Был апрель. В Турине я провел несколько дней между презентациями нового романа. Прогуливаясь по улице, наслаждался одним из тех дней, когда уже не холодно, но еще и не жарко. Джинсы, легкая футболка, распущенные волосы, солнце, пробивающееся сквозь первые листья после долгой зимы, мягко касалось лица. В душе царило спокойствие. Мрачные и тревожные годы остались позади, и чувство это было бесценным.

Случайно я оказался в квартале, где прошло мое детство. Меня остановила какая-то женщина.

– Ты ведь Джанлука? – спросила она.

– Да, – ответил я и, приглядевшись внимательнее, понял, что у нее знакомое лицо.

– Я мама Ивана! – радостно воскликнула она. – Помнишь? Вы же вместе ходили в школу.

Воспоминания вспыхнули ярко. Сколько раз после уроков мы с Иваном заходили к нему домой. Нам было по двенадцать, может, тринадцать лет. Мама Ивана возвращалась с работы и заботливо готовила что-нибудь поесть. В ее жестах жила та особенная материнская доброта – простая, тихая, безусловная. Рядом с ней ребенку оставалось только отвечать почтительной вежливостью.

Двадцать лет прошло, и радость встречи оказалась искренней. Ведь не всегда после столь долгого времени человек остается жив и здоров. Но в ее облике что-то тревожило. Даже массивные очки не могли скрыть следов усталости и беспокойства. Или, может быть, и того и другого вместе.

– Конечно, помню. Какая радость снова увидеть вас. Как поживаете?

– Хорошо, хорошо…

– А как Иван? Давненько о нем не слышал, почти десять лет. Если не ошибаюсь, он учился… на факультете физической культуры?

Ее лицо неожиданно исказила гримаса печали, и мое сердце сжалось в дурном предчувствии. Она замялась, что-то невнятно пробормотала, сопровождая слова жестами.

– Все хорошо, все хорошо, – произнесла она наконец. Но ложь чувствовалась отчетливо, как солнечный свет в ясном небе.

Наступила короткая пауза. Женщина огляделась, словно обдумывая решение.

– Знаешь, а почему бы тебе не зайти к нам домой и не поздороваться с ним? – сказала она вдруг, и в глазах ее блеснула надежда.

Эта просьба удивила меня по целому ряду причин. В десять утра рабочего дня идея показалась странной. К тому же прошло так много времени. Но взгляд ее стал почти умоляющим. Я согласился.

Когда я снова увидел Ивана, все стало ясно. На диване – фигура, погруженная в полусон. Телевизор включен на одном из тех утренних шоу для домохозяек и пенсионеров, где люди готовят, звук едва слышен. Полуприкрытые глаза следили за картинкой, рядом валялся пустой смятый пакет из-под чипсов. От спортивного мальчишки, увлеченного теннисом и влюблявшегося в каждую встречную девочку, не осталось и следа. Даже при опущенных жалюзи свет телевизора отчетливо высвечивал болезненную бледность лица. Худоба была нездоровой, будто тело высушено до последней капли. Но поразило больше всего отсутствие энергии, самой искры жизни. Казалось, ее просто больше не существовало.

Мое присутствие он заметил только тогда, когда мать, голосом чуть пронзительным, полным тревоги, поздоровалась. То, как Иван вздрогнул, напомнило пробуждение ото сна в кошмар собственной жизни. Увидев гостя, он вскочил, торопливо стряхивая крошки с футболки. Сердце сжалось, когда мои глаза встретились с его, выражавшими глубокий стыд.

– Ма… – сорвалось с его губ. Рот несколько раз открылся и закрылся.

– Иван, чипсы на завтрак? – прозвучало с укоризной, в которой слышалось отчаяние.

Он отвел глаза, но на мать метнул яростный взгляд. Тишина натянулась, а по телевизору люди радостно месили тесто на камеру.

– Иван! – воскликнул я, прерывая тяжелую паузу. Подошел и обнял его. Он напрягся, удивленный неожиданной близостью. Напрашивалась мысль: сколько времени прошло с последнего человеческого прикосновения?

– Сколько лет минуло! – слова обошли прямой вопрос о жизни. – Помнишь, на этом диване смотрели «Гриффинов»?

Сначала в его глазах проскользнуло недоумение, словно речь звучала на чужом языке. Потом мелькнула искра узнавания, слабая улыбка и медленный кивок. Когда-то завидные зубы оказались в плачевном состоянии. На щеках проступали странные красные следы, похожие на царапины. Понимание, что я все это заметил, словно вырвало его из оцепенения: взгляд забегал по комнате, избегая встречи с моим.

– Да, – произнес он, откашлявшись. – Но что ты здесь делаешь?

– Встретил твою маму, она пригласила на кофе, – сказал я, бросив взгляд в ее сторону. Женщина приветливо улыбнулась и ушла на кухню.

Мы остались вдвоем. Несколько минут разговор касался пустяков – работы, воспоминаний. Поддерживать беседу было непросто: взгляд его блуждал, речь сбивалась. Он начинал одни фразы и обрывал на полуслове, другие вовсе лишены были смысла.

Самое тяжелое – осознание, пусть и частичное, ада, в котором он оказался. Стыд за самого себя читался в опущенных глазах, в напряженных движениях. В том, как снова и снова он проводил ладонью по футболке, стирая крошки, которых давно уже там не было. Знакомое чувство, когда жизнь уводит в темный период, и внутри возникает отвращение к тому, во что превратился. Постарался быть рядом именно так, как сам мечтал встретить кого-то в свои темные времена: добрым, внимательным, слушающим и никогда, ни по какой причине не осуждающим.

Мать позвала нас на кофе. Кухня встретила белизной и светом. В этом пространстве Иван выглядел призраком с грубо обрезанными до каре волосами. В нем одновременно угадывался мальчишка и старик. Боль пронзила меня, когда увидел его в таком виде.

Иван насыпал четыре ложки сахара в чашку и залпом выпил, еще до того, как мы успели пригубить. В присутствии матери молчал. Между ними чувствовалось напряжение. Он стоял, словно в забытьи, переступая с ноги на ногу, белые теннисные носки сползли к щиколоткам. После нескольких минут вежливых разговоров я сказал, что должен возвращаться к работе. Спросил, чем Иван занимается. Ответил, что работает онлайн, не поднимая глаз. Мы попрощались, и я смотрел, как его силуэт исчезает за дверью кухни, растворяясь в темном коридоре.

