя хорошо, и даже если удавалось одержать маленькую победу, часто оставалось ощущение поражения. Или хотя бы страх, что оно еще впереди.

Однажды во время короткой поездки на Лансароте – вулканическом острове Канарского архипелага – мне снова не спалось. Это случалось все чаще, и как бы строго я ни следовал Благородному Восьмеричному Пути, как бы регулярно ни практиковал медитацию, внутри поднимался страх: вдруг снова затянет в тот кошмар, что был прежде. Все получалось, кроме одного – быть здесь, в настоящем.

В ту ночь я встал с постели, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Клаудию. Наше маленькое белое бунгало стояло на краю пустыни, неподалеку от вулкана Тиманфайя. В той части острова песок черный, вулканический, и в воздухе чувствуется иная энергия. Что-то первозданное. Я вышел на террасу. Тонкий серп луны вместе с миллионами звезд освещал безоблачное небо, от которого ветер не оставил ни следа тучам. И в этот час он все еще дул. Впрочем, не мешал.

Трудно было бы представить, но главным даром буддизма к тому моменту стала способность не придавать слишком большого значения тому, что происходило вокруг. Не страдать слишком сильно из-за внешних событий. Для многих это уже огромное достижение – и для меня тоже. Но внутри оставалось нечто, с чем никак не удавалось справиться. Проблема была не снаружи – корень ее сидел внутри.

Я сел на землю – на этот раз не со скрещенными ногами, а обхватив руками колени. Поднял взгляд к небу, такому яркому. Попытался найти горизонт, но вокруг не было ни единого искусственного огня, и впереди почти ничего не различалось. Пустыня, слабо освещенная луной, а дальше ее край терялся в темноте.

Пришла мысль установить рекорд медитации: скрестить ноги, закрыть глаза, дышать и посмотреть, сколько часов получится оставаться так.

Может быть, это помогло бы приблизиться к нирване. Как Сиддхартха Гаутама, ставший Буддой, когда сел под фикус и медитировал сорок девять дней подряд. Возможно, попытка чего-то подобного привела бы к освобождению, которого так хотелось. Помогла бы быть здесь и сейчас – всегда.

Но этого не случилось. Сил не было. Уже много месяцев все время уходило на поиски решения для этого недомогания. Слишком много усилий было вложено в попытку стать «более дзен», стать буддой, медитировать с открытыми глазами и с закрытыми. И все это действительно помогало, работало, но лишь на поверхности. Да, видение стало правильнее, мысли – яснее, речь – точнее, поступки – добрее, вместе со всем, что означает следовать Благородному Восьмеричному Пути. Но в глубине недомогание продолжало кипеть на дне котла, и никак не удавалось добраться до него, чтобы разобраться.

В ту ночь пришло решение: хватит. В дорогу был взят еще один, очередной купленный том о буддизме, который я читал и подчеркивал. В каждом подобном тексте был поиск окончательной формулы секрета вечного счастья. А находились десятки интересных мыслей – но не тот ответ, который хотелось получить. Руки теребили переплет книги. Я хотел выйти наружу, зажечь свет и читать до утра. Но вместо этого том был положен на землю, подальше. И долго – очень долго – взгляд был прикован к ночному небу.

В те дни в памяти часто всплывали слова Будды: «Ни в облаках, ни посреди моря, ни даже в сердце горы нет на этой земле места, куда не смогло бы дотянуться зло».

Это было правдой. Но что оставалось делать?

Вспомнился Кенто. Just be – сказал он девушке во время панической атаки.

– Как?

Голос слегка дрогнул. Слова были обращены к Кэнто, но на самом деле к небу. Впрочем, ветер тут же уносил их.

Вспомнилось и другое: в один из первых разговоров Кэнто сказал:

– Ты задаешь слишком много вопросов. Ответа, который ты ищешь, нет. Буддизм прост, дзен прост: если умеешь сидеть и принимать жизнь такой, какая она есть, сможешь все.

И там, в объятиях ночи на вулканическом острове, я понял – многому удалось научиться, многое освоить. Но одного – просто быть – так и не получилось. Я огляделся: разве можно найти место лучше, чтобы попробовать?

