3.1. Борис Синявский и дело о подготовке покушения на Николая П в 1907 г.

Детство и юность

Борис Степанович Синявский не занял большого места в нашем рассказе об истории ЛБО: он был членом отряда не больше месяца — в ноябре-декабре 1906 г., а затем перешел в другую эсеровскую структуру - Боевой отряд при ЦК ПСР (ЦБО). Поскольку, однако, его личность и его биография, во многих отношениях характерные для уходившей в террор революционной молодежи, не удостоились до сих пор отдельного изучения, уделим ему некоторое внимание.

Синявский родился в 1885 г. в г. Могилеве-на-Днепре, столице одноименной губернии. Своего отца, учителя гимназии, он лишился в раннем детстве. Вслед за этим его мать Мария Васильевна Синявская, переехав с сыном в г. Ковно (ныне Каунас), вторично вышла замуж — за полицейского пристава Добкевича⁷⁵². В своем выступлении на заседании Петербургского военно-окружного суда И августа 1907 г. Синявский отзывался об отчиме резко негативно. Синявский говорил, что вырос «в атмосфере участка» и с восьми-девяти лет неоднократно присутствовал при избиении людей. На глазах мальчика умер вследствие двухдневных пыток некий еврей, и отчим Синявского, преданный за это суду, сумел избежать наказания, дав крупную взятку следователю⁷⁵³. Однако, судя по имеющимся документам, мать свою Синявский очень любил, и ее новое замужество нисколько не поколебало этой привязанности⁷⁵⁴.

Синявский учился в Ковенской мужской гимназии, которую окончил в 1903 г. В первых классах он производил впечатление «зубрилы», всегда получал хорошие оценки, выполнял все распоряжения начальства и был самым дисциплинированным и исполнительным учеником. Иногда это доходило до смешного: когда гимназистам было велено постричь длинные волосы, Синявский явился с совершенно выбритой головой. Остальные ученики не любили его за эту послушность и правильность, и он был постоянной мишенью для насмешек и даже прямых издевательств. Вдобавок мальчик не обладал ни физической силой, ни острым языком и ничем не мог ответить своим обидчикам.

Ситуация переменилась в промежутке от 13 до 16 лет. Мать Синявского с мужем на целых три года уехали из Ковно в одно из местечек, куда перевели служить отчима. Синявский остался в городе один, проживая на т. н. ученической квартире. Денег на жизнь не хватало, и подросток начал зарабатывать их сам, давая уроки.

У него появился характер: он составлял обо всём собственное мнение и, признавая что-либо правильным, шел до конца в своих выводах и поступках. При этом, однако, в поиске истины никогда не останавливался на достигнутом, всё подвергал сомнению, часто переходил от одного к другому и совсем не был узким догматиком. Свои взгляды не боялся отстаивать и мог быть с людьми резким и неуступчивым. Отношение гимназистов к нему совершенно изменилось: теперь его уважали и с ним считались⁷⁵⁵.

Человек цельный и прямолинейный, Синявский более всего на свете не выносил фальши и двуличия. Он безоговорочно прерывал все отношения с теми, кого подозревал в нечестности⁷⁵⁶. Именно из-за этой бескомпромиссности Синявский потерял веру в Бога и сделался атеистом. Наблюдая за священником, который был учителем Закона Божьего в гимназии и лучшим в Ковно церковным проповедником, Синявский пришел к убеждению, что тот лицемерит, не веря ни в Бога, ни в черта, и служит только в примечании редакции «Былого» говорится, что биографический очерк составлен на основе воспоминаний нескольких лиц (Там же. С. 34), в том числе, судя по тексту, жены Синявского В. П. Уткиной. из материальных соображений. А если религия защищается лживыми устами, то, значит, она сама является ложью и никакого Бога, черта и загробной жизни не существует⁷⁵⁷.

Позднее, летом 1903 г., Синявский в разговоре с одним приятелем высказывал мысли уже откровенно богоборческого толка — впрочем, не выходящие за рамки общих мест «революционного атеизма»: «...Бог нужен только слабым людям, маленьким, которые без посторонней помощи обойтись не могут. Люди, обладающие силой воли, должны сами стать богами. Человек должен покорить силы природы и своими собственными руками устроить свою жизнь, не надеясь на постороннюю помощь в лице земного или небесного царя»⁷⁵⁸.

В условиях Российской империи человек с таким характером, как Синявский, был просто обречен стать революционером, и притом самым крайним по средствам борьбы. И если верить его речи на процессе, уже в шестнадцать лет он считал себя таковым⁷⁵⁹, а в конце 1902 г., возвращаясь с рождественской вечеринки, говорил приятелю:

«Интеллигенция <...> идет в народ, а попадает в тюрьмы; студенты идут на демонстрацию, — попадают под нагайки казаков... Нет! Напрасная трата сил... Поглядел я как-то на наших солдатиков. Был праздник — они стояли шпалерами; стройные ряды тянулись бесконечно; штыки сверкали, лица были холодные, безучастные. Стояли, как истуканы, ходили, как заведенные машины. А сколько таких машин у нашего царя-батюшки! Разве поймут они нас?! Только бомбой мы отнимем у правительства возможность заводить эти машины. Одного взорвут, другого уложат револьвером; третий и сам побоится стать на место убитых. Вот поеду в университет изучать химию, — по-моему, самое необходимое в наше время»⁷⁵⁷.

Рассуждая последовательно и логично, Синявский пришел к мысли, что в будущем его ждет тюрьма или каторга. Надо было подготовиться к этому, и Синявский начал питаться только хлебом и водой. Полтора месяца, несмотря на протесты вернувшейся в Ковно матери, продолжалось испытание, и лишь болезнь заставила Синявского отказаться от этой затеи⁷⁶⁰.

Как и планировалось, Синявский поехал изучать химию, поступив в августе 1903 г. на физико-математический факультет Петербургского университета. Он ожидал увидеть там атмосферу творческого содружества, но профессора зачастую вели себя как сухие гимназические преподаватели, высокомерно относясь к студентам, а университет наводняли полицейские агенты, осматривавшие учащихся с ног до головы⁷⁶¹. К тому же столичная жизнь таила много соблазнов. Синявский стал гулять, играл в карты, выпивал. Всё это, впрочем, кончилось, когда он увлекся одной курсисткой, осуждавшей такой образ жизни⁷⁶². Но всё равно он занимался преимущественно не учебой, а посторонними делами: посещал студенческие кружки — как легальные, так и нелегальные, участвовал во всевозможных сходках и протестах. В результате он недостаточно подготовился к экзаменам в конце учебного года и, не желая провалить их, принял решение остаться на первом курсе на второй год⁷⁶⁰.

Летом 1904 г. Синявский ездил к родственникам в какую-то деревню Гомельского уезда Могилевской губернии, где общался с крестьянами и пытался, по-своему толкуя Евангелие, вести среди них антиправительственную пропаганду. Тогда же Синявский впервые связывается с местной эсеровской группой⁷⁶³.

По возвращении в Петербург Синявский усиленно занимается, стремясь восполнить упущенное. Он подрабатывает уроками⁷⁶⁴, в частности, обучая сына своего дяди. Дядя служит в полиции, и как-то раз Синявский опять, как в детстве, становится свидетелем истязаний людей в полицейском участке⁷⁶⁵. Общественная жизнь продолжает его интересовать, и его политические симпатии окончательно определяются: он вступает в ПСР и входит в ее университетскую группу⁷⁶⁶. Однако в первое полугодие 1904/05 учебного года наука всё же была для него на первом месте⁷⁶⁷.

Уход в революцию

Всё изменили события 9 января 1905 г. Синявский пошел на демонстрацию вместе с рабочими и своими глазами видел стрельбу, кровь и трупы на улицах. Это произвело большое впечатление на Синявского и окончательно превратило его в революционера. В тот же день он принял участие в сооружении баррикады на Васильевском острове⁷⁶⁸.

