В своей автобиографии «Зеленый свет» Мэттью Макконахи рассказывает об одном ключевом эпизоде своей жизни. Ему было двадцать, он учился на юридическом факультете, когда понял, что это не его путь. Он никогда не станет адвокатом. Он даже не собирался доучиваться до конца. Мэттью решил, что станет актером.

Он бросит университет и поступит в актерскую школу в Лос-Анджелесе. В его голове все выглядело ясно и прямолинейно, но реальность всегда сложнее. Нужно было поговорить с отцом, который вложил большие деньги в его обучение и возлагал на него серьезные надежды.

Мэттью решил, что самый трудный телефонный разговор в его жизни состоится во вторник в 19:30 – в тот момент, когда отец вернется с работы, поужинает и будет в самом хорошем расположении духа.

– Когда он снял трубку, у меня перехватило дыхание, по спине пробежал холодный пот, – вспоминал Макконахи в различных интервью. И все же, несмотря на волнение, он сказал то, что должен был, без тени колебания. Выразил свое решение кристально ясно, без фильтров. Воспользовался силой правильной речи. – Я не хочу продолжать учебу в университете. Хочу пойти в актерскую школу.

Мало слов, но сказано четко и прямо. На другом конце провода повисла долгая пауза. Потом отец заговорил:

– Ты уверен?

На его месте многие начали бы мямлить что-то расплывчатое. Или пустились бы в длинные объяснения и оправдания, доказывая правильность своего выбора. Или дали бы увлечь себя эмоциям, повышая голос, пытаясь заразить собеседника своей убежденностью.

Другие на его месте ответили бы с опаской: «Почему, папа, ты считаешь, что я не справлюсь?» Мэттью же не задумался ни на секунду.

– Да, сэр, – ответил он.

Просто. Однозначно. Уверенно. И тогда отец, вместо того чтобы накричать, поддержал его. До сих пор Мэттью Макконахи удивляется, как прошел тот разговор. Но дело лишь отчасти в дальновидности отца – в конечном счете именно он сам сделал такой исход возможным благодаря силе правильной речи.

Его слова были не только честными, но и очень точными. Краткими, прямыми, решительными. Будущий обладатель «Оскара» предельно ясно выразил словами свое намерение. Он вел себя так, словно полностью доверяет своему выбору, – и эта уверенность передалась отцу.

Это еще один ключевой элемент правильной речи – точность. То, что я к тому времени полностью утратил в период, когда жил при храме в Пае. Отчасти это было связано с моей работой. К тому моменту я уже написал сотни тысяч слов – статьи, книги.

Писательство стало настолько важной частью моей жизни, что привычку писать, стирать и переписывать я перенес и в устную речь. Я часто ловил себя на том, что начинаю фразу, не заканчиваю ее и сразу перескакиваю к новой. Эта нерешительность превращала мою речь в сбивчивую, лишала ее точности. А значит, она уже не была правильной.

Но отсутствие точности шло и от другого: в моей голове царил полный хаос. Мои слова были так же беспорядочны, как и мысли.

Кэнто понял это почти сразу. Когда я пытался по-английски объяснить ему, что чувствую и как сильно страдаю, моя речь шла рывками, как машина, у которой заканчивается топливо.

– Все началось вот так, внезапно. То есть раньше я правда был счастлив, понимаешь? Я уже вышел из той темной полосы, что была у меня в юности… Хотя, может, это и моя вина: мог бы догадаться раньше, но… Не знаю, иногда бывает ужасно трудно вообще хоть что-то понять. Поэтому я и решил приехать сюда, потому что… Ах да, я же тебе так и не сказал, что застрял в Таиланде: я больше не могу подниматься в самолет – я-то, который раньше…

Однажды Кэнто поднял руку, оборвав эту мучительную тираду.

– Береги свою речь, – спокойно сказал он.

Только в тот момент я заметил, что он для учителя говорит вообще довольно мало, но каждый раз – только по делу. Ни одного лишнего слова.

– Что ты имеешь в виду? – удивленно спросил я.

– Тебе нужно быть точнее, – ответил он. – Правильная речь ясна и не оставляет пространства для двусмысленных трактовок. Неправильная речь рождает только путаницу, а значит, и страдание.

Я знал, что он прав. В последнее время слишком многое из сказанного мной понималось превратно и приводило к конфликтам. Моя речь никак не могла быть правильной. Я попытался успокоиться и как следует обдумать, что хочу сказать.

– Моя проблема в том, что в голове сплошной хаос. Мои слова передают лишь… ту внутреннюю неясность, что живет во мне. Они взволнованы так же, как и мои мысли.

Кэнто улыбнулся. Мы стояли под навесом храма. День был ясный, без единого облака. Кэнто кивком указал на молодого монаха, который подметал деревянный настил у входа в спальни. Это был тот самый парень, что в первый день проводил меня туда, ни разу не заговорив со мной, только одарив тем своим простым, спокойным, ободряющим взглядом и улыбкой. Сейчас она тоже не сходила с его лица. Хотя мы ни разу не разговаривали, я почему-то знал, что он добрый человек.

– Этот парень глухой, – сказал Кэнто.

Я удивленно посмотрел на него, потом на молодого монаха. Теперь я понимал, почему он никогда со мной не говорил.

– Посмотри на него внимательнее. Посмотри, как он движется в этом мире. В молчании этого юноши – вся мудрость Вселенной, – сказал Кэнто. Он был прав. Казалось, этому парню вовсе ничего не недостает, напротив, ему хватает с избытком. Больше чувствительности, наверное. Может быть, он слышал не ушами, а сердцем.

– Ты не обязан говорить, если не чувствуешь в себе этого желания, – продолжил Кэнто. – Откуда вообще берется эта потребность говорить, если говорить ты можешь только таким образом? Правильная речь создает порядок, ошибочная – порождает хаос. Если ты не в состоянии сказать что-то ясно и точно, можешь вообще промолчать. Успокойся. Подыши. Дай волнению утихнуть. Говори только тогда, когда спокоен.

Он развернулся, чтобы вернуться в храм, но перед этим сказал еще одну фразу:

– Лекарство от смятения ума – медитация. Лекарство от смятения в речи – молчание.