В детстве я проводил много времени с бабушкой. В Турине, пока родители работали, меня оставляли с ней. А когда мама приходила за мной, часто устраивал сцены – не хотелось уходить.

С десяти до четырнадцати лет все летние каникулы проходили с бабушкой у моря. Воспоминания об этом теплые и яркие: беззаботная жизнь, радость и светлые дни, вкусная еда, запах соленого воздуха, шутки, покупки на рынке, рассказы о прожитом. Мои вопросы и ее ответы.

Бабушка всегда была веселой. На плохом не зацикливалась. И была глубоко благодарна за то, что имела. Часто говорила, что многое ей совершенно не важно. Важны только люди. Этого было достаточно, чтобы даже моему наивному детскому взгляду она казалась счастливее большинства.

Но я понимал, что рано или поздно случится: я расту, бабушка стареет. Я начинаю подъем, бабушка проживает последние метры спуска. Жизнь ведет в разные стороны, и все же какое-то время дорога остается общей. Нас скрепляла любовь. А с бабушками и дедушками любовь похожа на резинку: как далеко ни отойди, она не рвется. И все-таки пути расходятся.

Больше всего я любил наши утренние прогулки. После завтрака мы шли за покупками и возвращались домой к обеду. Иногда по дороге назад проходили мимо музыкального магазина с дисками. Тогда, в первые годы нового тысячелетия, таких магазинов было много.

Мне было одиннадцать, я только что пошел в среднюю школу. Я рос и понемногу отдалялся от внутреннего ребенка, которого много лет спустя пришлось возвращать с большим трудом. Тогда еще не было понимания, что невинность детства вот-вот останется позади и начнется буря подросткового возраста. И хорошо, что не было: иначе те мгновения были бы испорчены. А они были совершенны такими, какими были. Через несколько лет перемены стали резкими. Начались сложности – в школе, с друзьями, дома, в любви. И конечно, внутри. Пришло время встречи с дуккха.

Но в тот летний день счастье еще было – то самое, какое умеют чувствовать только дети. Ум был пуст – в том смысле, что был готов принять все. Это и есть дзенское «ум новичка»: он знает, что не знает, и потому по-настоящему открыт всему.

Бабушка заметила, что взгляд задержался на витрине музыкального магазина, и спросила, не хочется ли мне зайти. Вскоре перед глазами были десятки CD, запакованных в блестящую пленку; на многих маленькая желтая наклейка со скидкой на кассе. Диски стояли на стойке посреди магазина, в алфавитном порядке. Время от времени я брал какой-то из них в руки. Взгляд внимательно скользил по обложке, названию альбома, имени группы, а затем по списку песен на обороте. Почти все было на английском, из которого я знал всего несколько слов.

Когда поиск дошел до буквы R, один диск вдруг привлек внимание. Точнее, его обложка: на фотографии мужчина горел. Но он не кричал от боли, не бежал, не метался. Даже не пытался спастись. Невероятно – он просто сидел, скрестив ноги, с идеально прямой спиной, сосредоточенным лицом и без тени страдания. На нем была туника. Пламя охватывало его, а ему, казалось, все было нипочем.

Альбом назывался Rage Against the Machine – одноименной группы, а на обложке был Тхить Куанг Дык, вьетнамский буддийский монах, который в 1963 году совершил самосожжение в Сайгоне в знак протеста против мер местного губернатора, направленных на уничтожение буддийских практик. Он был, разумеется, и опытным медитатором – до такой степени, что умер, не издав ни единого стона. Теперь, зная буддизм, я понимаю: с большой вероятностью этот человек перестал страдать задолго до того дня.

Этот образ меня потряс. Он вошел внутрь и больше не уходил. Как возможно такое самообладание, такая власть над телом и умом? Хотелось быть сильным и смелым, как он. Но не только. В нем было еще и редкое, ошеломляющее достоинство – много лет спустя оно встретилось вновь в жестах и словах лишь одного человека, в горах Пая, дзен-мастера по имени Кэнто.