Синявский забросил учебу и засел за книги — но уже не по химии, а по общественной тематике. Его девиз в то время: «Не надо ярлыков, не надо трафаретов, будем жить для правды-истины и правды-справедливости. Но прежде всего читать, читать». С детства приученный к серьезному, тщательному изучению любой за хватившей его проблематики, Синявский читает гору литературы, делает большие выписки и конспекты, пытаясь самостоятельно разобраться в социально-политических и экономических вопросах. Среди изученного им — работы К. Маркса, М. И. Туган-Бара-новского, П. Л. Лаврова, Г. В. Плеханова⁷⁶⁶.

Человек ищущий, сомневающийся, далекий от того, чтобы жестко запереть себя в рамки какой-то одной доктрины⁷⁶⁹, Синявский по своим воззрениям оказывается где-то между эсерами и социал-демократами. Маркс и Туган-Барановский не убедили его в своей правоте, но книга Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», направленная против народнической «субъективной социологии» с ее подчеркнутым индивидуализмом, произвела сильное впечатление. Мнение Лаврова о решающем влиянии личности па исторические события показалось ему преувеличенным⁷⁷⁰.

В аграрном вопросе, как позднее заявлял Синявский на суде и в личной беседе с близкими людьми, он не принимал эсеровскую социализацию земли и скорее соглашался с позициями социал-демократов, критиковавших, как известно, общину. Впрочем, с социал-демократией Синявский тоже расходился: она отрицала политический террор, а он был его ярым сторонником⁷⁷¹.

Восстановить в точности идейные позиции Синявского не представляется возможным из-за недостаточности материалов. По-видимому, его взгляды так и не успели окончательно сложиться и сформироваться. Но важно отметить, что, несмотря на всю свою резкость и принципиальность, Синявский уважал свободу мысли и слова, даже когда речь шла об идейных противниках⁷⁷².

С осени 1905 г. Синявский, считая себя уже теоретически подготовленным, начинает принимать активное участие в практической революционной деятельности. Он становится пропагандистом в рабочих кружках Выборгского района Петербурга и отдает этому делу всего себя, работая целыми днями напролет⁷⁷³.

У него вскоре выработалось одно свойство, чрезвычайно полезное для революционера, — осторожность и конспиративность. Даже самым близким людям он не сообщал ничего лишнего, следуя правилу: «Говорить не тому, кому можно, а тому, кому нужно, и лишь о том, о чем нужно». Был крайне осторожен в выборе товарищей, а его пунктуальность, дисциплинированность и аккуратность в обращении с партийными деньгами были примером для всех остальных⁷⁷⁴.

Однако не одной лишь революцией жил в 1905 г. Синявский. 9 января, прямо в день Кровавого воскресенья, он знакомится с девушкой, которую страстно и глубоко полюбит⁷⁷⁵, — дочерью следователя Ковенского окружного суда Варварой Петровной Уткиной⁷⁷⁶. Они гуляют вдоль Невы, катаются на лодках, ходят в театры, смотрят и обсуждают пьесу Г. Ибсена «Строитель Сольнес», воображая себя ее героями. Синявский так описывает Уткиной свое будущее: «Рано или поздно борьба неизбежна, революция разгорится с новой силой. Мы пойдем на Зимний дворец... Я буду убит. Почему? Да потому, что я буду в первых рядах, щадить нас не будут»⁷⁷⁷.

Но пока что жизнь била в нем ключом. Синявский и Уткина заключили неофициальный брачный союз, а несколько позже, в сентябре 1906 г., у них родилась дочь Ирина⁷⁷⁸.

Арест и ссылка

18 октября 1905 г. Синявского разбудили со словами: «Вставай, Синявский! — конституция... манифест». Уже через минуту он шагал по Невскому проспекту, забыв обо всём на свете. Хотелось радоваться и верить, что революция хотя бы частично, но победила. Около четырех часов дня множество молодых людей с радостными лицами и красными флагами пошли по улицам Петербурга на Казанскую площадь. По дороге пели песни и наслаждались обретенной свободой. Неожиданно на Загородном проспекте в толпу кто-то стал стрелять. Появились раненые. Число митингующих заметно уменьшилось. А уже на площади на пришедших напали черносотенцы. Завязалась драка, и опять послышались выстрелы. На сей раз среди оппозиционной молодежи были убитые.

Происшедшее не сулило особого оптимизма, но всё же еще полтора месяца Синявский оставался мирным работником. На Выборгской стороне открылся легальный эсеровский рабочий клуб, и Синявский проводил там целые дни, читая рабочим революционные лекции и занимаясь с ними в кружках. Но после того как 3 декабря был арестован Петербургский Совет рабочих депутатов, его горячий темперамент взял-таки вверх. На одном из митингов он призвал рабочих начать партизанскую войну — разоружать городовых и военные патрули, останавливать поезда железных дорог. Создалась боевая рабочая дружина, которую Синявский сам и возглавил.

В первые три дня нападения на городовых и отъем у них оружия проходили успешно и без крови. Однако на четвертый день дело кончилось перестрелкой. Один из городовых прицелился в Синявского, но тот успел первым нажать курок. В это же мгновение в городового выстрелил и другой член дружины. Городовой был убит. Как потом выяснилось, смерть наступила от пули, выпущенной товарищем Синявского⁷⁷⁹. Об этой истории он рассказывал с волнением, с блеском радости в глазах: то было его боевое крещение⁷⁸⁰.

14 декабря 1905 г. Синявского внезапно схватили на улице и обезоружили, отобрав заряженные браунинг и пистолет «Парабеллум»⁷⁸¹. Оказавшись в 3-м участке Петербургской части, Синявский стал свидетелем того, как местный пристав угрожал проституткам — задержанным за какую-то провинность — тем, что отдаст их для развлечения находящимся рядом солдатам. К чести офицера, командовавшего солдатами, тот ответил на это предложение убийственным молчанием. Синявский открыто высказал приставу свое возмущение, упомянув о Манифесте 17 октября. Пристав, недовольный еще и тем, что Синявский отказывался отвечать на его вопросы, разразился грубой бранью, а когда Синявский иронически посоветовал ему выпить стакан холодной воды, заявил: «Мы покажем вам Манифест 17 октября».

Синявского отвели к казакам, которые принялись его бить. Били нагайками, сапогами, повалили и опять били — зверски, до потери сознания. Когда Синявский очнулся, он был в таком состоянии, что лишь чувство ответственности перед ПСР удержало его от самоубийства. Только через две недели, находясь в столичной пересыльной тюрьме, он начал понемногу поправляться⁷⁸².

В середине января 1906 г. Особое совещание при МВД приговорило Синявского к ссылке на три года в отдаленный уезд Архангельской губернии под гласный надзор полиции. 24 января Синявский с партией ссыльных двинулся на север. Длинный путь от этапа к этапу, грязные пересыльные тюрьмы так измучили его, что по болезни ему разрешили остаться в г. Холмогоры.

Несколько месяцев — с 17 февраля по 2 августа — прожил Синявский в Холмогорах, постепенно восстанавливая свои силы. Наконец он счел себя достаточно окрепшим, чтобы совершить побег и вернуться в ряды революционеров.

В боевых отрядах

2 августа Синявский успешно скрылся из Холмогор и вскоре прибыл в Петербург⁷⁸³. Здесь он вновь стал работать пропагандистом, на сей раз в военной организации. Однако пропагандистская деятельность не удовлетворяла его: он рвался в бой, и ничего, кроме террора, не могло утолить его страстную и порывистую натуру. Он говорил: «Я должен идти туда, куда влечет меня. Идти с бомбой на какого-нибудь Столыпина — вот всё, что я могу сейчас. Иначе для меня нет дела, — нет, лучше смерть!»⁷⁸⁴

В ноябре 1906 г. мечта Синявского сбылась: он вошел в ЛБО, откуда в декабре перешел в ЦБО.

