Чем больше времени я проводил рядом с ним, тем яснее понимал: Кэнто – человек огромной мудрости. Ощущение удачи от этой встречи было полным и трезвым. Не раз – то намеком, то прямо – звучала попытка попросить его мнения о том, что происходило. Хотелось совета, ориентира, пути. Но прямого ответа не было никогда. Сохранялась дистанция – и по отношению ко мне, и по отношению к моей истории. Он любил говорить о буддизме и был отличным наставником, но, похоже, не собирался углубляться в личную проблему.

О себе он не говорил вовсе. О нем не было известно ничего – настоящее ли имя Кэнто, чем он жил до этого, сколько ему лет. В его речи почти всегда звучало «мы» – «мы» как люди. Эго в нем не чувствовалось, и именно поэтому он был самым сильным и уверенным человеком из всех, кого доводилось встречать.

Мне так хотелось получить прямой совет. Но совета не было – видимо, требовалось дойти до понимания самому. Это раздражало, но со временем я понял, что иначе настоящего исцеления не произошло бы.

Лишь однажды Кэнто позволил себе комментарий о случившемся. В тот день путь снова привел к лесному храму – маленькому, но уютному, по-своему успокаивающему. Я попросил о встрече. Монах сказал, что Кэнто в зале для медитации и пишет. Это удивило, трудно было представить его за таким делом.

И действительно, подойдя ближе и заглянув в открытую дверь, я увидел – он писал, но не так, как ожидалось. В руке был большой пензель[14], перед ним – белое полотно на низком мольберте. Кэнто сидел на коленях, освещенный тусклым утренним светом дождливого дня. На полу стояла открытая коробочка с красками разных цветов. Кисть погружалась в черную тушь, затем без малейшего колебания выводила линии – иероглифы. Итог был удивительно красив: в штрихах и формах чувствовалась гармония.

Увидев меня, он поприветствовал кивком и продолжил работу. Я сел рядом и молча наблюдал. В какой-то момент Кэнто остановился, внимательно посмотрел на написанное – и разорвал полотно. Аккуратно сложил его и положил рядом с мольбертом. Затем повернулся и несколько секунд смотрел на меня. В эти секунды у меня возник вопрос: что у него на уме? Так он прежде не поступал.

Кэнто ничего не сказал, но взгляд у него был пронзительным. Он снова повернулся к чистому полотну, окунул кисть в черную тушь и одним движением начертил круг. Движение оказалось одновременно простым и величественным – как у элегантного теннисиста с одноручным ударом слева или у опытного фехтовальщика. Казалось, кисть – продолжение руки. Шорох ворса по ткани звучал почти торжественно.

Потом Кэнто приблизил лицо к полотну и кончиком кисти, уже гораздо медленнее, вывел внутри круга что-то вроде буквы S, соединив две точки. Затем с прежней решимостью закрасил одну из половин, оставив в ней маленькую белую точку. А в белой части поставил черную.

– Знаешь этот символ? – спросил он, не глядя на меня.

– Да. Это инь-ян, – ответил я.

– Что ты здесь видишь? – спросил он, указав на полотно.

Я размышлял несколько секунд.

– Две противоположности, которые каким-то образом дополняют друг друга. Это противостояние, где ни одна из сторон не побеждает. Белое может быть добром, черное – злом. В зле есть немного добра, а в добре – немного зла. Этот символ может означать жизнь.

Кэнто медлил с ответом. Он внимательно смотрел на круг.

– Ты видишь здесь конфликт противоположностей, но конфликта нет, – сказал он наконец. – Взгляд дуалистичен. Создается разделение там, где его нет. В этом символе – чистая гармония. Единство. Правильное усилие энергии Вселенной – удерживать все вместе, все как одно. И две части не означают добро и зло. Это слишком субъективные понятия.

Показалось, что я ответил глупо. Он, впрочем, оставался невозмутим. Я знал: возникшее молчание могло тянуться минутами, если не сказать что-то. Поэтому спросил:

– Тогда что означает этот символ?

– Посмотри внимательно и поймешь, – ответил он, не отрывая глаз от полотна.

Я сделал так же. Я видел то, что сказал: две противоположности, которые сталкиваются и дополняют друг друга. Я даже поместил этот знак во вторую книгу, которую недавно сдал, но после его нотации о медитации – о том, что я писал о ней, ни разу ее не практикуя, – говорить об этом не стал.

– Внимание направлено не туда, – сказал Кэнто. – Взгляд цепляется только за черное и белое. Глаза постоянно перескакивают с одного на другое. Выходи из дуалистического взгляда.

– На что еще смотреть? – спросил я. Перед глазами был символ, состоящий из черной и белой части.

– Символ целиком. Что он означает как единое целое?

Я покачал головой с унынием: ответа не было. Интуицию завалило слишком большим количеством мыслей.

Кэнто окунул кисть в золотую краску и аккуратно обвел S – линию, разделяющую две половины. Теперь в центре символа инь-ян появился яркий знак, словно выпуклый на фоне остальных линий.

– Не смотри на черное и на белое. Не считай их раздельными. Сосредоточься на линии, которая их соединяет. Она означает Дао – верный путь. В буддизме это называется мадхьяма: Срединный Путь. Тот, кто идет по нему, мудр, и ему суждено жить спокойно.

Я посмотрел на символ по-новому. Этот смысл завораживал: он уже не раз встречался с тех пор, как состоялся разговор с монахом в Бангкоке.

– Жить по Дао – значит держаться на расстоянии и от чрезмерных удовольствий, и от апатии. Перестать искать смысл жизни во внешнем мире, но и не замыкаться в себе. Это и понимает Будда на своем пути: спокойствие – вопрос равновесия. А чтобы прийти к нему, нужно правильное усилие. Но оно того стоит. Так прекращается страдание.

Взгляд снова вернулся к золотой линии. Верный путь. Дао. Срединный Путь. Неужели это и был выход?

– Ты искал счастье только снаружи, – сказал Кэнто, застигнув врасплох.

Он редко обращался напрямую. Я удвоил внимание.

– Ты говорил, что находил счастье, когда находил правильную работу, правильных людей, правильные места, правильные обстоятельства… Такой подход не дает равновесия. Слишком много внимания одной стороне Дао, – сказал он, направив кисть на белую часть.

– Но в белом всегда есть черное, – добавил он, указав на черную точку. – Ты попал туда – и оказался здесь, по другую сторону.

На этот раз он указал на черную часть.

– Теперь можно было бы найти способ попасть в белую точку внутри черного – и снова «скользнуть» в белое. Но это ненадолго: рано или поздно все равно произойдет возвращение в черное. Так будет всегда – бесконечное метание между крайностями. Индийские буддисты называют это сансарой. Большое счастье – большая боль, большое удовлетворение – большое разочарование. Это то, что желаешь?

Я опустил взгляд. Эти слова пронзили.

– Нет, этого я не хочу, – сказал я. И после короткого колебания решился:

– Есть ли какой-то совет?

Кэнто задумался на некоторое время.

Или так показалось.

– Вместо желания быть счастливым нужно становиться мудрее.

Ответ снова вызвал у меня раздражение.

Он это заметил.

– Равность – вот настоящая мудрость. Держись Срединного Пути в любой жизненной ситуации. Когда этот путь теряется, страдание накрывает с головой.

Я медленно кивнул. В этих словах неожиданно засквозил луч надежды. Мы долго молчали. Взгляд снова возвращался к золотой линии внутри символа инь-ян: Дао, Срединный Путь, дорога мудрых. Впервые за долгое время стало чуть меньше растерянности.