Еще один важный принцип, открывающийся благодаря правильному видению, – недуализм. Термин означает, что реальность – единое целое, без разделения. Все, что кажется отдельным, – лишь иллюзии, созданные умом на основе чувственных восприятий. Именно эта ошибочная картина, будто мир состоит из бесчисленных отдельных сущностей – неба, моря, леса, зданий, крыши, пола, а прежде всего «я» и «не-я», – становится источником страдания.

Кэнто попытался объяснить недуализм словами. Делал это терпеливо, но вскоре стало очевидно, что слов для этого недостаточно. Тогда он предложил пример:

– В нескольких километрах отсюда проходит граница между Таиландом и Мьянмой. Сделаешь шаг вперед – окажешься в Мьянме. Отступишь – снова в Таиланде. Как думаешь, эта граница реальна?

Ответ не пришел сразу.

– Скорее, формальное разделение.

– Хорошо. Любое разделение реальности – лишь форма. Высокое и низкое, правильное и неправильное, здесь и там – всего лишь слова, понятия. Они не отражают саму реальность, а лишь способ, которым ее упорядочивает человеческий ум. Людям свойственно с навязчивым усердием проводить границы и приходить к выводам. В сущности, все это иллюзии.

– Хочешь сказать, что все относительно? – это прозвучало нерешительно.

– Говорю о том, что в самой реальности не существует никаких разделений, кроме тех, что создает разум. Некоторые из них – наиболее формальные – бывают полезны в быту, но остаются иллюзиями. Реальность существует и вне мыслей: чистая, нетронутая, совершенная, недвойственная. В медитации это становится очевидным.

Эти слова перенесли память к утрам в школьных классах, на уроках философии в Турине. Покрывало Майи у Шопенгауэра означало именно это: человек уверен, что знает реальность, тогда как пребывает в пелене иллюзий. Сорвать ее – значит приблизиться к предельной истине существования и обрести свободу. Так поступил Будда (Шопенгауэр ревностно хранил его статуэтку у себя в кабинете), достигнув просветления. Так поступает Нео в «Матрице», выбирая красную таблетку, – неудивительно, что этот фильм многие буддисты считают проявлением их философии.

Осознание недвойственности также достигается в медитации. По личному опыту можно сказать, что во время особенно глубоких практик, когда появляется ощущение точного совпадения с Вселенной, возникает ясное понимание единства Всего, иллюзорности разделения, отсутствия границы между «я» и всем остальным. Недвойственность. Это ощущение приносит удивительный, всепроникающий покой. Ведь там, где нет разделений, нет и конфликтов. А где нет конфликтов – нет и страха.

Возможно, именно это имел в виду Далай-лама, когда сказал: «Если бы мы учили детей медитации, за два поколения решили бы все проблемы мира». Осознание недвойственности приводит к пониманию: между тобой и любым другим человеком нет реальной разницы. Тот, кого считаешь врагом, состоит из той же самой субстанции, что и ты. Вы оба – части Вселенной. Различия лишь формальность, как географические границы – воображаемые линии, установленные десятилетия, века или тысячелетия назад.

Воспитание недвойственного взгляда помогает стать более спокойным и миролюбивым. А еще более любящим – возвращаясь вечером домой и видя жену, мужа, детей, собаку, кота, кролика или растения, можно любить их безусловно, понимая, что ты – это они, а они – это ты. Нет разделения. По той же причине буддизм все чаще связывают с экологической темой. Если между тобой и деревьями, небом, морем, солнцем, звездами, воздухом нет никакого разделения… зачем причинять вред Природе? Это равносильно причинить вред себе – и не только себе: жене, мужу, детям, собаке, коту…

«Все – едино» означает именно это: реальность – единое целое. Это та самая «не катящаяся скала» из Stairway to Heaven. Никакого дуализма не существует.