– Наркотики довели его до этого, – сразу произнесла мать, когда дверь его комнаты закрылась. Глаза наполнились слезами.

Я молчал. Тишину кухни нарушал только стук настенных часов.

– Кто-то, должно быть, сбил его с пути. Возможно, тот друг, знаешь ли ты его… – она назвала имя, незнакомое мне. Я качнул головой в ответ.

– Все началось два года назад. До того момента все было хорошо: обычный парень, в форме. Была девушка, жил один. А потом… Все случилось так быстро, что мы и не успели заметить, – сказала она и замолчала. Взгляд помутнел от воспоминаний.

– Его арестовали. Знал об этом? – шепотом добавила она.

Я покачал головой.

– На самом деле все случилось за одну ночь. Оказался не в том месте и не в то время.

Я промолчал.

– Он медленно угасает, Джанлука. Совсем запустил себя… Почему именно с моим сыном? Чем я заслужила такую участь?

Я размышлял над увиденным и над словами этой бедной матери. Две картины не совпадали, по крайней мере для меня.

– Он был золотым мальчиком, здоровым, и все разрушилось из-за чего-то, что, может быть, попробовал однажды ради забавы… или чтобы понравиться какой-то девушке, кто знает. Как думаешь? Для меня и для мужа это настоящее несчастье.

– Для него тоже.

Она посмотрела с недоумением.

– Для него это тоже беда. Никто не выбирает быть наркоманом. Это просто происходит. Оставаться в этом состоянии – уже другое дело. Но я уверен, каждый день он задает себе один и тот же вопрос – почему именно я?

Слова, похоже, поразили ее, словно подобный взгляд на вещи ни разу не приходил в голову.

– Что вы делаете, чтобы помочь ему? – спросил я, опершись на кухонную стойку.

– Все возможное, – ответила, жестикулируя. – Дважды положили в больницу и один раз в клинику. На следующей неделе поедет в еще одну, специализированную, для наркозависимых. Обойдется нам в круглую сумму, но выбора нет. Нужно убрать наркотики из его жизни любой ценой. Врач сказал, еще есть время вернуться к прежнему состоянию, но только если преодолеет зависимость.

Эти слова напомнили монаха из Бангкока, который три года назад сказал: чтобы исцелиться, нужно перестать сосредотачиваться на поверхностном симптоме и добраться до истинной причины, спрятанной в глубине, куда мало кто осмеливается идти.

– А что, если дело не в наркотиках? По крайней мере не в них одних, – предположил я. Тема была болезненной, и я понимал, что услышанное ей не понравится.

– И в чем же тогда?

– В депрессии, – ответил я.

Лицо женщины отразило удивление, почти потрясение. Затем за изумлением проступила хрупкость, а вслед за ней – сомнение.

– Депрессия? – спросила едва слышно.

– Как вы думаете? – произнес я.

Она прикусила палец, разглядывая плитку на полу. Затем, с силой встряхнув головой, подняла взгляд.

– Естественно, он кажется тебе немного подавленным. Наркотики довели его до такого. И он сам это понимает, осознает. Как тут не быть в депрессии?

– А если все наоборот?

– Что ты хочешь сказать?

– Возможно, он был в депрессии. И поэтому начал принимать наркотики.

Взгляд ее вновь наполнился изумлением, но за ним проскользнул ужас от мысли, что это может оказаться правдой. Молчала долго, задумавшись.

– Как ты считаешь, зная его, что нам делать? – спросила почти шепотом.

Я задумался. Образ Ивана – растерянного и истощенного – стоял перед глазами. Что я видел в старом друге? Не наркомана. Не человека с проблемами. Не того, кто сознательно растрачивает свою жизнь.

Я видел страдание. В глазах, в теле, в движениях, в словах. В тишине. Это был парень, проходящий собственный ад. И страдания начались задолго до того, как он впервые попробовал наркотики.

– Примите его страдание. Начните отсюда, потому что именно с этого осознания начинается исцеление. Любое исцеление. Иван не наркоман – он несчастен. Исследуйте эту боль, будьте смелыми и честными. В этом настоящая проблема. Трудно принять, но именно здесь кроется и решение. Детоксикация идет потом, или в крайнем случае параллельно. Если не справиться с его депрессией, можно заставить его на время очиститься, но в итоге все повторится. А если он преодолеет депрессию, преодолеет и зависимость.

– Хочешь сказать, что отправить его снова в клинику – плохая идея?

– Говорю только, что сначала нужно очистить его разум, а потом тело.

Наступила тишина. Я смотрел на измученную женщину, чья сгорбленная спина выдавалa беспомощность. В памяти всплыли слова Будды: «Ни мать, ни отец, ни братья, ни родные не способны любить и помочь тебе больше, чем твой собственный правильно направленный ум».

Вскоре я спускался по лестнице из дома Ивана, обдумывая все сказанное. Когда оказался на улице, одно воспоминание всплыло в сознании особенно ясно.

– Пойдем, покажу тебе кое-что, – сказал мне однажды утром монах из Бангкока.

Мы вышли из храма и неторопливо направились за здание, к величественной реке Бангкока. По пути прошли мимо группы молодых монахов. Моложе меня, все с обритыми головами и в оранжевых одеяниях. Помню, как они приветствовали с радостью, но сдержанно, улыбаясь глазами.

В десятке метров от реки находилось небольшое болотце. Монах пошел по илистому берегу и остановился, с восхищением глядя на цветок, стоявший прямо на воде среди широких зеленых листьев. Белый с розовыми прожилками и узкими длинными лепестками. Крепкий стебель уходил глубоко в воду. Тычинка – ярко-желтая, насыщенного цвета.

– Красота, – прокомментировал я.

– Это цветок лотоса. Один из символов буддизма, – сказал он.

– А что он означает?

– То, что страдание необходимо.

– Необходимо?

– Никогда не увидишь цветок лотоса в чистой воде. Он может родиться, вырасти и расцвести только тогда, когда его корни погружены в грязь. То же самое и с человеком: если хотим расцвести, должны выйти из собственной внутренней грязи. Из своей боли. Страдание – не проблема, а основа, с которой начинается путь к исцелению.

Мы молчали. Вокруг звучала природа, и больше всего мне нравился звук лягушек, время от времени прыгающих в мутную воду и оставляющих круги с забавным «плоп».

– Если страдаешь, не следует убегать от страдания, – продолжил он. – Иначе его не преодолеть.