Из магазина пластинок я вышел в конце концов с альбомом Nevermind группы Nirvana, которая с того дня осталась со мной навсегда. Особенно в бешеный подростковый период и потом на каждом важном повороте жизни. Тогда я еще не знал, что Курт Кобейн выбрал это название, потому что не хотел очередную рок-группу с мрачным и агрессивным именем. Хотелось чего-то мягкого и гармоничного. И что может быть лучше нирваны – прекращения страдания?

В тот день, совершенно неожиданно и даже не отдавая себе отчета, я совершил первое – пусть и поверхностное – знакомство с буддизмом. И, кажется, не случайно рядом была бабушка. Некоторые люди каким-то непостижимым образом умеют выводить на верную дорогу, не сказав ни слова.

Для меня бабушка и правда была особенной. В последующие годы все отношения с людьми стали бурными и трудными. Лишь с бабушкой оставалась безусловная любовь – тепло, которое держится несмотря ни на что, несмотря ни на кого. Когда родители развелись, когда в школе все летело под откос, когда друзья отвернулись, а с девушками был полный провал, бабушка оставалась бабушкой. На ее помощь и умение выслушать всегда можно было положиться. И она, даже когда рядом был всего лишь злой и растерянный подросток, знала, что может положиться и на меня. Хотя бы на звонок. Хотя бы на простой вопрос: «Как ты?»

Бабушка любила рисовать. Писала стихи. Читала книги. В ее творческой натуре легко угадывалось что-то родное. Но с годами я становился все выше, и мой интерес к миру возрастал, а она становилась все меньше и все хрупче. Ей сделали очень сложную операцию на сердце. Потом артрит рук лишил возможности шить, рисовать и писать. Макулодистрофия почти отняла зрение и положила конец чтению. А тем временем жизнь уносила меня все дальше: Австралия, потом Канада, потом цифровое кочевье, постоянные переезды – удаленная работа и именно такая жизнь, какую хотелось вести. И все же какая-то часть мыслей и сердца неизменно тянулась к бабушке. К той, что в Турине продолжала жить с огромным достоинством и радостью, несмотря на тысячи болей, на которые никогда не жаловалась.

Когда удавалось вернуться, я старался бывать у нее как можно чаще. И тогда мы вспоминали те долгие беззаботные летние дни у моря, что были прожиты вместе. Бабушка улыбалась и говорила, что это было самое счастливое время ее жизни.

Однажды бабушка призналась, что перед смертью у нее осталось одно последнее желание – увидеть мою дочь. Тогда мы с девушкой даже не начинали пытаться завести ребенка, а бабушка все равно говорила: если это случится, будет девочка. Ей хотелось увидеть меня отцом – и самой стать прабабушкой.

Несколько лет спустя я сидел на кровати бамбукового бунгало на тайском острове Ко Чанг. В руках – тест на беременность, и он был положительным. В это трудно было поверить. В тот день мысли снова и снова возвращались к бабушке. Когда мы вернулись и сказали ей, она заплакала. Я заплакал. Мы все плакали от радости. А потом бабушка сказала: «Я лишь надеюсь прожить достаточно, чтобы успеть увидеть девочку».

Моя дочь Азия родилась 7 сентября 2022 года на Бали. И в ту ночь, впервые держа ее на руках, я снова вспомнил бабушку. Когда я ей позвонил, она плакала от счастья. Из всех, с кем довелось поговорить в тот день, только она одна открыто сказала, как сильно рада. Остальные тоже радовались, но она не просто радовалась. Она говорила об этом без оговорок, словно это было самое прекрасное на свете. Словно мое счастье было ее счастьем.

Но в ее голосе слышалось еще и другое. Он казался усталым. Исчезла привычная энергия. Я сказал, что мы приедем на Рождество, а она ответила, что надеется дожить и увидеть малышку. Эти слова меня подкосили. И в итоге, несмотря на тысячи бюрократических хлопот с документами ребенка, мы сделали все, чтобы вернуться в Турин раньше, чем планировали.