Фельдман так охарактеризовал Синявского: «...Несмотря на свой высокий рост и мужественность, был полон какой-то женственной нежности и деликатности, странным образом сочетавшейся с навязчивой идеей — непременно убить великого князя Николая Николаевича»⁷⁸⁵.

Насчет великого князя мемуарист по прошествии более чем четверти века, видимо, напутал. Выше мы уже называли фамилию того политика, чье убийство было навязчивой идеей Синявского. Приведем еще одно - чрезвычайно показательное — высказывание речи Синявского на процессе И августа 1907 г., посвященные обстоятельствам его ареста 14 декабря 1905 г.

Синявского по этому поводу. Оно, как и предыдущее, опубликовано в 1909 г., по горячим следам событий:

«Пусть будет эта цель (террора. — Г. К.) возможно шире, возможно больше. Слишком мало скажет смерть какого-нибудь выскочки офицера, пристава — их так много, их не перебьешь. Я бы не хотел идти на них. Приятно иметь дело со Столыпиным! «.„> Один выстрел, один миг — и не станет этой кровавой твердыни самодержавия! Ведь в этот миг, в эти несколько мгновений замрет весь мир, во все концы его разнесутся звуки этого выстрела, они прикуют к себе мысли, разбудят уснувших. Пусть же слушают, пусть думают! Ради этого стоит трижды умереть!»⁷⁸⁶

ЛБО не устраивал Синявского именно тем, что перед этой структурой в ноябре-декабре 1906 г. не ставились целью террористические акты такого уровня. В ЦБО всё было по-другому.

ЦБО возник в конце ноября 1906 г. Первым его руководителем был Л. И. Зильберберг. Задачи отряда — убийство петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница, Столыпина и великого князя Николая Николаевича.

Лауниц был убит в Петербурге 21 декабря 1906 г. Убийца — Е. Ф. Кудрявцев — покончил с собой сразу после совершения террористического акта⁷⁸⁷. Попытки устроить покушения на премьер-министра и великого князя также предпринимались, но по разным причинам их не удавалось доводить до конца.

ЦБО периодически нес существенные потери. 21 января 1907 г. арестовали его видного члена В. М. Сулятицкого, а 9 февраля — самого Зильберберга. 12 июля 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил их обоих к смертной казни, признав виновными в соучастии в подготовке убийства Лауница⁷⁸⁸.16 июля Зильберберг и Сулятицкий были повешены в Лисьем Носу⁷⁸⁹.

Новым главой отряда стал Б. Н. Никитенко, под началом которого организация безуспешно пыталась реализовать прежние замыслы.

Член ЦБО В. П. Попова в своих воспоминаниях рассказывает относящийся к январю 1907 г. эпизод, когда Никитенко и Синявский, получив известие о предстоящем проезде Столыпина, вечером и ночью долго поджидали его с бомбами на Обводном канале. Но премьер мимо них так и не проехал. Возвращаясь на квартиру, где хранились взрывчатые вещества, Синявский споткнулся и еле удержал гранату⁷⁹⁰.

Но к разрывным снарядам он быстро привык. Как со слов хорошо осведомленных лиц передает Мурашкин, когда Синявский впервые нес бомбу, он сильно волновался, а уже второй раз шел с гранатой, «как с коробкой конфет, и это несмотря на гололедицу, когда каждую минуту он мог поскользнуться».

Люди, которых Синявский встретил в ЛБО и ЦБО, произвели на него чарующее впечатление. В их обществе он чувствовал себя морально удовлетворенным и успокоенным, говоря, что оттуда он никогда не захочет уйти, — так привлекателен был для него этот круг⁷⁹¹.

Синявский готовил себя не только к террористическому акту, но и к возможному многолетнему заключению, истязаниям и смерти:

«Я перерос свое прошлое „я“, свою прошлую личную жизнь, — так, должно быть, и нужно! Я должен быть достойным носителем своего светильника; пусть он горит до того момента, когда наступит мой „черед“, когда он вспыхнет ярким пламенем и поглотит меня. Я должен быть всегда готов к этому моменту. Теперь я чувствую в себе силу, теперь не боюсь ни тюрьмы, ни пыток».

И добавлял, понимая, что всё же идет на убийство, т. е. на пролитие человеческой крови:

«Если будет возможность бежать, <...> я не убегу. Всё-таки я совершаю преступление и своей жизнью искуплю его. Может быть, я не прав, но иначе я не могу».

При этом он полностью отвергал самоубийство после покушения — удачного или неудачного:

«Нужно „им“ доказать, что мы не боимся. Пусть они доводят до конца свою жестокость!»⁷⁹²

Подготовка покушения на Николая II

Расскажем теперь о подготовке покушения на Николая II, в которой Синявский принимал самое активное участие.

Летом 1906 г. сын начальника Петергофской дворцовой почтово-телеграфной конторы В. А. Наумов, сочувствовавший ПСР, познакомился с казаком императорского конвоя Н. Ратимовым. Они сошлись на недовольстве существующими порядками, и Наумов предложил Ратимову заняться революционной пропагандой среди конвойных. Тогда же впервые обсуждался вопрос о террористическом акте: Наумов безуспешно склонял казака к убийству дворцового коменданта Д. Ф. Трепова.

Ратимов, хотя и не сразу, доложил о разговорах с Наумовым своему начальству, и глава дворцовой охраны А. И. Сппридо-вич распорядился, чтобы в агентурных целях казак продолжил знакомство с революционером. Их общение, однако, прервалось вплоть до конца января 1907 г., поскольку Наумов переехал из Петергофа в Петербург.

В ноябре-декабре 1906 г. Наумов сблизился с ЦБО, познакомившись сперва с Зильбербергом, а затем с Никитенко. По-видимому, несколько позже Наумов стал членом отряда. Никитенко, узнав о связи Наумова с Ратимовым, предложил возобновить эти контакты для выведывания сведений о жизни обитателей Царского Села. В конце января 1907 г. Ратимов встретился с Наумовым в Петербурге, причем новоявленный боевик сходу огорошил казака предложением лично убить императора. Ратимов отказался от этого, но дал подробные ответы на расспросы Наумова о царской резиденции. Наумов также сказал Ратимову, что в дальнейшем тот будет общаться с другими лицами из числа эсеров, и назвал ему пароли для посещения конспиративных квартир.

Встречи и разговоры казака с членами ПСР длились полтора месяца — до середины марта 1907 г. Самые важные беседы с Ратимовым проводил именно Синявский, 1 марта обсуждавший с ним возможность убийства царя, а 13 марта — премьер-министра и великого князя в Царском Селе. Относительно Николая II рассматривалось несколько вариантов покушения: в Баболовском парке, где он обычно гулял, в кабинете императора в Царскосельском дворце и во время богослужения в местной церкви. В последнем случае исполнителем должен был стать Наумов, имевший хороший голос и на деньги ЦБО обучавшийся пению. Предполагалось, что он станет придворным певчим и убьет царя кинжалом в ходе церковной службы.

О третьем проекте Ратимов ничего не знал, и эту диспозицию обсуждали между собой только Наумов и Никитенко. Что же касается первых двух проектов, то тут проблема была в том, чтобы боевик мог проникнуть в Царское Село и ориентировался на территории Баболовского парка или Царскосельского дворца. Все нужные схемы Ратимов начертил и передал Синявскому, сообщив также, где лучше всего сшить форму конвойного и каким образом можно войти во дворец и добраться до кабинета Николая II⁷⁹³.

Еще до встреч Синявского с Ратимовым ЦК ПСР в связи с открытием 20 февраля 1907 г. II Государственной Думы объявил о приостановлении центрального террора. Возник вопрос, стоит ли отряду продолжать «царское дело». Биограф Никитенко эсер С. А. Никонов, ссылаясь на письменное свидетельство техника ЦБО М. М. Шишмарёва (двоюродного брата Никитенко), говорит, что глава отряда обратился в ЦК с соответствующим запросом. Оттуда его известили, что подготовку к убийству императора разрешается вести и дальше, но санкцию на его исполнение может дать лишь ЦК. Предполагалось, что Дума скоро будет распущена и ПСР немедленно ответит на это цареубийством⁷⁹⁴.