Это означает и другое – смерть нереальна. Да, в каком-то смысле человек умирает, потому что что-то в нем заканчивается. Но если нет разделения, не может быть исчезновения: как говорит вьетнамский мастер дзен Тит Нат Хан, которого считаю одним из духовных учителей, когда человек умирает, он не переходит из «кого-то» в «никого». Он просто становится чем-то иным, следуя логике непостоянства.

Нет причин бояться смерти. И действительно, тот, кто много медитирует и развил прямое видение, не боится ее. Он знает, что между ним и всем остальным нет разделения. Невозможно покинуть мир, потому что ничто нельзя покинуть: реальность едина и неделима. Рассказывают о мастере дзен, который указал на стаю птиц в небе и спросил ученика:

– Что ты видишь?

Он долго наблюдал за птицами, пока те не скрылись за горой.

– Птицы улетели, – ответил ученик.

Тогда мастер вспыхнул:

– Если они улетели, значит, их никогда не существовало! Ничто не приходит и ничто не уходит!

Когда наступает смерть, происходит превращение во что-то иное. Во что именно – узнаем, когда придет наш черед. До тех пор думать об этом бессмысленно. Если есть возможность размышлять о смерти, значит, существует жизнь. А раз есть жизнь, заботиться нужно только о том, чтобы жить.

На буддийском семинаре в Мехико, где мне довелось присутствовать, монах на сцене ответил так на вопрос о смерти:

– Когда засыпаешь вечером – умираешь, когда просыпаешься утром – возрождаешься. Сильное разочарование или травма – тоже смерть, после которой рождается новый человек. Когда сердце останавливается, человек умирает, но это не первый раз. За жизнь мы умираем миллиарды раз, и столько же раз рождаемся вновь. Даже когда сердце перестает биться, происходит новое рождение в иной форме, потому что все сущее подчиняется силе изменения, а не исчезновения. Что такое начало и конец? Лишь слова.

Эта буддийская перспектива, почти отрицание самой идеи смерти, приносит глубокое облегчение. Она дает понять: когда кто-то уходит, его энергия принимает иную форму, а карма продолжает звучать во Вселенной. Конец – всего лишь начало, как говорил Тициано Терцани. Поэтому нечего бояться смерти, существует только эволюция, только изменение. Существует лишь жизнь – всегда и при любых условиях. Когда человек умирает, он не становится ничем. Он становится Всем.

«Не-я»

– В твоих словах слишком много «я», – сказал как-то утром Кэнто.

Это меня ошеломило. Неужели говорил слишком много?

– Слишком много «я»? – на всякий случай я переспросил.

– Я здесь, я там. Я был счастлив, я страдаю, я хочу снова стать счастливым. Я, я, я. Подумай об этом: если «я» присутствует в каждой фразе и, значит, в каждом твоем мыслеобразе, не оно ли является самой причиной твоих страданий?

Эти слова сильно меня задели. Хотел ли он сказать, что во мне слишком много эгоцентризма? Никогда так себя не воспринимал, но, возможно, он был прав. О чем я думал каждый день, каждую секунду, если не о собственной ситуации?

– Прости, но разве это не естественно, что так много «я»? Ведь это мои проблемы, а не чьи-то чужие…

– Представь, что этого «я» не существует. Что стало бы со страданием?

Я задумался.

– Наверное, тогда страдания просто не было бы, – произнес я.

Кэнто кивнул, словно теперь все должно было стать очевидным.

– Но этот вывод не имеет смысла, – возразил спокойно. – Я существую, и единственный способ сделать так, чтобы «я» исчезло, – это умереть… Само слово на это указывает!

– Слова – всего лишь слова, – ответил Кэнто.

– То есть то, что ты сказал, неправда?

– Каждый раз, когда ты засыпаешь, куда девается «я»?

– Никуда, наверное. А когда просыпаюсь…

– «Я» воскресает! – воскликнул Кэнто и заразительно рассмеялся.

– Не понимаю, к чему ты ведешь, – признался я немного растерянно и даже с тенью раздражения.

– Ты страдаешь потому, что отождествляешь себя с тем, чего не существует, – произнес он, поднося к губам чашку чая.