Бабушка встретила мою дочь. Взяла ее на руки, поиграла с ней, улыбалась. Что-то прошептала ей на ухо. Несмотря на разницу в восемьдесят восемь лет, в них было что-то глубоко похожее. Они стояли на двух концах реки жизни: одна – у истока, другая – у устья. И все же будто были сделаны из одной материи. Из одной воды.

Увидеть их вместе – один из самых красивых моментов моей жизни.

На следующий вечер бабушка умерла.

Еще мальчишкой, как я только впервые осознал неизбежность смерти, я часто представлял себе этот момент. И всегда представлял его самым страшным в жизни. Думал, как потом идти дальше. Как выдержать такую боль. Что делать без бабушки. И все же было ясно, что это случится, и, скорее всего, довольно скоро. Хотелось убежать от этой мысли, не думать. На то и нужны отвлечения в жизни. Но себя не обманешь. В подсознании эта истина была отпечатана крупными буквами. И она точила изнутри.

С тех пор, когда лето проходило у моря с бабушкой, прошло много времени. Детство осталось позади, школа закончилась, пришла первая любовь, начались путешествия, сменились десятки работ в трех разных частях света. Я стал взрослым. Но в голове все равно жила эта мысль: однажды ее не станет. И чем больше проходит времени, тем ближе становится этот день.

Мне уже давно было не одиннадцать, но стоило представить этот момент, и он по-прежнему казался трагедией, которую невозможно пережить. Так было и в восемнадцать, и в двадцать, и в двадцать три, и в двадцать пять, и в двадцать семь.

Так продолжалось до двадцати девяти, пока на кожу не опустился комар. Забрав немного крови, он подарил то, что сначала вызывало ненависть, потом борьбу, а теперь вызывает лишь благодарность: возможность. Возможность измениться, успокоиться, понять себя и яснее увидеть жизнь.

Буддизм не просто помог выбраться из глубокой депрессии. Не просто показал дорогу, которой можно идти до конца дней. И не только научил, что жизнь может быть прекрасной и в то же время легкой, простой. Что рай – здесь и сейчас.

Буддизм позволил прожить последние годы бабушки спокойно. С полной правильной осознанностью. С огромной благодарностью. С любовью – сильной, но без болезненной привязанности.

Без страдания.

Учение Будды перевернуло взгляд на жизнь. И на смерть. Так оно подготовило к тому дню, которого с детства боялся больше всего: к дню, когда бабушки не станет.

Когда я вошел в спальню бабушки, она была там. Но не в теле. Тело было лишь холодной измученной оболочкой, в которой ее энергия жила много лет. Она была там – это чувствовалось, но не «внутри» чего-то. Она была повсюду. Будда учил: после смерти не превращаются в «никого» – становятся всем.

И смерть – лишь одно из бесконечных превращений жизни. Все, что существует, непостоянно. Все обречено стать чем-то другим. Мы страдаем, теряя любимого человека, потому что верим, будто потеряли его по-настоящему. На самом деле теряется только оболочка. Человек стал чем-то еще, и жизнь после его ухода может превратиться в приключенческий поиск: где он теперь? В порыве зимнего ветра? В осеннем листе, падающем на землю? Облако в весеннем небе? В закате над морем в конце лета?

Человек не исчез. Это мы перестали его видеть. Не истина должна нам открываться – нужно научиться искать ее другими глазами, более осознанными. Слушать не ушами, а сердцем. С умом, свободным от вопросов без ответа, экзистенциальных сомнений и скепсиса. Детский ум знает истину, даже не умея ее объяснить.

В той комнате, полной ее вещей, вспомнились слова монаха из Бангкока в нашу последнюю встречу:

Вот правильное видение реальности: все, что существует, и есть все существующее. Нет начала, нет конца. Все – одно, все взаимосвязано. Все меняется, все развивается.

В последние годы перед смертью бабушки мысли об этом дне почти исчезли. Кэнто учил: ум – это небо. И среди всех облаков, проходящих по нему, внимание стоит отдавать тем, что несут благополучие, единство, любовь.