Все свидания Ратимова с эсерами, в том числе и с Синявским, проходили под присмотром сотрудников императорской охраны: казак полностью подчинялся их инструкциям. Тем временем на ЦБО независимо от людей Спиридовича вышла другая полицейская структура — Петербургское охранное отделение. Азеф решил сдать отряд и выложил начальнику столичной охранки А. В. Герасимову всё, что ему было известно. Именно на основании этих данных задержали Зильберберга и Сулятицкого. Рассказал Азеф и о том, что ЦБО завел какие-то связи с царским конвоем. К моменту встречи Ратимова с Синявским 1 марта 1907 г. агенты Герасимова уже вели наблюдение за многими членами отряда, включая и Синявского.

Накануне этого свидания дворцовый комендант В. А. Де-дюлин посвятил начальника охранного отделения в детали всей истории с Ратимовым. Герасимов предположил, что речь идет об одной и той же группе. 1 марта это подтвердилось: филеры охранки, следящие за Синявским, встретились с агентами дворцовой охраны, сопровождавшими Ратимова, — и встреча произошла у дверей квартиры, где Синявский и Ратимов обсуждали планы убийства Николая II. С этой минуты Синявский был обречен — причем не только на арест, но и на гибель.

Боевиков обложили плотным наблюдением со всех сторон. Общее руководство операцией осуществлял Герасимов. Он лично встречался с Ратимовым и давал ему инструкции. Для того чтобы у следственных органов были серьезные доказательства подготовки покушений, казак по поручению охранки 30 марта отправил на указанный Синявским адрес для передачи Никитенко две телеграммы, условным языком извещавшие о предстоящем приезде в Царское Село Николая Николаевича и Столыпина. Эти документы, обнаруженные при обыске у главы отряда, стали впоследствии важнейшими уликами для суда. А затем 31 марта 1907 г. ключевых членов ЦБО задержала полиция. Синявского и Никитенко арестовали на квартире последнего⁷⁹⁵.

Разумеется, для боевиков явилось потрясением, что Ратимов всё время предавал их. Но это было лишь начало их неприятностей. А дальше удары посыпались один за другим.

Сперва сломался Наумов, человек в революции явно случайный. Получив обещание, что за сотрудничество с властями ему сохранят жизнь, он дал подробные и откровенные показания обо всём, что знал, — в частности, и о том плане цареубийства, который задумал вместе с Никитенко⁷⁹⁶.

А потом члены отряда получили удар, оглушительный по своей моральной тяжести: от них отреклась собственная партия. Сначала член Думы эсер П. С. Ширский, выступая на ее заседании 7 мая 1907 г., объявил, что, согласно информации, поступившей от ЦК, ПСР не имеет никакого отношения к раскрытому заговору против императора⁷⁹⁷. А несколько позже с официальным заявлением выступил уже сам ЦК:

«...Данной группе лиц (ЦБО. — Г. К.) <...> никакого поручения на совершение террористического акта против царя дано не было, и <...> эта группа такого покушения не приготовляла. Если же сообщения обвинительного акта о переговорах, которые будто бы велись отдельными лицами о плане дворца, о царских проездах и проч[ем], хотя бы в малейшей степени соответствуют действительности, то это следует отнести к области простых информаций, которые может вести каждый член партии»⁷⁹⁸.

Поведение ЦК ПСР — руководящего органа партии, провозгласившей своей целью борьбу за свободу и справедливость, — выходило за рамки революционной этики.

На боевиков это отречение произвело удручающее впечатление, особенно на самого Никитенко⁷⁹⁹. Его адвокат Л. Н. Андроников (отец знаменитого литературоведа), встретившись со своим подзащитным ближе к процессу — т. е., скорее всего, в конце июля или начале августа 1907 г., — передал ему просьбу одного из членов ЦК ПСР М. А. Натансона взять на себя всю вину на товарища, а как на безвольный «инструмент» в их руках, «наемника», «чужака», которого можно использовать в своих интересах для пользы дела (Spiridovitch A. Last Years of the Court at Tsarskoe Selo. P. 129-130). В данном случае Спиридович, воспринимавший руководителей боевых групп ПСР как циников, ошибается: к Наумову в ЦБО относились по-товарищески, и впоследствии даже его откровения перед следователями не вызвали ненависти к нему со стороны Никитенко и других подсудимых-боевиков. Что же касается показаний самого Наумова, то, будучи, по-видимому, точным в изложении большинства фактов, он, как и позднее член ЛБО Масокин, старался для самооправдания всячески принизить свою революционную сознательность. за подготовку цареубийства и подтвердить, что партия тут ни при чем⁸⁰⁰. Человек долга и дисциплины, глава отряда — о чем еще будем писать — сделал всё, что его просили, но боль от этой невольной лжи оставалась у него⁸⁰¹, как и у Синявского⁸⁰², до самой казни.

Под следствием

Синявский был задержан с паспортом на имя ковенского мещанина К. М. Пуркина⁸⁰⁰ и только на заседании суда 7 августа 1907 г. назвал свое настоящее имя⁸⁰³. В день ареста, 31 марта, он был препровожден в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, откуда 7 августа его перевели в ДПЗ⁸⁰⁴.

В своих показаниях Синявский признавал знакомство с Никитенко, но, несмотря на откровения Ратимова, отрицал какие-либо встречи и беседы с ним⁸⁰⁵.

Судя по рассказам Синявского, в Трубецком бастионе ему пришлось несладко: «...Я был болен воспалением слепой кишки, одно время началась цинга, вероятно, от плохого питания. Только 28 апреля они мне выдали мои деньги, явилась возможность питаться несколько лучше, но я не знал, долго ли придется сидеть, и очень экономил. Из казенной пищи брал одну кашу, немного прикупал сам, — и так прожил месяца два. Потом <..., понял, что скоро приступят к разбор}' [дела], и стал тратить на себя больше. <...> Соответственно, и мое физическое состояние улучшилось...»

По словам Синявского, и моральное его состояние было первое время плохим, отчасти, впрочем, из-за собственной его гордыни:

«...В крепости у меня не было ни пера, ни бумаги, — по уставу полагалось на всё прошение к коменданту, на всё — покорнейшая просьба. Я <...> считал недопустимым в моем положении обращаться к превосходительному старикашке (коменданту А. В. Эллису. — Г. К.). <...> Крепость давила своей тишиной, слышались какие-то стоны, чудились слезы»⁸⁰⁶.

Отметим, что оказавшиеся в бастионе чуть позже — осенью 1907 — весной 1908 г. — члены ЛБО, в частности Фельдман и Стуре, говорят о хорошем питании заключенных. Возможно, весной-летом 1907 г. ситуация была несколько хуже и улучшилась лишь позднее. Однако Синявский — человек настроения, эмоций, импульсов — мог и сгустить краски. Любопытно, что заведующий арестантскими помещениями Г. А. Иванишин в своих записных книжках отметил еще одну статью расходов Синявского: он усиленно пломбировал свои зубы. При этом узник был уверен, что его непременно повесят, о чем говорил не только смотрителю⁸⁰⁷, но и жене — в письме из крепости и при встрече в ДПЗ⁸⁰⁸. Когда Иванишин спросил: «Так для чего же вы пломбируете ваши зубы?» — Синявский ответил: «Всё ж таки лучше повесить с зубами, чем без зубов»⁸⁰⁹.

Интересно, что и Никитенко, будучи убежден в неизбежности своей казни, вел себя так, как будто ему предстоит долгая жизнь. В письме к своей тете М. А. Шишмарёвой (известной переводчице Ч. Диккенса) 9 июля 1907 г. он признается: «...Делаю значительные успехи в языках, особенно в английском. Иногда звенит в ушах посторонний вопрос - „зачем“, и, за невозможностью отыскать лучший ответ, утешаюсь тем, что буду на том свете с лордом Байроном разговаривать»⁸¹⁰.

