Осознание того, что буддизм – религия без Бога, помогло мне изменить взгляд на все произошедшее. Появилось новое направление, ранее не замеченное.

В течение последних месяцев, начиная с госпитализации, проклятия от меня летели во все стороны. Обвинения – в сторону Бога, судьбы, кого угодно, лишь бы не внутрь себя. А внутри – обида, порой переходящая в ненависть к самой жизни. Той самой, что сначала подарила счастье – настолько сильное, что казалось, будто весь мир вращается вокруг. А затем сбросила в темноту депрессии и водоворот тревоги. Сначала дала все – потом отняла. Или, точнее, не дала возможности этим насладиться.

«Какая же это несправедливость. Не заслужил. Бедняга! Это не может остаться безнаказанным. Жизнь разорвала меня на куски!»

Именно такие мысли крутились тогда в голове. Варились внутри. Не звучали вслух, но постоянно присутствовали. И казались вполне оправданными, учитывая, через что мне приходилось проходить.

Но тогда я еще не понимал двух важных вещей, которые со временем открыл буддизм.

Первое: мысли не остаются внутри. Мысли создают собственную реальность. Формируют то, кем человек становится. Второе: такой способ мышления лишь углублял внутреннюю пропасть. Прежде всего – кормил эго, подкидывая ему новые поводы считать себя центром Вселенной. И все сильнее закреплял в сознании убеждение, будто все происходящее – результат внешних обстоятельств. И если мир жесток, а человек жертва, значит, есть право обвинять. Есть право страдать.

Именно монах из Бангкока впервые пробил брешь в восприятии. Это произошло во время разговора о существовании Бога. Особенно сильно меня задел один его ответ, который повторялся снова и снова на любые вопросы богословского характера:

– Это имеет значение?

На каком-то глубинном уровне – да, это имело значение. Как и для большинства людей. Мне хотелось знать, существует ли Бог, потому что за этим пряталась привычка к жертвенности – если случившееся было решением кого-то, стоящего выше, значит, можно хотя бы попытаться понять, чем его задобрить, чтобы перестал мучить. Или по крайней мере обвинить и тем самым полностью сложить с себя всякую ответственность.

В полном неведении я обратился к буддизму в поисках религиозного утешения. Я надеялся, что монах укажет путь глубоко духовный – такой, где можно просить помощи, защиты, исцеления у некоей высшей силы. Где возможно спасение.

Но выяснилось другое – для буддистов покой и полноценная жизнь не зависят от существования Бога.

Мое восприятие происходящего в жизни резко изменилось. Возможно, в моей беде виноваты не судьба, не неудачи, не Бог и даже не другие люди. И уж точно не бедный комар, которого я проклинал всеми силами. Не было в его поступке злого умысла. Укус – не жестокость, а необходимость, природа.

Но вот что должен был сделать я?

Этот вопрос выбил из равновесия. Но именно он привел к истине: если ситуация сложилась так, значит, ответственность лежит на мне. Только на мне.

Буддизм, неожиданно напомнивший о древнеримском стоицизме, начал открывать мне простую суть – нет Бога, которому следует поклоняться, когда все хорошо, и нет Бога, которого нужно проклинать, когда все рушится. Лишь один творец судьбы – сам человек. Человек ответственен за то, что с ним происходит. Все происходящее – результат его мыслей, слов и поступков.

Нельзя выбрать, что именно случится, но всегда можно выбрать, как на это реагировать. Вот она – карма. Она зависит от выбора.

В тот день мой взгляд остановился на реке Бангкока – на моторных лодках, где исхудавшие мужчины, вероятно, бирманцы, перевозили людей, еду, грузы и, кто знает, что еще с одного берега на другой. На фоне волн, больших кораблей, палящего солнца и удушающего смога одного из самых густонаселенных городов планеты.

Я наблюдал за тем, как они вели эту напряженную, шумную и нездоровую жизнь с достоинством, которого у меня, пожалуй, никогда не было. И делали это с благодарностью, которой я точно не замечал за собой. Каждый раз, когда в костлявые руки попадал новый груз, следовали улыбка и искреннее «Спасибо».

Тогда меня поразило осознание. Хочешь исцеления – хватит быть жертвой. Хватит искать виноватых. Вот она, истина: «Источник страдания это я. Единственное спасение – тоже я».

Сначала был страх. Если винить некого, значит, вся ответственность лежит на собственных плечах. Полная. Абсолютная. Этот груз придавил меня, даже перехватило дыхание. А затем наступил этап отрицания: «Это не так. Судьба не в моих руках. Я никогда не выбирал быть в депрессии». Но, глядя на тех, кто трудился среди опасных бурных вод и грохота Бангкока, я устыдился таких мыслей. Никто из этих людей не мечтал о трудной жизни. Выбора не было. Но был выбор оставаться добрым. Быть готовым помогать. Это они могли контролировать. Мелочь. Но в то же время – нечто огромное. В отличие от позиции жертвы, которую занял я и которая лишь питала пессимизм, страдание и уверенность, что выхода нет.

Страдание было сильнее, чем необходимо – не столько из-за случившегося, сколько из-за рассуждений об этом. Я понял – без смены внутренней установки не выбраться.

И, наконец, пришло принятие. Осознание, что один – не значит одинокий. Были те, кто помогал, кто оставался рядом, а благодарности от меня в ответ почти не прозвучало. Прежде всего Клаудия, моя спутница. И монах, посвятивший мне свое время. Кроме того, как он сам однажды сказал, человек – часть Вселенной. А значит, в любой момент можно обратиться к ней за утешением. Все связано. Каждый поступок имеет последствия – прежде всего для самого себя. Я повторял про себя: «Я – не один».

С этим обнадеживающим пониманием стало проще смириться с тем, что невозможно ожидать исцеления от кого-то другого. И уж точно нельзя искать виновных. Как и у Сиддхартхи, путь один, и необходимо пройти его самому.

В тот день под солнцем Бангкока ко мне пришло окончательное осознание – процесс настоящего исцеления должен быть пройден в одиночку. Кто-то может помочь, кто-то наверняка попробует помешать, но в итоге все зависит от самого человека.

Следовало сосредоточиться на себе. Если бы где-то и был Бог, он не будет дирижировать событиями. Но станет свидетелем возрождения. Свидетелем превращения в более счастливую – нет, более безмятежную – версию меня.