Монах долго смотрел на меня спокойным и присутствующим взглядом, ожидая ответа.

– Я не бегу от страдания, – сказал я, пожимая плечами. – Потому и нахожусь здесь. Хочу снова почувствовать себя хорошо… Как раньше.

Монах улыбнулся.

– Видишь, пытаешься лечить симптом, а не причину. Хочешь быть цветком лотоса, но не принимаешь, что лотос рождается и существует только благодаря грязи, от которой отворачиваешься. Именно на нее нужно смотреть сейчас.

Опустил взгляд на цветок, обдумывая эти слова.

– Хочешь сказать, что если стремлюсь к счастью, то не должен сосредоточиваться на счастье, а… на страдании?

Монах улыбнулся мягко и кивнул.

– Но я ведь этим и занимаюсь… или, по крайней мере, стараюсь. Я рассказал тебе о том, что пережил: болезнь, госпитализация, а теперь эта депрессия, что все это вызвала. Я стараюсь с этим справляться.

– Это поверхностные симптомы. Они касаются только внешних обстоятельств. Истинная причина твоего страдания находится внутри тебя. Она не в болезни и не в больничной палате. Не вызвана кем-то. Все происходит в тебе самом, глубоко. Очень глубоко.

Я промолчал. Это был иной взгляд, о котором раньше никогда не задумывался.

– Снаружи озеро может казаться спокойным, его поверхность – ровной. Но в глубине могут скрываться бурные течения. Спустись глубже, копни внутри себя. Не бойся погрузиться в собственную внутреннюю грязь, – сказал монах.

Я медленно кивнул, начиная понимать.

– Это тяжело, – признался я.

Монах улыбнулся, подошел ближе и мягко положил ладонь на мою руку. Жест, неожиданный для азиатского мужчины.

– Это не трудно. Страдание кажется неприятным, как эта грязь… – произнес он, указывая на болотце с улыбкой. – Но мудрец знает: в страдании заключена вся истина Вселенной. Ищи ответы здесь, в глубине. Тогда расцветешь, как этот прекрасный цветок лотоса.

Эти слова я записал в свой дорожный блокнот. Вернувшись домой после прогулки по Турину, достал его и впервые за долгое время перелистал страницы. Потом снова вышел и отправился по дороге к дому Ивана. Нажал на домофон наугад, представившись почтальоном. Вложил блокнот в почтовый ящик, предварительно написав на первой странице: «Для Ивана».

Когда-то я сожалел, что не сжег блокнот по совету Кэнто. Я так и не открыл его вновь и ничего больше не записал. Теперь я понял, что была причина, по которой я его сохранил. Причина, ставшая очевидной только сейчас.

На одной из первых страниц значилась цитата из «Дхаммапады», которой поделился монах из Бангкока. Он сказал, что эти несколько строк содержат все учение Будды. Это было первое, чем просветленный поделился с миром. Он назвал свое откровение «Четыре благородные истины».

Первая истина: страдание существует.

Dukkha – слово, которое с санскрита переводится как «страдание», но также может пониматься как «неудовлетворенность». Его противоположность – sukkha, то есть «удовлетворение», «радость», «счастье». Излагая путь к просветлению, Будда прежде всего сказал: dukkha существует, оно присуще любой форме жизни. Сама жизнь – это dukkha, страдание, и это верно для каждого. Но это вовсе не значит, что жить означает только страдать. Существует и sukkha – благополучие, радость, счастье.

С буддийской точки зрения главная проблема большинства несчастных людей в том, что они никогда не прожили глубоко и прямо опыт страдания. Не научились страдать – не в том смысле, что не способны выносить боль (в буддизме не нужно сопротивляться ничему), а в том, что не понимают, как устроен этот процесс, что именно есть страдание. А без этого невозможно узнать и настоящую радость.

Представьте ребенка, выросшего во тьме. Он не знает, что такое свет, но и самого понятия «тьма» для него нет, потому что мы называем «тьмой» лишь то, что знаем через свет. Не познав одно, нельзя познать и другое. Так обстоит со всем сущим. Не может быть правого без левого, верха без низа, дня без ночи, тепла без холода. Лист бумаги невозможен без двух сторон, что его составляют. Точно так же не может быть счастья без страдания, sukkha без dukkha. Это не противоположности, а части одного целого. Кажется, будто они в конфликте, но на самом деле взаимозависимы – без одного не возникло бы и другого. А значит, не возникло бы ничего.

Будда сказал: все есть dukkha, все без исключения. Эта мысль побудила некоторых критиков утверждать, что буддизм – религия, основанная на идее, будто жизнь есть лишь страдание. Но это неверно. Ведь если существует dukkha, непременно существует и sukkha. Поэтому если жизнь есть страдание, то жизнь одновременно есть и счастье, радость, благополучие. И именно нам решать, на чем сосредоточиться.

Если хотим жить спокойнее, нужно не только принять страдание, но и научиться страдать. Это значит не превратить жизнь в жертвоприношение, а хорошо узнать собственное страдание. Как сказал монах из Бангкока, нужно идти вглубь, не задерживаясь на спокойной поверхности озера и не поддаваясь обольщению красотой лепестков лотоса. Следует погрузить руки в грязь, чтобы найти истину, которая откроет путь к исцелению.

В буддизме dukkha состоит из трех частей.

Первая – это обычное страдание, которое можно назвать «болью». Оно бывает как физическим, так и душевным, и на первых этапах всегда неизбежно. Например, болезнь. Или когда несправедливо обвиняют в том, чего не совершал. Когда умирает близкий человек или кто-то обращается с вами жестоко. В начале всегда есть боль. Это и есть dukkha в самой простой и распространенной форме.

Вторая – страдание, вызванное изменением и нашим искаженным взглядом на жизнь. Все существующее постоянно меняется, нравится нам это или нет. Нет ничего неизменного, ничто не длится вечно. Но мы игнорируем эту истину, делаем вид, что ее нет, или прямо ее отрицаем. Из-за этого цепляемся за ситуацию, за вещь или за человека, надеясь и веря, что они будут неизменны, что останутся навсегда. Так как это невозможно, рождается страдание. Тот, кто не способен принять изменения, обречен на постоянное несчастье.