Иванишин, говоря о Синявском, отмечал также, что «арестованный этот выделялся среди других своим умом, красотою и изящными манерами...»⁸¹¹

19 июля 1907 г. Уткина обратилась в Департамент полиции с ходатайством о разрешении обвенчаться «с Китом Михайловичем Пуркиным»⁸¹². Ей отказали «за неустаиовлением личности осужденного»⁸¹³. Встретиться с Синявским в Трубецком бастионе его гражданской жене не позволили, и первое их свидание состоялось только в ДПЗ⁸¹⁴.

Не виделись друг с другом вплоть до перевода в новую тюрьму и сами арестованные боевики. Однако уже в ДПЗ перед самым судом все привлеченные к делу лица смогли пообщаться. И здесь произошла неожиданная сцена: Никитенко и Синявский не проявили никакой враждебности к Наумову и пожали ему руку. Наумов же, согласно мемуарам одного из подсудимых, члена ПСР Б. Ф. Тарасова (мужа упомянутой выше О. П. Тарасовой), заявил, что сознает всю низость своего поведения: «Я назову себя провокатором, негодяем <...> но я не хочу, чтобы мое показание ставилось вам в вину; я скажу, что всё это я налгал из низкой мести, из желания спастись».

Никитенко спокойно ответил: «Для нас с Пуркиным вопрос решен, нас повесят, поэтому нам совершенно безразлично, какое показание вы дадите. Напротив, не считайте себя связанным и говорите всё, что может облегчить ваше положение».

Наумов, однако, настаивал, что «он решительно не намерен выгораживаться и смерти ему не страшно, даже больше: после всего, что произошло, ему не хочется жить»⁸¹⁵.

Он сдержал свое слово, но последствием его отказа от своего предательства стала третья — воздвигнутая уже для него самого — виселица в Лисьем Носу.

Суд

С 7 по 16 августа 1907 г. проходил Петербургский военно-окружной суд над восемнадцатью лицами, арестованными по делу ЦБО. Пяти подсудимым — Никитенко, Синявскому (в обвинительном акте фигурирующему как Пуркин), Наумову и двум эсеркам,

М. А. Прокофьевой (невесте Е. С. Созонова и будущему члену БО) и А. С. Пигит, были предъявлены самые тяжкие обвинения — в непосредственном приготовлении к убийству Николая II и великого князя Николая Николаевича. Второй группе, состоявшей из восьми человек, в том числе супругам Тарасовым, инкриминировалось членство в ЦБО и активное содействие в подготовке намеченных покушений. Остальным пяти лицам ставилось в вину пособничество боевому отряду в его деятельности⁸¹⁶.

Процесс был во многом создан искусственно, а следствие и прокуратура сработали не слишком профессионально. Никонов, при написании биографии Никитенко наводивший справки у оставшихся в живых участников событий, сделал вывод, что из числа подсудимых к запланированным ЦБО террористическим актам в действительности было причастно не более шести человек: все обвиняемые первой группы и один человек из второй — М. Д. Рогальский. Все остальные, включая супругов Тарасовых, не входили в ЦБО и не имели никакого касательства к покушениям, которые намечал отряд⁸¹⁷, и доказательств их вины, естественно, не хватало. Относительно Прокофьевой, действительно бывшей членом ЦБО, также не имелось никаких улик, подтверждающих ее участие в посягательстве на жизнь императора или великого князя⁸¹⁸.

Подробное освещение суда не является нашей задачей, и мы передадим только общую его атмосферу и суть объяснений трех главных обвиняемых — Никитенко, Наумова и Синявского.

Дело слушалось при наглухо закрытых дверях, публики было мало, родственников подсудимых тоже немного⁸¹⁹. Председатель суда П. П. Мухин, по данным Фигнер, вел себя прилично⁸²⁰, но Л. И. Шебеко — один из помощников военного прокурора, поддерживавший обвинение, — выступал очень жестко и зло. Оп требовал смертной казни вообще для всех обвиняемых⁸²¹ и отрицал у них любые возвышенные мотивы, находя лишь «жажду крови, желание мучить и терзать несчастную нашу родину»⁸¹⁹, «месть и жажду террора»⁸²². Среди выступавших на процессе были видные сановники — Спиридович и Герасимов. Главным свидетелем обвинения был, разумеется, Ратимов⁸²³.

Подсудимых защищали лучшие адвокаты того времени — В. А. Маклаков, С. А. Андреевский, А. С. Зарудный, П. Н. Переверзев, Л. Н. Андроников, Н. К. Муравьёв, Н. Д. Соколов (последний, как уже говорилось, был защитником Синявского)⁸²⁴. В конечном счете во многом именно благодаря усилиям адвокатов, сочетавшимся с непрофессионализмом обвинения и следствия, суд 16 августа вынес довольно мягкий приговор, особенно по сравнению с тем, что можно было бы ожидать исходя из обвинительного акта и речи Шебеко.

Шестеро обвиняемых — все пять из третьей группы и Тарасов из второй — были оправданы. Пять человек, в том числе Тарасова и, что явилось уж совсем неожиданным, Прокофьева, которую обвиняли в подготовке цареубийства, — осуждены «за несущественное пособничество» ЦБО к ссылке на поселение. Четверо, в частности Пигит и Рогальский, получили от 4 до 8 лет каторги. Однако к троим подсудимым — Никитенко, Синявскому и Наумову — судьи оказались беспощадны: смертная казнь через повешение⁸²⁵.

Во время выступления Наумова прочих обвиняемых удалили из зала. Подавленным голосом он дал пространные объяснения, неоднократно прерывавшиеся истерическим плачем. Наумов, как и обещал членам ЦБО, отказался от большей части своих заявлений на следствии, включая и сообщение о плане Никитенко сделать его, Наумова, придворным певчим с целью убить Николая II. Более того, Наумов громко крикнул на весь зал, что совершил самую большую подлость в жизни, оговорив Никитенко в этом деле. О себе Наумов сказал, что никогда не собирался убивать царя и не подговаривал к этому Ратимова, а по поручению главы ЦБО просил казака собирать материал исключительно о проездах Николая Николаевича и Столыпина, но вовсе не императора⁸²⁶.

Наумов хотел облегчить судьбу тех, кого выдал. О том, к чему это привело, предельно откровенно написал Герасимов: «Им (Никитенко и Синявскому. — Г. К.) это помогло чрезвычайно мало. Зато на своей шее петлю он этим поведением затянул. Изменение им показаний побудило суд аннулировать данное раньше обещание о помиловании»⁸²⁷.

В общей оценке поведения Наумова мы солидарны с прекрасными словами историка Л. Г. Прайсмана: «...Мне хочется думать, что, когда палач надевал ему петлю, совесть Наумова не мучила и другие осужденные его простили (так оно и было. — Г. К.). Может быть, ради этого и стоит пойти на смерть»⁸²⁸.

Никитенко в своих объяснениях заявил, что разделяет воззрения ПСР, но не входит в ее состав. Приехав в Петербург, он связался с эсерами и решил заняться боевой деятельностью. Однако в связи с созывом II Государственной Думы ПСР приостановила террор. Будучи не согласен с этим решением, Никитенко не вступил в партию, а стал действовать самостоятельно, на свой страх и риск. По его просьбе Синявский действительно расспрашивав Ратимова о передвижениях великого князя и премьера, но об императоре речь никогда не шла. С Наумовым Никитенко никаких террористических замыслов не разрабатывал и надеялся лишь на то, что тот добудет для него какую-нибудь важную информацию. Всё задуманное им было частным предприятием группы лиц, к которым ПСР не имела никакого отношения⁸²⁹.