Ночную тишину заполнял ветер. Возвращаться не хотелось. Медитировать тоже. Читать тоже. Не хотелось ничего, кроме как оставаться там. Просто оставаться в покое.

Пришла скука. Потянулись мысли, самые разные. Целью было не иметь целей. Больше не хотелось даже быть счастливым. Или перестать быть несчастным. Хотелось просто оставаться там, под звездным небом. С распущенными волосами и бородой, которую ласкал ветер. Хотелось быть этим местом, стать этим мгновением.

Пришел страх. Сильный страх. Ночи, ветра, жизни. Мыслей, которые теперь неслись, как разлившаяся река. Одиночества. Будущего. Прошлого, которое снова становилось настоящим. Но было принято решение стать и этим страхом. Я позволил ему завладеть мной. Началась дрожь, но не от холодного воздуха. Сначала ноги, потом руки. Потом все тело. Я знал, что если взять дыхание под контроль, помедитировать, все снова станет управляемым. Но этого не хотелось. Не хотелось ничего. Я позволил зверю войти в комнаты моего существа. Чувствовал, как он рычит, принюхивается, угрожающе движется. А потом – уходит.

И тогда поднялась неукротимая волна счастья. Сначала улыбка, потом смех. Остановиться не получалось – и не было попытки. Я не удерживал и не продлевал, не пытался защитить эту экзальтацию: она была другой стороной одной и той же монеты. Теперь стало понятно. Все прояснилось. Я позволил этому сгустку света осветить меня изнутри, зная, что это пройдет. И оно прошло.

Время двигалось. Ни быстро, ни медленно. Просто шло. Но внутри этого времени случилось главное. Ум, наконец свободный от желания чего-то достичь – стать более «дзен», более духовным, более добродетельным, более буддистом, перестать бояться и даже быть счастливым, – полностью опустел. Впервые в жизни оказалось возможным не думать ни о чем. Просто быть. Быть – и все.

Что остается, когда больше ничего нет? Все. Теперь, наконец, стало ясно. Я чувствовал глубину моря и легкость неба.

Подниматься не я решал – просто поднялся. Так было нужно. Я вернулся внутрь, лег рядом с Клаудией. Обычно слова находились. Но сейчас – нет. Да и что тут скажешь? Ничего. Я обнял ее, любя такой, какая она есть. Обнял – и все. Заснул под убаюкивающий звук ветра Лансарота. Еще вчера он раздражал. Теперь казалось, что он не хороший и не плохой. Просто ветер. Как страх, как счастье. И этот ветер был любим – за то, что он просто есть.

Я заснул с осознанием: жизнь такова, какова она есть. Впервые пришло принятие. И, принимая ее, я по-настоящему любил. Впервые.

Когда на следующее утро я проснулся, депрессии во мне больше не было – совсем. Это я понял сразу, хотя объяснить, что произошло и как такое возможно, я не мог. Было понятно лишь, что это случилось. Я смотрел на солнце, заливавшее комнату светом. Слезы стекали по лицу.

В тот день стало ясно: буддизм – это искусство отпускать. Страдание? Нет, от страдания не нужно освобождаться. Страдание – почва, в которой счастье пускает корни. Оно необходимо. Как страх. Как счастье. Как грязь для цветка лотоса.

Отпускать нужно желание.

Желание, чтобы жизнь была такой, как хочется, мешает увидеть жизнь такой, какая она есть: совершенной.

Буддизм – искусство принимать ее во всей необъятности. Кто умеет, сидит спокойно, без тревоги. И может сделать что угодно, потому что без желания это вовсе не значит, что ничего не остается. Остается любовь в самой чистой форме.

Без желания любовь становится настоящей. Любовь к себе, к другим, к жизни – самая безусловная из возможных. Любовь ко всему, ко всему без остатка, потому что все – Одно.

Можно изучить сколько угодно книг о буддизме. Но если хочется быть безмятежным, как Будда, нужно иметь мужество отпускать. Перестать думать о жизни и жить ею. Стать этим местом. Стать этим моментом. Стать Жизнью.

Прошло три года и сорок семь дней с того утра на Лансароте. С тех пор случались и трудные, и печальные, и темные дни. Но та черная река перестала течь внутри. Депрессия больше не возвращалась ни на миг.