Третья – страдание, вызванное иллюзорным «я». Подробно разберем позже, что такое «я» и почему это философский вопрос, о котором в буддизме спорят уже тысячелетия. Пока примем частичное объяснение: эта форма dukkha вызвана нашим эго. Мы страдаем, потому что привязаны к иллюзии себя, к тому образу, который защищаем каждую минуту через боль, страхи и стресс. Эго заставляет страдать, потому что оно отделяет нас от Вселенной и заставляет чувствовать себя враждебно настроенными против всего и всех. Почему «я» иллюзорно? Потому что это всего лишь идея. У него нет прочного основания в реальности. Если десять человек попросят описать тебя, получишь десять разных ответов – и ни один не совпадет полностью с тем, что сказал бы ты сам.

Будда сказал: если хотим быть счастливыми, нужно начинать с того страдания, что носим внутри. Большинство же людей поступает наоборот: ищет снаружи способы и короткие пути, лишь бы не страдать. Это иллюзия, которая рождает только новую боль. Можно сказать, одна из причин нашего несчастья в том, что мы хотим быть всегда и только счастливыми. Не принимаем, что страдание существует и является частью каждого из нас, а значит, не знаем его, не умеем с ним обращаться, отталкиваем. Не понимаем, что оно похоже на грязь для цветка лотоса. Счастье прорастает именно из страдания. В нем корни.

С буддийской точки зрения причина того, что сегодня так много несчастных людей, в том, что мы утратили всякий контакт с болью. Не проживаем опыт dukkha глубоко и прямо. Прогресс подарил нам поверхностную жизнь в спешке, с вечными отвлечениями, с бесконечными «средствами» и обходными путями, лишь бы избежать страдания. Зависимости стали главным бегством, и все чаще – зависимость от смартфона. Но то же самое касается и алкоголя, увлечения азартными играми, поеданием чрезмерного количества еды. Что движет человеком, который в это уходит? Желание не страдать. Это попытки бегства от боли.

То же, хотя бы частично, касается и психофармакологии, использование которой в последние годы резко выросло. Только в Италии миллионы людей принимают препараты регулярно, среди них и подростки. Исключая те случаи, когда это действительно необходимо, для миллионов психофармацевтика – быстрый способ не испытывать душевную боль. Но он не лечит тревогу, депрессию или панические атаки. Снотворное убирает бессонницу, но не то, что мешает уснуть. Лекарство лишь временно стирает симптом. Пока он снова не возвращается. Это не лечение, а иллюзия: будто страдание исчезло только потому, что мы его не ощущаем. Но если при этом человек не хочет или не может работать с психологом, внутренний монстр остается внутри, растет без помех. И когда снова заявляет о себе, дозу увеличивают. Все больше и больше. Пока не наступает момент, когда никакая доза уже не способна его усыпить.

Буддизм предостерегает от такого отношения. Делал это уже две с половиной тысячи лет назад – среди немногих «запретов» в буддизме есть отказ от употребления веществ, изменяющих сознание, именно потому, что они мешают нам проживать страдание и, следовательно, мешают познать подлинное счастье. Тот, кто полностью полагается на внешние средства, может испытать меньше боли вначале, но никогда не будет по-настоящему удовлетворен, спокоен и умиротворен.

Всегда возвращаемся к исходной идее – необходимо познать истину. И первая истина заключается в том, что страдание существует.

Вторая истина: у страдания есть причина.

Несколько лет я работал в мире покера, писал статьи для крупнейшего итальянского портала о стратегии и новостях этой игры. Эта работа не только позволяла жить именно так, как хотелось (в путешествиях, ведь труд был полностью удаленным), но и давала возможность встречать по-настоящему интересных людей. За покерным столом открываются бесконечные оттенки человеческого бытия, случаются самые разные события и реакции, можно наблюдать вблизи все мыслимые черты характера. Достаточно слушать и внимательно смотреть, чтобы многое понять о природе человека.

Примерно за год до того, как заболеть денге, я оказался в Макао – небольшом островном государстве у берегов Китая, известном как «Лас-Вегас Востока». Я приехал туда из любопытства. Хотел увидеть своими глазами и, возможно, написать несколько статей о впечатлениях, ведь в Италии информации о Макао было немного. Поэтому начал часто захаживать в покер-румы, чтобы разговаривать с профессиональными игроками, которые проводили там дни напролет.

Однажды познакомился с довольно известным игроком, о котором писал ранее. Около сорока лет, уважаемый в покерном сообществе, очень и очень успешный.

После пары дежурных фраз он признался: к концу года окончательно уйдет из игры. Когда кто-то говорит, что скоро бросит работу, естественно спросить: «Почему?» Но в мире покера такой вопрос почти всегда лучше избегать. Причины могут быть самые разные, в том числе крайне неприятные для собеседника. Помня прошлые неловкие ситуации, я не стал углубляться. Кивнул и вновь посмотрел вперед – мы сидели в лаундже покер-рума, на высоком этаже известного казино. Перед глазами раскинулся ночной горизонт Макао. Бесконечные огни во тьме, от небоскребов до рыбацких судов, уходящих в море.

Я сказал этому игроку, что знаю его историю. Слышал интервью и даже написал статью. Но был один вопрос. До того, как стать профессиональным игроком в покер, он занимал престижную должность в Нью-Йорке. Это была та работа, что вызывает уважение и зависть окружающих, ставит на вершину социальной лестницы и обеспечивает доход гораздо выше среднего. Непонятно, почему он решил уйти оттуда, чтобы зарабатывать на жизнь игрой в карты, путешествуя по миру?

– Это та же причина, по которой сейчас ухожу из покера, – сказал он, пожав плечами. Потом замолчал. Глаза отражали тысячи огней Макао, но на миг показались потухшими, безутешными. Сдавшимися. Затем он добавил:

– Не понимаю одной вещи в нас, людях. Мы ненасытны. Нет ни одного момента, когда можем остановиться и насладиться тем, что имеем. Просто быть счастливыми.

Философское рассуждение, лишь на первый взгляд неожиданное в таком месте. Не впервые разговор о жизни разгорался на фоне звона фишек.

– Так это причина, по которой бросаешь покер? Больше не приносит удовлетворения?

Он вздохнул, опустил голову и покрутил в стакане кубики льда.