Свои показания на процессе Никитенко давал спокойным, сдержанным, полным достоинства тоном. Самообладание не изменяло ему на суде⁸³⁰. Глава ЦБО выполнил указания ЦК ПСР и взял всю ответственность за свой отряд на себя. Однако насчет Николая II он предпочел ни в чем не сознаваться. Представляется, что это делалось не с целью спасти себя от виселицы, а для облегчения участи остальных обвиняемых. Такой же мотив, очевидно, был и у Синявского, также отрицавшего в своих объяснениях намерение посягнуть на жизнь царя.

Синявский произнес 11 августа большую речь, первую половину которой читал по тетради. В ней он подробно изложил свою биографию и свой приход в революцию и террор. В частности, он сообщил о том, что по своим взглядам стоит ближе к социал-демократам, чем к ПСР⁸³¹. Очень может быть, что он специально заострил свои идейные расхождения с партией в ответ на отречение ее ЦК от ЦБО.

Отметим, что это заявление Синявского в тот же день привело почти что к скандалу. Прокофьева и Пигит посчитали недопустимым наличие социал-демократа в боевой структуре ПСР и передали Синявскому через Соколова, что не будут подавать ему руки (и это в преддверии смертной казни!)⁸³².

Касаясь конкретных эпизодов дела, Синявский сказал, что об императоре в разговоре с Ратимовым он спросил случайно, из любопытства, без всякой задней мысли. Расспросы казака о проездах Николая Николаевича и Столыпина действительно велись, но об уже прошедших, а не предстоящих — и только для статистики, которую вел Никитенко (это, вероятно, говорилось с целью выгораживания последнего). При этом, однако, в теории Синявский безусловно признавал себя сторонником центрального террора⁸³³.

Различные источники по-разному передают впечатление от сказанного Синявским. Автор отчета о процессе вице-директор Департамента полиции Н. П. Харламов пишет, что эта речь была произнесена «с деланным пафосом и с ораторскими приемами»⁸³⁴. А вот Соколов, по словам Фигнер, находил выступление Синявского «блестящим»⁸³⁵. Вообще же, по мнению Спиридовича, Синявский смотрел на суд с насмешкой⁸³⁶.

16 августа, перед вынесением приговора, в суде после утреннего заседания был объявлен перерыв. Примерно час подсудимые находились все вместе в одном зале. Синявский заметно волновался. Он сидел особняком, затем улегся на скамейку. Потом обвиняемых удалили в камеры⁸³⁷. В 16 часов 35 минут их опять собрали и зачитали резолюцию суда⁸³⁸. Все осужденные держались хладнокровно, в том числе и Наумов. Он даже улыбался. Тарасов свидетельствует: «Страдание, пережитое им во время процесса, его стремление загладить свою вину и смертный приговор примирили с ним остальных. Прощаясь, некоторые целовали его и желали ему хорошо умереть»⁸³⁹.

17 августа в 14 часов 30 минут подсудимым был зачитан приговор в окончательной форме. Все они опять вели себя спокойно. Окончательно судьбу осужденных должен был решить генерал-лейтенант А. Е. Зальца, заменявший находившегося в отпуске помощника командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфа⁸⁴⁰.

В ожидании казни

Все дни суда и четыре дня после него — с 17 по 20 августа — Синявский ежедневно имел свидание с женой — Варварой Уткиной⁸⁴¹. В Петербург также приехала и мать Синявского — М. В. Добкевич. Отчима Синявского к августу 1907 г. уже не было в живых⁸³⁹. Жена и мать часто приходили вместе на встречу с узником. Один раз Уткина по просьбе арестанта пришла в ДПЗ с маленькой дочерью — Ириной. Уткина так вспоминала об этом эпизоде:

«Я уже не боялась присутствием ребенка нарушить его спокойствие, причинить страдание... Нет — он только радовался свиданию. Он смеялся, глядя на маленькое, глупенькое существо, забавлял ее. Ирина смеялась, нам всем вместе было хорошо, в душе не было места предчувствию смерти».

Синявский неоднократно говорил жене и матери, что ничего для себя не ждет, кроме казни, и не желает «20 лет просидеть где-нибудь в сыром подвале Шлиссельбургской крепости»⁸⁴¹. Во время одной из встреч произошел показательный диалог, воспроизведенный в мемуарах Уткиной:

«— <...> Всё равно я откажусь от этой „милости“. Ни в каких помилованиях я не нуждаюсь. Что же мы за революционеры такие, если будем жить благодеяниями!

— Но ведь твоя жизнь, Боря, дороже, чем смерть. Ты должен жить, может быть, вторично идти на смерть, сделать больше, — говорю я.

— Жить! Но разве жизнь в каторге будет жизнью для революции? Разве быть заживо погребенным в Шлиссельбурге значит жить?

— Теперь этого не может быть! Ты не народоволец; наконец, не забудь, что времена могут скоро измениться».

В разговор вмешивается Добкевич. Рыдая, она просит сына подумать о ней, пожалеть ее. Тот отвечает:

«— Не плачь, мама! <...> Ведь ты знаешь, что ни истерики, ни слезы твои не помогут, ведь слезами ты никогда ничего не могла со мной сделать <...>

— Но ты только послушай <...> забудь меня, забудь жену, подумай только о своем ребенке, об этой маленькой, славной Ирине. Как она смеется, какая она здоровенькая! Неужели ты хочешь сделать ее сиротой? Неужели не жаль тебе ее? Разве легко прожить без отцовской ласки? Ведь ты сам ее не видел, ты знаешь, как это тяжело. Боря! Дай мне слово, что ты не откажешься от помилования; пусть милуют, что тебе, ведь ты не просил...

— Нет, мама, не могу, не дам! <...> Есть обязанности выше обязанности отца.

— Но ты хоть подумай еще. Неужели и этого ты не можешь? Неужели ты так мало любишь меня?

— Хорошо, — я подумаю!»

Мать немного успокаивается. Жена напоминает мужу о Никитенко, который решил не протестовать в случае помилования, о Гершуни, в свое время поступившем так же. Синявский возражает:

«— Почему же я должен брать с них пример? Пусть другие берут пример с меня. Сейчас я ведь не знаю, как я буду протестовать, что скажу, что сделаю, всё будет зависеть от формы отмены казни, если только они собираются ее отменять. Не забудь, что всё-таки я человек и мне свойственно желание жить, — верь, что не захочу умирать, если это не будет нужно».

В ожидании резолюции генерал-лейтенанта Зальцы осужденные уполномочили своих защитников подать кассационные жалобы, т. е. обжаловать приговор по формальным основаниям. Как мы уже писали, в этом деле судебно-следственные органы сработали далеко не безупречно, и у адвокатов было к чему придраться. Синявский — единственный из всех, кто от подачи жалобы категорически отказался⁸⁴². Он объяснил жене: «Я не могу даже формулировать мотивов отказа от кассации. Но чувствую, что не вправе к ней присоединяться, не желаю ни в той, ни в другой форме просить пощады у самодержавия. <...> Я не хочу, чтоб светлый образ идеи потускнел во мне, не хочу изменить ему ни одним шагом»⁸⁴³.

Добкевич без всякого согласования с сыном подала на имя Николая II прошение о помиловании⁸⁴⁴. Послала она также и всеподданнейшую телеграмму с той же просьбой⁸⁴². Прошение завершалось следующими словами:

«Велика, ужасна вина моего сына, и я не смею и думать о незаслуженности этого страшного наказания. Но неизмерима и Милость Вашего Величества, к Священным стопам Которого припадают миллионы Ваших подданных.

Убитая горем, пораженная в своих самых священных чувствах, мать умоляет Ваше Императорское Величество пощадить жизнь ее сына, дабы он, отрешившись на каторге от революционного гипноза, мог своим раскаянием хотя бы в малой доле искупить свою вину»⁸⁴⁵.

Наумов, снова испугавшийся казни, тоже написал прошение императору, в котором, в частности, были такие слова: «Всем существом своим признаю неизмеримую тяжесть своего тяжкого преступления, для которого ничто не может служить к малейшему смягчению великой вины моей <...> Иной кары, кроме смерти, я не заслуживаю. Но милость Монарха неисчерпаема. С глубоким, искренним раскаянием припадаю к стопам Вашего Императорского Величества, умоляю о помиловании, дабы весь остаток жизни своей я мог посвятить на искупление тяжкого моего греха»⁸⁴⁶.