– И что же это? – спросил я с искренним интересом.

– Твой ум создал образ самого себя. В буддизме это называют «я», «эго», «личностью» – выбирай любое слово. Этот мысленный образ включает твое имя, прошлое, мысли, убеждения, эмоции, внешность и множество других вещей, которые считаешь своими. Когда кто-то обращается к тебе или когда думаешь о себе, именно этот образ всплывает в сознании. Понимаешь?

– Да.

– Так вот, это «я» – лишь иллюзия.

– То есть его не существует?

– Оно нереально. Это плод твоего незнания.

Я онемел. По его словам, я был эгоцентричен, а теперь еще и невежествен? Хотелось возразить, но промолчал.

– Отождествляться с неким «я» – значит не видеть того, кем ты являешься на самом деле, – пояснил он.

Повисла пауза. Кэнто больше ничего не добавил, оставив меня наедине с вопросом: если я – не тот образ, который имею о себе, то кто же я?

– Не понимаю, почему «я» должно быть нереальным, – сказал я наконец. – Я то, что думаю, чувствую, говорю, делаю.

– Потому что все это изменчиво, – ответил Кэнто. – А если постоянно меняется, как можно утверждать, что это существует как нечто устойчивое?

– Почему должно быть изменчивым? – возразил я. – Я – всегда я. Я не становлюсь кем-то другим.

– Здесь и сейчас ты уже не тот, кем был пять минут назад.

– Мне кажется, что тот же самый, – упрямо произнес я.

– Несколько минут назад у тебя были другие мысли, другие ощущения. Ты говорил другое, делал другое. Ты сидел иначе – значит, выглядел иначе. Настроение было иным, – спокойно объяснил он. – Как можешь утверждать, что являешься тем же самым? Вспомни непостоянство: жизнь течет, как река. Все меняется, ничто не остается самим собой.

Я промолчал и задумался.

– И вот сейчас, пока ты молчишь, ты уже не тот, кто мгновение назад горячо спорил со мной. «Я» не существует, потому что ты никогда не остаешься одинаковым. С друзьями ты один, с любимой – другой, передо мной – третий. А наедине с собой – вообще кто-то четвертый.

– Но в основе всего ведь есть что-то, что никогда не меняется, – проговорил я вслух, размышляя.

– Верно, – согласился Кэнто. – Но совсем не то, о чем ты думаешь.

Я нахмурился. Мы посмотрели друг на друга, словно изучая друг друга.

– По-моему, это и есть «я», та часть, что остается неизменной.

Кэнто не шелохнулся.

– Хочешь сказать, что мысли меняются, эмоции меняются, внешний вид, возраст, опыт, отношение к жизни, убеждения – все это изменчиво… А ты остаешься прежним? Только что утверждал, что твое «я» состоит из всех этих элементов, которые непрерывно меняются. Если они изменчивы, почему «я» должно оставаться неизменным?

Я снова задумался.

– Стараюсь оставаться собой, – произнес я. Может, звучало не к месту, но это было то, во что я искренне верил.

Кэнто внимательно посмотрел на меня.

– Нет. Ты стараешься быть максимально похожим на свое представление о себе – на образ, который ум создал и за который цепляешься. Но это всего лишь идея, а не реальность. Поэтому в одни дни считаешь себя сильным и достойным, а в другие – слабым и разбитым. Если «я» меняется постоянно, оно не может быть реальным.

Я долго обдумывал его слова. В конце концов решился:

– Выходит, я не тот, кем себя считаю. Верно?

Кэнто кивнул.

– Тогда кто же я?

– Ты – все.

– Не понимаю…

– Если убрать элементы, которые называешь «своими», которыми отождествляешься и которые не можешь отпустить… Что остается?

Я пожал плечами, смутившись, огляделся вокруг.

– Ничего, – ответил я.

Кэнто рассмеялся.

– Это ответ эго! Если нет «я», значит, ничего не остается. Ах!

Я смотрел на него ошеломленно. Он казался по-настоящему развеселившимся.