– Проблема в том, что ничего не приносит удовлетворения, дружище, – сказал он. – Помню, когда был ребенком, отец иногда возил нас к морю на выходные. Воскресным утром мы всей семьей долго гуляли по пляжу. Для родителей это был праздник, особый момент. Для меня и сестры нет. Сначала казалось здорово, потом стало обыденным. Хотелось оставаться дома, проводить выходные с друзьями. В подростковом возрасте главной целью было поступить в престижный университет. Когда получилось, счастье длилось, не знаю… неделю? И я думал уже о работе. Хотел устроиться в крупную фирму. Старался изо всех сил, снова. Получил работу, гордился собой. Но чувство продлилось от силы пару дней, вскоре должность перестала казаться чем-то особенным. Тогда я захотел спортивную машину. Много труда – и вот она уже в гараже. Ничего, после пары поездок показалась просто машиной. Потом захотел квартиру в более центральном районе. И женщины… Всегда находилась та, которую я страстно желал и ради которой был готов на все. И это никогда не была та, с кем встречался. Когда же удавалось оказаться с ней в постели, возникало странное чувство отстраненности. Почти раздражение. Именно поэтому я все бросил ради покера. Однажды сказал себе, что единственный выход – перевернуть жизнь. Очевидно, это тоже был не мой путь.

– А покер? Он приносит удовлетворение? – спросил я.

Он покачал головой.

– Вначале, когда все новое, чувствуешь эйфорию. Но потом привыкаешь даже к золоту, понимаешь? Первые крупные турниры, которые выиграл, дали невероятный выброс адреналина. Казалось, я лучший в мире. Но опять же, сколько это длилось? И снова началась гонка за самой мощной машиной, самым роскошным домом, самой недосягаемой женщиной…

Он замолчал. Смотрел прямо перед собой, полностью погруженный в мысли.

– Знаешь, что больше всего бесит? Я бы отдал все, что у меня есть – «Феррари», виллу у моря, каждую чертовски дорогую вещь – лишь бы вернуться назад.

– Вернуться?

– В то время, когда отец возил нас к морю. Тогда мне это казалось чем-то обычным. А теперь понимаю: та воскресная прогулка по пляжу была единственным настоящим счастьем в моей жизни.

Я молчал. Тишина затянулась, стала неловкой. Разговор застопорился, и вдруг стало ясно, что на самом деле мы были двумя совершенно чужими людьми. Чувствовал себя не в своей тарелке, и он наверняка тоже.

– А теперь что будешь делать? – спросил я.

Он пожал плечами, словно сам не слишком верил в свои слова.

– Поеду в Мьянму на ретрит молчаливой медитации. Месяц без разговоров, только практика. Может быть, поможет понять секрет счастья. Чтобы не быть всегда таким чертовски… неудовлетворенным.

Если первая благородная истина говорит, что страдание существует, то вторая утверждает: у страдания есть причина. И для Будды первопричиной любой формы человеческой боли, включая физическую, была так называемая tanha – жажда.

Этим словом он обозначал ненасытное, неудержимое, постоянное стремление, которое подчиняет наши дни, направляет решения, тревожит ум и разлагает сердце.

Речь идет не о каком-то отдельном желании. Будда не имел в виду исключительно половое влечение, тягу к материальному или стремление к мести, успеху, власти. Он говорил о том, что лежит в основе каждого из этих конкретных желаний, – о более глубокой и первичной жажде, укорененной в самой человеческой природе. О желании, чтобы жизнь была иной, чем она есть.

Вот почему dukkha можно перевести и как «неудовлетворенность». Мы страдаем не потому, что не способны быть счастливыми, ведь каждый хотя бы раз был счастлив. Мы страдаем потому, что не умеем быть удовлетворенными. Сидеть где-то, ничего не делая, и при этом оставаться спокойными и умиротворенными, свободными от желания что-либо изменить.

Наша неудовлетворенность – хроническая и, на первый взгляд, неизлечимая болезнь. Когда все идет плохо – неудивительно, что мы недовольны. Но даже когда все складывается хорошо, мы все равно хотим, чтобы стало еще лучше. Или хотя бы другим. А когда вдруг кажется, что все идеально именно таким, какое оно есть? Это случается, но как долго длится? В лучшем случае несколько дней, чаще всего – секунды. Потом возвращается эта мучительная жажда, это желание, чтобы жизнь была иной.

Таким образом, tanha – это жажда, жгучее влечение. И именно оно является причиной dukkha, нашего страдания и несчастья. Но вместе с тем tanha автоматически означает и нечто другое: если мы постоянно желаем иной реальности, чем та, что есть сейчас, значит, мы не умеем принимать вещи такими, какие они есть. Следовательно, по Будде, причина страдания – это одновременно и стремление изменить все вокруг, и неспособность принять происходящее. Две стороны одной и той же медали.

Tanha – источник любой конкретной формы страдания. Можно страдать из-за разочарования в любви, из-за утраты близкого, из-за собственной ошибки или ошибки другого. Из-за того, что не имеешь желаемого, или потому, что потерял то, что только теперь понимаешь, как сильно ценил. Не имеет значения конкретная причина. В основе любого страдания – желание, чтобы жизнь была иной. Неспособность принять текущую ситуацию. Из этого внутреннего движения рождаются все человеческие проблемы, начиная с трех ядов, о которых говорил Будда.

Первый яд – это само желание, в данном случае конкретное. Каждый из нас, если остановится и поразмышляет, найдет в себе доминирующее. Кто-то чрезмерно алчен, кто-то слишком ревнив, кто-то невыносимо неуверен… Но в любом случае человек становится рабом желания сделать жизнь не такой, как есть. Мы хотим ее другой, идеальной или хотя бы приближенной к нашим ожиданиям.

Второй яд – невежество. Оно является прямым следствием желания. Когда жажда становится невыносимой, человек оказывается в кризисе и создает в уме вымышленную реальность, где можно укрыться. Отказывается смотреть правде в глаза и предпочитает жить иллюзиями. Убеждает себя, что виноват в несчастье кто-то другой, Бог, судьба, несчастный случай. Уходит мыслями в прошлое, когда, как кажется, был счастлив, и грезит, что то время вернется. Рисует в воображении лучшее будущее, словно пытаясь спрятаться от настоящего. И, конечно же, чтобы утолить эту навязчивую жажду, начинает лгать. Нагло и постоянно. Другим и самому себе. Ложь становится инструментом, чтобы подменить реальность и превратить ее хотя бы в уме в ту, о которой мечтаем. Именно поэтому это невежество, потому что игнорируется истина. Это значит быть в постоянном замешательстве, тревоге и не иметь ни малейшего понимания, как правильно действовать, чтобы перестать страдать.