Наконец, мать Никитенко — Анна Андреевна, дочь адмирала А. И. Никонова, героя Крымской войны, умершего в 1891 г. в должности председателя Главного военно-морского суда, — против воли сына подала царю ходатайство о помиловании⁸⁴⁷ и также отправила всеподданнейшую телеграмму об этом же на имя императрицы Александры Фёдоровны⁸⁴⁸. У матери Никитенко были некоторые влиятельные знакомые, которые обещали ей заступничество перед Николаем II⁸⁴⁹, но благоприятного для себя результата Анна Андреевна не добилась.

Все эти прошения и всеподданнейшие телеграммы были пересланы из Царского Села в Главное военно-судное управление военного министерства, из которого 19 августа по телеграфу связались с Зальцей. Генерал-лейтенант дал «отзыв не в пользу осужденных», после чего все ходатайства решили «оставить без последствий»'⁸⁴⁷. Дело о «заговоре против царя» затрагивало такие сердцевинные основы империи, что даже если бы всё решал относительно либеральный Газенкампф, у осужденных было бы ничтожно мало шансов сохранить жизнь.

18 августа, еще до отклонения всех этих прошений, Зальца без всяких изменений утвердил приговор суда⁸⁵⁰. Судя по свидетельствам Фигнер (со слов Соколова) и Уткиной, осужденные на казнь узнали об этом позднее — видимо, только 20 августа. Правда, оставалась еще слабая надежда на кассационные жалобы, составленные адвокатами всех, кроме Синявского, подсудимых но 20 августа поступило известие, что кассация тоже отклонена⁸⁵¹.

В ожидании окончания «царского дела» Синявский и Уткин приняли решение узаконить свои супружеские отношения, обвенчавшись в церкви. Уткина объясняла это так: «...Мы, <...> несмотря на угрозу смерти, всё-таки решали вопросы жизни, надеялись снова быть вместе когда-нибудь»⁸⁵².

Несмотря на то что священник церкви при ДПЗ отец Александр (Флёров) был готов обвенчать Синявского и Уткину, представители петербургской митрополии первоначально отказали им. Однако затем Уткина добилась приема у обер-прокурора Святейшего Синода П. П. Извольского, который проявил отзывчивость и даже послал специального чиновника, объехавшего всех членов Синода для подписания бумаги с согласием на церковный брак смертника и его гражданской жены.

19 августа венчание состоялось. В качестве свидетелей выступали надзиратели. Хотя Синявский был убежденным атеистом, он не стал нарушать торжественности момента и исполнил всё, что требовалось для совершения церковного обряда. Отец Александр в своей речи пожелал Синявскому жизни. Потом молодожены провели полтора часа вместе⁸⁵³.

Красивая церемония настраивала на оптимистический лад, и даже Синявский поддался этому настроению. Он говорил не о виселице, а о будущей жизни в заключении: «Только в том случае, если буду себя чувствовать очень плохо на каторге, я напишу тебе, чтобы ты приехала. Подумай о себе прежде всего. Разумеется, это не отнимет от нас возможности видеться, если я буду сидеть где-нибудь поблизости».

20 августа супруги встретились вновь — и это свидание уже оказалось последним⁸⁵⁴.

Казнь

Синявскому и Никитенко о предстоящей казни сообщил Соколов. Они восприняли это известие спокойно и, согласно записке Фигнер, даже заявили, что очень рады, поскольку теперь участь Николая II предрешена⁸⁵⁵. Уткина, пересказывая того же Соколова, передает этот эпизод несколько по-другому: Синявский был рад, «что избавился от милости Николая, <...> что Николай лишний раз подчеркнул свою жестокость». После этого Синявский ходил по камере и пел революционные песни⁸⁵⁶.

Всем участникам «дела о заговоре», кто находился в ДПЗ, разрешили 20 августа проститься со смертниками. Время не ограничивалось, и их общение длилось до ночи⁸⁵⁷. Когда Соколов предложил

Прокофьевой п Ппгпт попрощаться с Синявским, те, как и следовало ожидать, отказались. Соколов пристыдил их, заявив, что перед лицом смерти должна замолкнуть всякая партийная рознь, и они пересмотрели свое решение. Но и обнимая в последний раз Синявского, Прокофьева сказала: «А всё-таки вы были неправы (объявив на суде о близости к социал-демократии. — Г. К.)».

22 марта 1990 г. в одной из московских квартир автор этих строк лично общался с одним из тех, кого осудили по «царскому делу» и кто присутствовал вечером 20 августа 1907 г. на этой прощальной встрече в ДПЗ. Это была Ольга Петровна Тарасова — двоюродная сестра Никитенко. Мы разговаривали в день ее рождения: ей исполнялось 107 лет.

Она рассказала об одной сцене, которая врезалась ей в память, но почему-то не вошла в ее воспоминания. Никитенко на публике держался бодро и спокойно, производя впечатление человека, не боящегося смерти и полностью смирившегося с пей. Потом все присутствовавшие, в том числе и Тарасова, простившись со смертниками, ушли в свои камеры. Но неожиданно Ольге Петровне захотелось еще раз посмотреть на двоюродного брата. Она вернулась и была потрясена изменением его внешнего вида. Не ожидавший ее снова увидеть, он был мрачен, угрюм, напряжен. Спокойствие перед виселицей давалось ему не так легко, как могло казаться. Тем более что 20 августа был его собственный день рождения. Брат и сестра попрощались, и на сей раз навсегда.

Тарасова ушла из жизни через три с половиной месяца после нашей беседы — 6 июля 1990 г. Она пережила всех подсудимых по «делу о заговоре».

Последнее письмо Синявского гласило:

«Моей жене и матери.

Ночь перед казнью...

Мы втроем сидим в большой общей камере и скрипим перьями...

У окон стоят два солдата с ружьями, за дверями целый взвод при офицере...

Умирать легко и хорошо. На душе светлое чувство...

Шлю вам, мои дорогие, свой привет.

Прощайте!»⁸⁵⁸

Казнь Никитенко, Синявского и Наумова состоялась в Лисьем Носу 21 августа 1907 г. в 6 часов 10 минут утра. Тела повешенных были там же преданы земле⁸⁵⁹. Тарасов со слов присутствовавших при казни сообщает:

«...Всех троих повесили на одной и той же веревке. Они ожидали своей очереди на барже. Первым вывели Наумова, который перед этим принял священника. Наумов перекрестился, сделал земной поклон и отдался в руки палача. Вторым казнили Никитенко, последним — Синявского. <...> До самого конца спокойствие не оставляло их»⁸⁶⁰.

Впрочем, насчет веревок Тарасов (вернее, его информатор) ошибается: их было всё же три — своя для каждого приговоренного⁸⁶¹.

Есть и еще одно — анонимное — свидетельство о происходившем в то утро. Его автор сообщает со ссылкой на офицера, который командовал ротой солдат, охранявших место, где стояла виселица:

«Исполнители казни всё время хохотали, цинично шутили и глумились над приговоренными. У Синявского стали отнимать обручальное кольцо. Он не давал; они насмешливо заметили, что через 5 мин[ут] всё равно беспрепятственно снимут, и, кажется, отняли-таки тут же. Каждый раз, после того как врач констатировал смерть казненного, они брали труп за руки и за ноги, раскачивали и с размаху бросали в яму шагов за 5»⁸⁶².

3.2. Павел Панов и дело о провокации в БО в 1909 г.

Павел Анисимович Панов был одним из двух участников убийства начальника Алгачинской тюрьмы Нерчинской каторги С. А. Бородулина 28 августа 1907 г. в Пскове. После террористического акта Панов сумел скрыться. Практически сразу же по возвращении из Пскова он покинул ЛБО и ушел в БО, которая вновь формиова-лась осенью 1907 г. под руководством Е. Ф. Азефа и Г. А. Гершуни.

