В мае 2009 года Майку Тайсону позвонили с той новостью, которую не должен слышать ни один родитель: на другом конце провода сообщили, что его дочь при смерти после несчастного случая в домашнем спортзале. Бывший чемпион мира в тяжелом весе сразу помчался в больницу. Лишь для того, чтобы услышать: сделать уже ничего нельзя. На следующий день девочка умерла. Ей было всего четыре года.

«Единственное, о чем я мог думать в те минуты, было вот что: сейчас пойду, возьму свой автоматический пистолет и устрою бойню», – рассказывал Тайсон в телевизионном интервью несколько лет спустя. Ведущий, потрясенный признанием, спросил, в кого он хотел стрелять. «Мне все равно, в кого стрелять. Мне вообще все равно». Мысль об этой бойне была единственной.

Намерение Тайсона наполнено яростью и жаждой мести. Но против кого? Против всех – и ни против кого конкретно. Возможно, против самой жизни, настолько несправедливой, что ее невозможно вынести. Его убийственная ярость – как разлившаяся река, сметающая даже остатки рассудка. Мысль становится насильственной, и ему хочется только одного – причинить страдание всему миру. Такое же, какое сейчас разъедает его изнутри. Ему кажется, будто это способ вернуть равновесие в реальность, которая иначе невыносима.

«Но потом происходит вот что: я возвращаюсь в больницу, – продолжает боксер, и голос у него дрожит. – Захожу в отделение, где умерла моя дочь. Оглядываюсь – и вдруг вижу вокруг всех этих раздавленных родителей. Их дети тоже умерли. Или вот-вот умрут. И тогда я спросил себя – да кем, черт возьми, я себя возомнил?»

То, что случилось в тот день, можно увидеть в буддийском ключе. Прежде всего Майк цепляется только за ужасающие, разрушительные чувства и мысли, проходящие через его небо/ум. Он отождествляет себя с первобытной яростью, которая его захлестывает. Его ум создал «я», которое, каким бы иллюзорным оно ни было, ощущается предельно реальным. Он больше не отец, потерявший дочь. Он – убийца. Он – чудовище. Он – зло во плоти. Он – разрушение, насилие и отчаяние. Он – смерть, тьма и хаос. Он – ничто, которое хочет уничтожить все.

Можно ли его за это осуждать? Буддист не стал бы – и не потому, что считает себя лучше других. Просто понимает: каждый из нас, без исключения, потенциально способен стать убийственным чудовищем. Если жизнь поставит в дьявольски «идеальные» условия, легко окажешься тем, кто берет в руки оружие и устраивает бойню, если такая возможность есть. Если возможности нет, найдется тысяча других способов дать выход жажде разрушения. А когда не получается причинить вред другим – причиняешь его себе. Самоубийство тоже насильственный акт. Часто оно рождается из той же неспособности принять реальность, которая едва не толкнула Майка Тайсона к бойне. Возьмешь ли ты в руки пистолет или решишь перестать есть – намерение одно и то же: попытка оборвать жизнь.

Для человека вроде Тайсона, который прожил целую жизнь в борьбе с яростью, кажущейся неконтролируемой, то, что должно было случиться дальше, почти неизбежно. Он не видит альтернатив – потому что считает себя таким. Так его привыкли видеть другие. Ему всегда говорили, что он именно такой. А прозвище в золотые годы было красноречивым: «Самый злой человек на планете».

Но потом происходит нечто настолько истинное и человеческое, что почти трогает до слез. Тайсон вдруг прикасается к осознанию первой благородной истины Будды: страдание существует. И существует не только для нас. Страдание повсюду – и никого не щадит.

Это понимание заставляет эго осесть и как бы схлопнуться. Страдают все. Все – без исключения. Ад – не наказание, которое ждет после смерти. Когда ум выходит из-под контроля, ад – здесь и сейчас.

Почему Будда так настаивал на страдании? Почему говорил, что именно оно – отправная точка счастья и что о его существовании нужно помнить постоянно – ясно осознавая его? Потому что только так рождается самое благородное чувство: сострадание. Осознав, насколько жизнь может быть жалкой, несправедливой и жестокой, невозможно не стать сострадательным к любому живому существу – и к больному раком, и к маленькому ростку, который стараешься не раздавить, торопясь в офис.

Так намерение Майка Тайсона превращается из яростного, мстительного и разрушительного – в правильное намерение. Он решает не добавлять миру нового страдания, его и так слишком много. Останавливается – не позволяя совершиться еще одной трагедии. Он перестает отождествляться с эго. Ум освобождается и приходит к недвойственности, обретая связь со всем, что существует. И таким образом становится – хотя бы в те минуты – буддой.