– Когда убираешь «я», остается все. Вся Вселенная. Вот кто ты на самом деле.

В буддизме «не-я» – это идея о том, что не существует постоянного и самостоятельного «я». Прежде всего во всем, что нас окружает. Для буддистов реальность пуста, в том смысле, что лишена объективных свойств. Нет ничего изначально правильного или неправильного, красивого или некрасивого, хорошего или плохого – эти оценки создает ум. Значит, именно наша мысль формирует реальность. Будда говорил: «Все, что существует, сначала возникает в уме. Мы становимся тем, о чем думаем, а наш ум – это мир».

Поэтому в одинаковых ситуациях (увольнение, болезнь, утрата) люди реагируют по-разному. Каждый наполняет пустоту реальности своими мыслями.

Но сосредоточимся на вопросе важнейшем: «я» не существует и внутри нас. Иными словами, нет части личности, неподвластной изменению, потому что все существующее подчинено законам непостоянства и взаимосвязанности. А если все находится в непрерывном движении и воздействует друг на друга, то не существует ничего отдельного, независимого, ничего неподвижного внутри бесконечного становления.

Нам, людям Запада, трудно это принять, а иногда даже понять. Мы привыкли воспринимать себя как автономных, обособленных индивидов. Склонны верить в душу как в некую неизменную сущность, переживающую земную жизнь.

Буддисты не верят в душу в этом смысле. Каждый – это космическая энергия, сама Вселенная. И эта энергия подвержена изменениям, как все остальное. Эта энергия и есть все.

Будда понял: если верить в существование постоянного «я», мы цепляемся за эту идею и отождествляем себя со своими переживаниями, мыслями и эмоциями. Это приводит к страданию, потому что то, что называем «я», на самом деле подвержено изменениям и не является постоянным. Нам хотелось бы, чтобы оно оставалось неизменным, но так не бывает.

И вот из этого столкновения желания и реальности рождается экзистенциальная боль – боль, которой можно избежать.

В буддизме вера в существование «я», то есть отдельной, самостоятельной идентичности, лишена смысла. Наш внешний облик, мысли, идеи, прошлое, а также ярлыки, которые нам дают – имя, фамилия, религия, национальность и прочее, – полезны в быту, и мы принимаем их ради удобства, но по сути они нереальны. Это набор идей, создающий иллюзорную ментальную идентичность. Точно так же, как и географические границы. Подумай о человеке, который по какой-то причине полностью теряет память и больше не знает, кто он: куда делось его «я»?

Если бы оно действительно существовало, не могло бы исчезнуть таким образом. Если смотришь на гору, теряешь сознание и память, при пробуждении гора остается на месте. Но если не помнишь, кто ты, значит, то самое «я», к которому была привязка, было лишь иллюзией. Всего лишь мыслью.

В тот же день Кэнто обратил мое внимание на то, что особенно на Западе существует культ «быть собой», который с точки зрения буддизма не означает абсолютно ничего. Абсурдно считать себя одной и той же личностью, пока вся Вселенная непрерывно меняется. Сколько эгоизма в такой мысли? Мы тоже подвержены переменам, даже если не принимаем этого или не осознаем. Меняется внешний вид, мысли, эмоции – каждое мгновение. Мы говорим и совершаем разные действия – всегда. Если стремиться найти в себе что-то по-настоящему истинное, этим «чем-то» будет «не-я», отрицание эго. И здесь буддизм вступает на особенно тонкую территорию, прежде всего для нас, западных людей. Человек Востока по складу характера и культуре куда меньше склонен к культу «я» и старается как можно реже проявлять самые эгоцентричные стороны своей личности. Есть понимание: он всего лишь капля в океане, доля секунды во времени.

В древнем китайском мировоззрении мир подобен организму, состоящему из множества частей, но при этом остается единой сущностью, которая может выжить только тогда, когда все в ней находится на своем месте – как человеческое тело, зависящее от согласованной работы каждого органа. Поэтому на Востоке коллективность почти всегда важнее личных желаний, амбиций и – в самых темных проявлениях этой идеи – даже прав и воли отдельного человека.