Третий яд – гнев. Представьте вулкан. Огненно-красная лава, вырывающаяся наружу, – это конкретный повод для злости. Нам солгали, нас унизили, причинили ущерб или же мы сами ошиблись, проиграли в споре, оказались не на высоте. Все это – поверхностные причины ярости. А внутри кратера бурлит магма, более тяжелая и горячая, чем лава. Более мощная. Магма – это tanha, желание, чтобы все было иначе. Можно злиться по тысяче причин на поверхности, но в глубине причина всегда одна: мы не способны принять вещи такими, какие они есть.

В этот момент необходимо сделать уточнение. Многие обращаются к буддизму в поисках счастья, но узнав, что Будда называл причиной человеческих страданий желание, отступают. Думают – зачем жить жизнью без желаний, если в итоге остается лишь собственное несчастье, иногда прерываемое кратким удовольствием? Но такое прочтение буддизма неверно.

Проповедь о полном отсутствии желаний противоречит прямому учению Будды. Как мы уже видели, он сам пытался подавить в себе любые чувства, чтобы перестать страдать, но понял, что жизнь, построенная на одних лишь отказах, – напрасная трата существования. При этом Будда испытал и противоположное состояние: в царском дворце он жил, думая лишь о том, как удовлетворить свою первобытную жажду, свои желания. Но получил лишь одно – постоянную экзистенциальную неудовлетворенность.

Мы уже упоминали, что основная ось всей буддийской философии – это Срединный Путь. В любой сфере жизни важно избегать крайностей и взращивать то равновесие, которое принадлежит мудрым, по-настоящему здоровым, ясным и спокойным умам. Поэтому утверждать, что в буддизме ключ к счастью – отказаться от любого желания, было бы нелепо и бессмысленно.

Стоит хоть немного пообщаться с буддийским монахом – и все станет очевидно. Это люди не только умиротворенные, но и умеющие наслаждаться жизнью. Даже ведя монашеское существование, они не отказываются от радостей, которые может предложить мир за пределами монастыря.

В Китае самым известным и часто изображаемым в статуях и картинах буддой является Будай – полный человек, который из-за своей тучности даже не способен сидеть в позе лотоса. Но у него неотразимая улыбка того, кто понял, как наслаждаться жизнью в полной мере.

Однажды я участвовал в ретрите по медитации, который проводил добродушный буддийский монах средних лет. Каждый день после практики мы садились в круг и делились с другими тем, что пережили. Однажды один печального вида парень признался, что для него сосредоточиться во время медитации было невозможно. Монах спросил – почему, и тот после паузы ответил – ему не давали покоя мысли сексуального характера. Он поинтересовался, существует ли способ быстро избавиться от этих импульсов. Монах рассмеялся и сказал: «Сексуальное желание не является чем-то неправильным, поэтому не нужно его подавлять. Как оно может быть неправильным? Если бы нашим родителям пришла в голову этакая глупость, нас с вами сегодня просто не было бы!»

Моя интерпретация слов Будды во второй благородной истине такова: желание – это первичная сила, которой нужно научиться управлять. Его следует не подавлять, а понимать и направлять. Если это удается, тогда мы знаем, как использовать ее здоровым и созидательным образом в нашей жизни.

Если, например, ты исследователь и стремишься найти лекарство от рака, эта жажда может привести к чему-то чрезвычайно ценному для человечества. Зачем подавлять такое благородное желание? Примеров немало и в повседневной жизни: почему не желать улучшения своей физической формы? Почему не хотеть более увлекательную работу или покончить с токсичными отношениями? Что плохого в том, чтобы сделать кому-то добро, если это именно то, чего тебе хочется?

Будда сказал: «Если тебе случится поступать хорошо, постарайся продолжать, взращивай это желание: спокойствие и безмятежность – это накопление доброго».

Страдание рождается лишь тогда, когда желание становится чрезмерным. Когда жажда бессознательна, неконтролируема, направлена в ложное русло и заполняет все пространство. В таких условиях уже не имеет значения, добьемся мы чего-то или нет: недовольство останется всегда. Если желание не находится под нашим контролем, мы никогда не сможем преодолеть dukkha и жить спокойно.

Мы биологически запрограммированы быть несчастными?

Вы так ждали покупки нового смартфона. После множества поисков и раздумий нашли именно тот, который подходил вам. Не терпелось подержать его в руках, пользоваться им, показывать другим. Когда коробка приехала домой, вы ощущали себя на седьмом небе. Дни были наполнены радостью обладания. Но проходит пара недель – и счастье исчезает. Телефон снова стал просто телефоном. Больше он не приносит особого удовлетворения. Проходит несколько месяцев – и уже хочется новый. Жажда сжигает изнутри. Спустя год вы выставляете его на продажу и снова ищете в интернете другой – новый, лучший.

Возможно, единственным желанием было найти работу. Убежать от кошмара безработицы. Может быть, надоело смотреть в зеркало и видеть в себе неудачника. И тогда думали: если бы у меня была хоть какая-то работа за тысячу евро в месяц, я был бы самым счастливым человеком в мире. Работа появляется. Приносит вначале облегчение, благодарность, счастье. Но проходят дни, недели, месяцы. Через год уже ненавидите ее. Работаете все время, завалены проблемами, ни о чем больше не думаете. Практически не остается времени на себя. И ради чего? Ради тысячи евро? По сути, ради выживания. Начинаете мечтать о другой работе, где меньше обязанностей и больше денег. И даже ловите себя на том, что почти с тоской вспоминаете времена, когда были безработными и имели все время мира…

А может быть, вы всей душой хотели купить жилье. Осмотрели десятки вариантов: иногда наспех, прямо после работы, иногда спокойно по выходным. И наконец нашли именно то, что искали. Глаза сияют, и хотя вам уже тридцать, выглядите как двое влюбленных школьников, идущих за руку после уроков. Стараетесь сдерживать счастье, ведь впереди еще ипотека. Банк ее одобряет. Ликуете. Мечта сбывается. Остался последний шаг: сделать предложение. Оно значительно ниже запрошенной цены. Ждете ответа, грызете ногти. Как было бы здорово, если… Нет, лучше не думать. Ответ приходит: дом ваш. Радость взрывается внутри. После месяцев поисков и сомнений мечта воплотилась. Подписываете акт, въезжаете, обставляете. Все готово. Показываете жилье друзьям и родным. Гордитесь.