В другом, гораздо более недавнем интервью видно, что эта мысль в нем действительно укоренилась.

Ведущий спрашивает:

– Как ты пережил смерть дочери?

Он отвечает:

– Никак. Знаю только одно: если веду себя достойно и делаю добро, ей от этого радостно.

Сострадание – высшее чувство в буддизме, потому что оно является противоядием к негативным состояниям. Гнев превращается в сострадание, когда становится ясно: страдание есть у всех. Тогда приходится слезть с пьедестала собственного эго, отказаться от удобной роли жертвы и признать: плохо не только мне. Это верно и по отношению к малодушным людям: они страдают еще сильнее других. Ведь спокойные и счастливые не имеют причины причинять боль другим.

Вместо зависти можно выбрать сострадание. Ведь даже тот, кто кажется «лучше» нас, тоже страдает. Мы видим дорогую одежду, спортивные машины, огромные дома, идеально выточенные тела, улыбающихся и успешных людей, но не можем знать, не скрывается ли за этой картинкой глубокая боль. Буддизм учит не останавливаться на поверхности озера – реальность раскрывает дно, а там нередко правят сильные, темные течения.

Когда тянет к мести, можно выбрать прощение. Это трудно. Иногда кажется неправильным, даже абсурдным. Но месть – всего лишь форма страдания, которую мы принимаем, надеясь, что однажды кто-то будет страдать больше нас. В тот день счастья не будет – останется только пустота, выжженная годами ненависти. Осознать это страшно: значит увидеть, как можно потратить впустую целую жизнь.

Будда говорил: «Ненависть невозможно погасить ненавистью; ее гасит лишь доброта. Это вечная истина».

Если эго особенно сильное, можно начать с простого. Когда сталкиваешься с людьми, которые хотят причинить боль, попробуй отнестись к ним с состраданием – хотя бы потому, что никогда не захотел бы быть или стать таким, как они. Наблюдай за ними внимательно, сохраняя внутреннюю отстраненность, и увидишь – за их жестокостью почти всегда стоит страдание. Откуда такая уверенность? Потому что в медитации становится видно: за собственной жестокостью тоже стоит страдание. А значит, так же устроены и другие.

Многих, кто приближается к буддизму, мучает сомнение. Не означает ли буддизм, что нужно стать полностью равнодушным к тому, что происходит? Например, если официантка опрокинет на новые брюки тарелку пасты, разве нужно сделать вид, будто ничего не случилось? Совсем нет. Можно почувствовать досаду. А если поднимается гнев – принять его, а затем преобразить в сострадание. В буддизме ничего не подавляют: все принимают как часть жизненного опыта.

Еще можно на мгновение посмотреть на юную официантку – раздавленную, испуганную. Вглядеться внимательнее, не останавливаться на поверхности – и почувствовать: там, внутри, она ведет тысячу невидимых битв. Она в чужой стране, далеко от дома, пытается пробиться сама. Ей нужно платить за жилье, оправдывать ожидания, жить свою жизнь. В ее дуккхе можно увидеть собственное – даже если обстоятельства совсем разные. И тогда остается попробовать улыбнуться и сказать: «Не переживай. Это просто случайность».

Можно улыбнуться перед лицом неудач и бед. Или хотя бы помнить: страдают все. Мы не первые и не последние. Прежде чем записываться на йогу, ехать на медитационный ретрит и читать книгу за книгой о духовности, можно просто попробовать быть хорошим человеком. Это и значит иметь правильное намерение – правильные добровольные мысли, которые сходятся в самом благородном из всех: в сострадательной мысли.

Это не поражение и не капитуляция. Так думает лишь тот, кто остается рабом собственного эго. Он видит вокруг разобщенность и конфликт. Он агрессивен, потому что боится. У него нет правильного видения. Когда же эго отпускают, видение становится недвойственным: я – это ты, и ты – это я. Ты, официантка, – это я. И я не нападаю на тебя, потому что знаю: ты, как и я, страдаешь. По причинам, отличным от моих, – но дуккха живет в тебе, я узнаю ее и не подбрасываю в этот огонь новых дров.

Быть таким – не значит сдаться. Это значит наконец стать свободным. Свободным от необходимости соревноваться, бороться, что-то доказывать. Свободным от изматывающей потребности защищать это маленькое эго – мысленный образ себя, который портит жизнь.

Логика Будды ясна: желая увеличить собственное счастье, нужно уменьшать страдание других. Тот, кто так мыслит, всегда и при любых обстоятельствах сохраняет правильное намерение.