Западный человек, напротив, ставит себя в центр всего и превращает собственное «я» в крепость, которую нужно защищать любой ценой. Через эго, через постоянные сравнения и суждения он «познает» реальность. Но что такое эго?

Для Фрейда это возница, пытающийся управлять колесницей, которую несут обезумевшие кони. Эго – та часть психики, что стремится укротить страсти.

В привычном понимании эго часто связывают с избытком чувств: чрезмерной гордостью, зацикленностью на себе, вечной ролью жертвы, избытком уверенности, переходящей в высокомерие.

Эгоцентричность – это когда человек видит почти исключительно себя, порой в ущерб другим, и считает себя важнее всего вокруг.

Такое определение верно, но с буддийской точки зрения слишком узкое. Эго – просто воплощенная идея «я», ментальная иллюзия, с которой мы себя отождествляем.

В буддизме каждый является частью бесконечного потока Вселенной.

Различия – поверхностные и формальные (имя, фамилия, национальность, внешность, возраст и прочее), но в глубине нет никакого дуализма, никакого разделения. Поэтому «я» – иллюзия еще и потому, что создает пропасть между одним существом и другим, заставляет считать себя выше, важнее или хотя бы отдельным. Эго порождает дуалистическое восприятие («я» и «не-я»), а значит – искажение истины. Оторвав нас от связи со Вселенной, оно делает нас вечно настороженными, испуганными, маленькими и хрупкими. И на уровне отношений эго тоже приносит лишь разрушение: оно портит любовь, семью, дружбу, работу. Учит людей считать себя центром всего, делает их непреклонными, упрямыми, осуждающими, ревнивыми и властными. Эго причиняет боль – и нам, и тем, кто рядом.

Как рассказывает Алан Уоттс, выдающийся исследователь Востока и буддизма, в 60-е годы многие молодые западные путешественники, отправившиеся на Дальний Восток в поисках буддистской мудрости и, возможно, какой-то экзотической формы счастья, переживали сильнейшие экзистенциальные кризисы и приступы паники. Они неустанно задавали мастерам дзен вопросы в надежде услышать утешительные ответы. Но вместо этого снова и снова получали одно и то же: утверждение о не-существовании «я». Их эго разрушалось слово за словом, пока юные ученики не оказывались перед выбором, принять отсутствие «я» или сойти с ума. В своей книге «Буддизм. Религия без религии» Уоттс рассказывает о диалектическом методе Нагарджуны – индийского учителя буддизма, жившего между 150 и 250 годами новой эры – и о том, как этот метод был доведен до крайности японскими мастерами дзен, чтобы помочь ученикам постичь недуалистическое понимание «не-я» (а также ментальную пустоту, о которой мы уже говорили в главе о даосизме).

Суть метода – подвергнуть сомнению любую мысль, за которую цепляется ученик; разрушить любую формулу, любое интеллектуальное представление о природе реальности или о «я».

Можно было бы подумать, что это всего лишь салонная игра или маленькое умственное упражнение. Но стоит попробовать – и становится ясно, что это переживание по-настоящему пугающее, почти доводящее до безумия. Искусный мастер способен привести человека в состояние дрожащей неуверенности. Мне приходилось видеть, как это случалось с совершенно обычными западными людьми, которые думали, что участвуют в безобидной интеллектуальной беседе.

Во время разговора мастер вскрывает фундаментальные убеждения, за которые держится каждый ученик. На чем держится твой рассудок? На чем основана твоя жизнь? Когда он находит эти опоры – он их разрушает. Доказывает, что нельзя строить жизнь на таком основании, что оно приводит к противоречиям и безумию. Тогда ученик возвращается к мастеру и говорит:

– Вам легко выбивать почву у нас из-под ног, но что вы предлагаете взамен?

И мастер отвечает:

– Я не предлагаю ничего.