Проходят месяцы. Дом нравится, это ваш дом, вы его любите. Но время от времени закрадываются фантазии о вариантах, которые не рассматривали. Начинаете сомневаться в своем выборе. Конечно, дом красивый, даже очень красивый, но, может быть, не стоил всех усилий, затраченных на его покупку. Спрашиваете себя: не вложили ли вы больше, чем получили взамен? Иногда подкрадывается мысль: стоило все обдумать лучше. Может быть, следовало выбрать что-то поменьше и подешевле. Или наоборот – раз уж вложение было серьезным, взять больше: центральный район, дополнительные метры, двойное освещение. Ведь теперь есть весомая ипотека на тридцать лет.

И все же удовлетворения нет. Может, все было ошибкой? Эта страшная мысль тоже появляется. Коммунальные счета выше, чем ожидали. И все те поездки, о которых мечтали годами и так и не совершили, должны подождать. Конечно, и раньше вы их толком не планировали, но теперь – тем более. Выбор сделан, отступать некуда. Да, дом красивый. Но, в сущности, и жить в аренду было не так уж плохо…

Подставьте вместо дома что угодно. Ребенка? Переезд за границу? Новую возлюбленную? Спортивную машину, о которой мечтали годами? Не имеет значения. Велик риск, что вскоре после обретения желаемого вы обнаружите неудовлетворенность и жажду чего-то иного. Часто даже желание вернуться назад, в ту самую исходную ситуацию, от которой когда-то не терпелось убежать.

В этот список можно включить даже выигрыш в лотерею, который миллионам людей кажется гарантией счастья. Но исследования показывают: в 83 процентах случаев победители в течение двух лет оказываются беднее, чем прежде. Как такое возможно?

Многие сразу думают: «Это глупые люди, я бы сумел распорядиться таким богатством куда лучше». Буддизм не останавливается на подобной перспективе. Так же, как не говорит нам, правильно или неправильно довольствоваться нелюбимой работой. Буддизм не проповедует довольствоваться малым и оставаться в крайней скромности. Это вопросы, которые касаются только вас, и никто другой не может вынести за вас приговор.

Будда сказал то, что спустя два тысячелетия подтвердит и наука: у человека есть врожденная склонность быть вечно неудовлетворенным. Словно мы биологически запрограммированы на несчастье.

С точки зрения эволюции все живые организмы происходят от более древних форм, которые постепенно менялись и достигли современного вида. Это теория Дарвина, и она остается наиболее признанной в объяснении возникновения жизни на Земле. Буддизму, как мы видели, подобные вопросы безразличны. Будда не интересовался тем, как все началось, его волновало лишь одно: как прекратить страдание здесь и сейчас. Но в этом смысле наука предлагает ответ, почему мы так часто несчастны. Именно те модели поведения, которые позволили человеку выжить и эволюционировать, меньше всего делают нас счастливыми.

Согласно теории эволюции, выживают только те виды, которые вырабатывают модели поведения, ставящие во главу угла передачу лучших генов будущим поколениям. Иными словами – те, что обеспечивают нам выживание и продолжение рода.

Теперь представьте себе вашего предка сто тысяч лет назад. У него было больше шансов выжить и оставить потомство, лежа на траве и любуясь прекрасным закатом? Или проживая каждый день и каждую секунду в страхе быть атакованным хищником или застигнутым бурей?

Очевидно, верен второй ответ: страх порождает такие формы поведения, которые в тех условиях продлевали жизнь. Вместо того чтобы расслабляться и наслаждаться жизнью, наши предки искали все более надежные укрытия, разжигали костры, создавали оружие. Но прежде всего – тревожились. Они жили в постоянной тоске и страхе. Всегда настороже, спали с одним открытым глазом и проводили свободное время, воображая худшие сценарии, в которые могли попасть. Постоянно думали о смерти, пытаясь ее избежать. Сегодня мы сказали бы: они страдали тревожностью, депрессией, паранойей. Но миллионы лет главная цель человека заключалась в одном – выжить и оставить потомство.

В наше время нет больше хищников за каждым кустом, мы не боимся умереть от голода или холода. Есть войны и пандемии, конечно, но средняя продолжительность жизни на Западе достигла примерно восьмидесяти лет. В целом мы живем благополучно, по крайней мере на бумаге. Но важно помнить: наше «сегодня» – ничтожная доля в эволюционной линии.

Мы начали наслаждаться тем уровнем благополучия, который почти повсеместно доступен на Западе, лишь с середины прошлого века. Прошло семьдесят лет. Человек существует на Земле уже шесть миллионов лет, а в нынешней форме – около двухсот тысяч. Это означает, что модели поведения, позволявшие выживать столь долго, до сих пор глубоко укоренены в нас. У нас есть мощнейшие инстинкты, унаследованные от предков, которые, если им везло, жили до сорока лет, боролись с голодом, болезнями и жестоким насилием. Это были существа, охваченные страхом, всегда настороже, в вечном бегстве от опасности. Мы совсем другие, и все же по-прежнему носим их страх в нашей биологии, а значит, и в нашей жизни.

Однако это лишь одна сторона медали. С одной стороны, мы склонны к тревоге, потому что она помогает нам жить дольше (хотя и делает несчастными). С другой, мы буквально созданы для того, чтобы постоянно искать удовольствие. И это тоже, с эволюционной точки зрения, необходимая для продолжения нашего вида черта. Почему секс так приятен? Почему каждый из нас – в большей или меньшей степени – стремится к близости с партнером? Потому что если бы секс не был столь приятен, наш вид вымер бы за пару поколений, никто больше не стал бы этим заниматься. Мы делаем только то, что приносит удовольствие.

То же самое касается и многих других аспектов жизни. Почему мы едим и пьем? Наш организм устроен так, чтобы желать сладкое, ведь именно сахар дает энергию быстрее всего. Когда-то человек, сражавшийся за выживание в дикой природе, должен был хотеть яблоко – это повышало его шансы остаться в живых. Если бы у нас не было ненасытного голода, мы умерли бы от истощения. Если бы не желание иметь дом, мы жили бы без укрытия и были бы уязвимы перед опасностями.

Очень важно, и с буддийской точки зрения тоже, понимать, что наличие у нас желаний, связанных с сексом, едой, безопасностью, общением, – не наш выбор. Поэтому мы не можем отождествлять себя с ними. Это скорее внешняя сила, которая влияет на то, кем мы являемся и что делаем.

Нужно осознать, что мы устроены именно так, и устроены ради достижения лишь двух целей. Быть счастливыми? Жить спокойно? Наслаждаться глубокой внутренней гармонией? Нет. Биологически говоря, мы запрограммированы только на одно: выживать и размножаться.