При любой возможности я звонил ей – будь то Турин или другая сторона света. Для бабушки находились только правильные слова, добрые, как и должно говорить с бабушкой. Но еще и честные, точные. Именно ей впервые удалось сказать прямо: «Я тебя люблю». Иногда я спрашивал: «Ты же знаешь, что я тебя люблю, правда?» Важно было, чтобы она знала. Чтобы в тот день, когда она оставит тело, эта правда уже жила в ней.

Но, как говорил Будда, слово без действия – как красивый цветок без запаха. Поэтому, даже выбрав жизнь в скитаниях по свету, я регулярно возвращался в Турин – ради нее. Это был акт любви, иногда тяжелый во всех смыслах, но необходимый. Нужно было, чтобы импульс правильного намерения и правильной речи не угасал, превращаясь в не-деяние. Возвращаться – всегда и несмотря ни на что – стало моим правильным действием. А когда так поступаешь, ставя универсальную любовь выше всех приоритетов, не остается ни вины, ни сожалений. Такова карма: благополучие не в том, что получаешь, а в том, что отдаешь.

И когда я был с бабушкой, я был с ней – телом, умом, сердцем. Не существовало другого места и другого времени. В те мгновения ничто не отвлекало, ни телефон, ни работа, ни тревоги. Буддизм подарил по-настоящему ценную мысль: если развивается правильная осознанность, каждый миг становится вечным. Каждое «сейчас» содержит бесконечность времени. Как в медитации: не важно, сколько сидишь со скрещенными ногами и с закрытыми глазами. Важно только, как сидишь.

Просветление приходит в тот миг, когда вы здесь – сейчас – и вы здесь всем собой. А раз вы и есть Целое, в этом «здесь и сейчас» присутствует вся Вселенная. Такими были последние встречи с бабушкой: мгновения, длинные, как целые жизни.

На ее похоронах я оказался единственным, кто захотел говорить вслух. Единственным, кто не плакал. Хотелось рассказать, что бабушка не была буддой – она была обычным человеком, со всеми достоинствами и недостатками. И все же она прожила полную жизнь и ушла, не оставив ничего незавершенного. Без сожалений, без неразрешенных сомнений, без тяжести. Ушла без сопротивления, не став камнем, который до последнего упирается в течение реки жизни.

Так получилось потому, что, не будучи буддой и не зная ничего о буддизме, она поняла главное: смысл существованию придает любовь. Поэтому она любила без условий – и тех, кто принимал решения, казавшиеся ей неверными, и тех, кто ее ранил, и саму себя до конца. Потому что без капли любви к себе жизнь действительно оказывается прожитой впустую.

Произнося эти слова на похоронах, я вдруг понял, что в итоге все буддийское учение сводится к одному. К любви.

Бабушка прожила хорошую жизнь, потому что никогда не экономила на любви. Тот, кто живет так, идет на риск – прежде всего риск обжечься. Но это верно лишь тогда, когда, отдавая, ждешь чего-то взамен. Для бабушки любовь не была выбором – это была единственная верная дорога.

В конце концов, что такое депрессия, если не отсутствие любви? Что такое тревога, панические атаки, злость, жажда мести, ненависть, неуверенность и все страхи, которые отнимают аппетит и сон, если не нехватка любви?

«Кто любил, не ожидая ничего взамен, уходит спокойно. А тех, кто остается, оставляет с сердцем, полным любви».

Так я простился с бабушкой. И улыбнулся, зная, что не потерял ее.

Я вижу ее во взгляде своей дочери.

Я слышу ее в своем смехе, когда мне хорошо.

Я буду встречать ее снова и снова – в бесчисленных цветах, запахах, звуках и людях, которые будут попадаться в дороге.

В небе, на которое каждое утро останавливаюсь посмотреть, где бы ни находился.

Думая о ней, я не оплакиваю смерть – я праздную жизнь.

И мне радостно, потому что знаю: в жизни ничего не теряется. Тот, кто был, – был всегда.

И будет всегда.