Он не глуп. Он не создает ничего, что можно разрушить. Но если не создавать того, что можно разрушить, невозможно вступить в игру мастера. Можно сказать: «Мне это не нужно». Но внутри все равно что-то зудит, шепчет, что это не так. И вы снова идете к мастеру – а он продолжает разрушать все, что вы предлагаете, все, за что цепляетесь. Это упражнение приводит человека в по-настоящему травматическое состояние. Люди переживают острую тревогу – такую, которой не ожидаешь, если воспринимать этот метод как обычную, очень интеллектуальную и абстрактную дискуссию. Но когда начинается настоящий процесс – когда обнаруживается, что не существует ни одной идеи, ни одного понятия, которому можно по-настоящему доверять, – тогда и появляется страх. От безумия спасают только дисциплина, атмосфера, создаваемая мастером, и то, что он выглядит совершенно счастливым, не опираясь ни на одну концепцию.

Ученик смотрит на него и говорит себе: «Он, похоже, в порядке… Может быть, и я тоже смогу быть в порядке». Это дает немного доверия, ощущение, что все происходящее – не сплошное безумие, ведь мастер по-своему совершенно нормален.

Вместо слова «нормальный» Алан Уоттс мог бы использовать слово «умиротворенный». Говорю так, исходя из собственного опыта: Кэнто был абсолютно убежден в отсутствии «я» и откровенно смеялся над попытками сохранить то, что видел как чистую иллюзию.

Сначала подобная уверенность поражала. Хотелось возразить, доказать существование хоть какого-то неизменного ядра – души или хотя бы эго в фрейдовском смысле. Но постепенно становилось ясно – его спокойствие рождается именно из понимания отсутствия «я». Если нет того, кто держится за образ себя, то исчезают и причины страданий.

Страдание появляется тогда, когда происходит отождествление с умственным образом, с конструкцией, отделяющей от мира и делающей все вокруг огромным и угрожающим. В этот момент теряется осознание простейшей истины: угрозы нет. Потому что каждый – не часть бесконечности, а сама бесконечность.

Это могло бы показаться безумием, правда? Мне тоже – сначала. Но, вспоминая тот момент, ясно вижу: в той комнате сидели двое, и счастливее, спокойнее, свободнее от страха был именно тот, кто без колебаний верил в отсутствие «я». Не тот, кто цеплялся за свое «я» изо всех сил.

О состоянии отсутствия самости можно говорить бесконечно, миллиардами слов, и для западного ума мысль все равно будет казаться странной, чрезмерной, а порой и пугающей. Но рассуждения об этом как о чистой философии мало помогают жить умиротворенно. На мой взгляд, тем, кто впервые прикасается к буддизму и мало знаком с восточными учениями, полезнее смотреть на эту тему психологически.

О чем хотел сказать Будда, утверждая, что нашего «я» не существует? Хотел ли он унизить человека? Бросить его в пропасть экзистенциального кризиса или же нигилизма? Или все-таки хотел мягко указать: стоит отойти в сторону от собственного эго, потому что мыслить, говорить и действовать так, будто все вращается вокруг нас, – прямой путь к самым распространенным страданиям?

Для меня именно последняя интерпретация – самая здоровая, правильная и практичная. Большое эго означает сильную жажду, а сильная жажда – это состояние дуккха, той самой экзистенциальной неудовлетворенности. Проще говоря, эго рождает страдание. Работать с этим можно, начиная с правильного видения. Вместо того чтобы снова и снова возвращаться к своему «я», стоит культивировать «не-я». Направлять внимание на все, что не является «мною». Выйти из этой одержимости, заставляющей ставить себя над всем и всеми. Этого уже достаточно, чтобы избежать множества форм внутренней боли – вспышек гнева и чрезмерной печали, чувства вины и жажды мести, страха быть униженным, отвергнутым или побежденным мнимыми врагами. Жизнь становится намного легче, когда исчезает тяжесть эго, исчезает разделение на «я» и «все остальное». Перестаем чувствовать себя песчинками пред огромным чуждым: нет ничего «чуждого», и сама природа каждого из нас безгранична.