Будда это понял. С необычайной для своего времени интуицией он осознал: если человек хочет быть счастливым, ему нужно каким-то образом «взломать» собственную природу. Ведь она основана на двух крайностях, которые придавливают нас страданием. С одной стороны, человек всего боится, с другой – постоянно ищет удовольствия. С одной стороны, он хотел бы, чтобы ничего не менялось никогда, с другой – чтобы все менялось всегда.

Мы, люди, живем внутри сильнейшего напряжения, созданного двумя противоположными силами, которые мы не выбирали. Мы просто так устроены – и уж точно не устроены для счастья и спокойствия.

В своей замечательной книге «Психоанализ и дзен-буддизм» психоаналитик Эрих Фромм пишет: «Человек брошен в этот мир не по своей воле и вырван из него тоже не по своей воле. В отличие от животного, он не обладает в своих инстинктах тем „врожденным“ механизмом, который позволяет полностью приспосабливаться к природе. Он живет свою жизнь, но жизнь не живет им. Он находится в природе и в то же время превосходит ее; он осознает себя, но осознание себя как отдельной сущности делает его невыносимо одиноким, потерянным, бессильным. Сам факт рождения уже создает для него проблему».

Однако, как открыл и сам Фромм в беседе с мастером дзен Тайтэро Судзуки Дайсэцу в Мехико в 1957 году, наше положение – это не приговор. Согласно Будде, экзистенциальное страдание, порожденное нашей всепоглощающей жаждой, можно преодолеть.

Третья истина: страдание можно преодолеть.

На фестивале духовности, проходившем на Бали, мне довелось услышать выступление буддийской монахини из Америки. Бритая голова, коричневая монашеская ряса, обаятельная улыбка и манера присутствовать, полная мира и гармонии. Она около получаса рассказывала о своем опыте – как и почему стала буддийской монахиней. Ее история была действительно особенной и отчасти драматичной. Выросла в семье, где царило насилие, имела проблемы с алкоголем, не раз сталкивалась с законом.

Однажды утром, возвращаясь домой после ночи излишеств, она увидела в парке группу людей, сидящих со скрещенными ногами. Они показались ей божественными существами – настолько глубокой была их внутренняя тишина. Она начала посещать эти занятия медитацией, затем дзен-центр, который их организовывал. В конце концов стала дзен-монахиней.

В конце ее выступления наступило время для вопросов. Одна очень загорелая девушка, возможно, туристка, проходящая мимо, спросила:

– В чем секрет счастья?

Монахиня долго молчала, прежде чем ответить. Потом спокойным, глубоким голосом сказала:

– Если цветок зарастает сорняками, что ты делаешь? Сажаешь рядом другой цветок, чтобы защитить? Подсыпаешь больше земли? Поливаешь чаще? Упрекаешь его? Вырезаешь? Нет, ничего из этого. Единственный разумный способ – заняться сорняками. Удалить их. Проблема со счастьем в том, что люди думают, будто нужно что-то добавить: «Я буду счастлив, когда у меня появится то, чего сейчас нет». Но на самом деле человек становится счастливым, когда убирает то, что причиняет ему страдание. Секрет счастья в том, чтобы перестать быть несчастным.

Вот ответ дзен-буддизма на вопрос о преодолении страдания. Нужно уменьшить желание, а значит – упростить, вернуться к самой сути вещей, опустошить ум. И только тогда понимаешь, что источник нашей боли не снаружи, а внутри. Ее не создает кто-то другой, ее создаем мы сами. Поэтому, если хотим быть счастливыми, нужно посмотреть себе прямо в глаза, быть предельно честными и вырвать собственные сорняки.

Иными словами, нужно перестать быть несчастными. Это уже само по себе означает быть счастливыми. Ведь когда наконец отпускаешь тяжелую муку, которую носил в себе всю жизнь, ощущаешь такую легкость и свободу, что не способен испытать ничего, кроме глубочайшей радости. Больше не возникает желания причинять зло – ни себе, ни другим. Хочется лишь любить все, что существует.

У Будды было представление о счастье, очень близкое к взглядам Эпикура, которого сегодня ошибочно связывают с гедонизмом, с погоней за удовольствием любой ценой. На самом деле идея счастья древнегреческого философа была куда глубже.

По Эпикуру, на уровне сознания мы не способны испытывать боль и удовольствие одновременно. Либо мы ощущаем боль – и тогда несчастны. Либо ощущаем удовольствие – и тогда счастливы. Иногда это очевидно, иногда не сразу заметно.

Например, если ты занимаешься спортом и счастлив от этого, то боль от усталости на самом деле есть удовольствие. Почему некоторые люди встают на пробежку каждое утро в половине шестого? Потому что если бы они этого не делали, чувствовали бы себя хуже.

А вот другая ситуация. Друзья устраивают для тебя вечеринку-сюрприз. После первого удивления возвращается ясность. Возвращаются и (слишком) активные мысли. И ты понимаешь: приятно осознавать, что в твоей жизни есть люди, которым ты дорог, но доминирующее чувство – тревога, сжимающая горло, оттого что все взгляды устремлены на тебя. Ты улыбаешься, но тебе не по себе. Это кажущееся удовольствие на самом деле – боль.

Исходя из этого Эпикур предложил решение: если отсутствие боли и есть удовольствие, то зачем гнаться за удовольствием любой ценой? Лучше устранить боль. Это автоматически приведет к удовольствию.

У Эпикура это состояние называется атараксия – свобода от смятения. В буддизме – это нирвана. Для бодхисаттв (тех, кто достигает нирваны, но остается среди людей, чтобы помогать им преодолевать страдание) нирвана – это внутренняя тишина, которую не могут поколебать внешние обстоятельства. Это освобождение от страха, тревог, негативных мыслей. Это пробуждение от кошмара, в котором мы оказываемся заперты с самого рождения.

Как достичь этого возвышенного состояния? Прежде всего нужно заняться tanha – нашей экзистенциальной жаждой.

Кажется трудным воспринимать жажду как желание, чтобы жизнь была иной. Но становится проще, если смотреть иначе: танха – это и неспособность принять вещи такими, какие они есть. С этим можно работать через медитацию. Однако этого недостаточно. Будда указал путь шире одной лишь практики созерцания. Путь одновременно практический и духовный – Благородный Восьмеричный Путь.