Здесь Панов занимал достаточно видное положение, пользуясь абсолютным доверием Азефа. В. Н. Фигнер сообщает, что Азеф говорил о Панове: «Это — орел»⁸⁶³. М. А. Натансон — влиятельнейший член ЦК ПСР в 1906-1909 гг. — вспоминал, что Панов считался ближайшим к Азефу человеком, его правой рукой⁸⁶⁴. Более того, по свидетельству Натансона, Азеф «его прямо нам (ЦК. — Г. К.) рекомендовал как будущего своего преемника-организатора»⁸⁶⁵.

В декабре 1908 г. члены БО и ЦК ПСР получили неопровержимые доказательства связи Азефа с царской охранкой. В последней декаде декабря 1908 г. в Париже состоялось партийное совещание, обсуждавшее вопрос об Азефе. Среди его участников был и Панов, вопреки всем фактам не доверявший обвинениям в адрес главы БО. Наряду с В. М. Черновым и Б. В. Савинковым Панов приходил 23 декабря 1908 г. (5 января 1909 г.) к Азефу на его парижскую квартиру с требованием дать объяснения по поводу предъявленных ему обвинений, но во время самой беседы не проронил ни единого слова. Как известно, вслед за этим Азеф бежал из Парижа, и ЦК ПСР окончательно признал его полицейским агентом⁸⁶⁶.

В январе 1909 г. Савинков в Париже стал подбирать кандидатов в новую ВО, полностью сформировавшуюся лишь к лету 1909 г. На предварительном этапе в нее вошел и Панов, но в конце апреля 1909 г. он был удален из организации: сначала временно, а с лета 1909 г. окончательно. Причиной послужила довольно таинственная история.

В марте 1909 г. к Савинкову домой пришел А. Р. Лейте — филер Заграничной агентуры Департамента полиции. Он заявил, что решил помочь эсерам, и сообщил, что среди намеченных в ВО кандидатов есть два сотрудника охранки — гражданские супруги Т. М. Цейтлин и М. И. Деев. Слежка боевиков за этими лицами подтвердила связь Цейтлин с полицейскими структурами (Деев агентом не был, но был в курсе «охранной» работы своей сожительницы). Цейтлин и Деев были «арестованы» савинковским ВО на одной из квартир в Париже, «приговорены» боевиками к смертной казни, но потом отпущены на свободу.

В апреле 1909 г. Лейте известил представителей ПСР, что по его данным в ВО состоит еще один сотрудник полиции. Приметы этого сотрудника указывали на Панова. Более того, когда филеру на парижской улице показали Панова (втайне от последнего), он заверил, что это именно тот человек, о котором он рассказывал⁸⁶⁷.

В конце апреля 1909 г. под председательством эсера С. М. Блёклова была создана следственная комиссия ПСР по делу Панова, которая функционировала до середины июня 1909 г„ а может быть, и несколько дольше. Она провела не менее двадцати заседаний и вызывала для дачи показаний одиннадцать свидетелей — причем некоторых по несколько раз. Среди опрашиваемых были Савинков, В. Л. Бурцев и такие известные эсеры, как Н. Д. Авксентьев, А. А. Аргунов, П. В. Карпович, В. В. Леонович

Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. С. 372-379; Чернов В. М. Перед бурей. С. 279-280. и Н. А. Лазаркевич. Четыре раза заслушивался и сам Панов. Кроме того, он давал еще и письменные разъяснения⁸⁶⁸.

Весомых доказательств вины Панова комиссия не нашла и отказалась вынести ему обвинительный приговор⁸⁶⁹. Но от полной его реабилитации ЦК ПСР всё же уклонился, ведь сообщение Лейте о Цейтлин и Дееве было достоверным, и это заставляло серьезно относиться к показаниям филера⁸⁷⁰. Большинство парижских эсеров склонялось к тому, что Лейте — по выражению члена БО в 1907-1911 гг. М. М. Чернавского — «добросовестно ошибается»⁸⁷¹. Однако на всякий случай Панова всё же отстранили от боевого дела⁸⁷². Впоследствии, в 1925 г., такой матерый разоблачитель агентов царской охранки, как Бурцев, категорически утверждал, что Панов не был сотрудником полиции⁸⁷³. Никаких подтверждений связи Панова с охранкой никогда не было найдено ни в одном из архивов.

После всего случившегося Панов отошел от активного участия в политике и ушел в личную жизнь, женившись на бывшем члене БО П. А. Левинсон. У них была дочь⁸⁷⁴. В Россию, по всей видимости, Панов никогда больше не возвращался, постоянно проживая в Париже⁸⁷⁵. Политические взгляды Панова, судя по всему, сильно сместились вправо, ибо Б. И. Николаевский, собираясь отправить ему в 1933 г. письмо, не решался начинать его со слова «товарищ»⁸⁷⁶. Последние сведения о Панове относятся к 1934 г.⁸⁷⁷, и дальнейшая его судьба, как и дата смерти, нам неизвестна.

Часть 4

Николай Калашников и Гражданская война на востоке России

4.1. Скрывающийся и ссыльный

Поездка за границу. Москва. Тифлис

После неудачной экспроприации в Омске 15 октября 1907 г. Калашников, изначально сомневавшийся в моральной оправданности этого дела, решил «больше никогда, ни при каких обстоятельствах не принимать участия в экспроприациях»⁸⁷⁸. 3 марта 1908 г. он легализовался, получив в г. Мариинске Томской губернии паспорт на свое подлинное имя⁸⁷⁹.

Калашников общается с матерью, со своими былыми друзьями. Больше всего ему хочется учиться, получить высшее образование⁸⁸⁰. Для реализации намеченных планов нужны были деньги, и поэтому летом 1908 г. Калашников трудится на золотых приисках недалеко от села Качуг Верхоленского уезда Иркутской губернии. Заработав некоторую сумму, осенью 1908 г. поселяется в Томске⁸⁷⁸. В конце февраля 1909 г. уезжает за границу. Побывал в Берлине, Париже (где виделся с Левенсоном), Лозанне, Женеве и других местах⁸⁸¹.

По данным В. И. Шишкина и В. Д. Вегмана, Калашников некоторое время учился в парижском Коллеж де Франс⁸⁸², где слушал общедоступные лекции по различным наукам. В начале июня 1909 г. он возвращается на родину и остается жить в Москве⁸⁸³. Ему надо зарабатывать себе на жизнь, и, по сведениям Шишкина, Калашников работает на московских заводах⁸⁸⁴. Отметим при этом, что автобиографический герой романа Калашникова летом 1909 г. окончил бухгалтерские курсы и получил место бухгалтера в одной из библиотек с зарплатой 50 рублей в месяц⁸⁸⁵.

С осени 1909 до конца февраля 1910 г. Калашников по вечерам занимается в городском университете имени А. Л. Шаняв-ского⁸⁸⁶, чьи принципы обучения совпадали с Коллеж де Франс. Большое впечатление на него производит вступительная лекция А. А. Кизеветтера — виднейшего специалиста по истории России XVIII — первой четверти XIX в., члена партии кадетов: «Прежде мне доводилось слушать политических ораторов, которые прибегали к разного рода дешевым трюкам, только бы удержать и убедить своих слушателей. Профессор Кизеветтер открыл для меня новый мир, и я был окрылен»⁸⁸⁷.

Калашников меняет свои идеологические ориентиры и увлекается идеями и произведениями Ф. Ницше. Он воспринимает Ницше как проповедника «нового гедонизма», свободной и гордой индивидуальности. Свое прежнее тяготение к моралистическим и альтруистическим социальным доктринам Калашников рассматривает как незрелое и во главу угла ставит всемерное наслаждение радостями жизни⁸⁸⁸. В романе эти идеи, которыми он уже увлекался в юности, персонифицированы, как мы помним, в его друге Петелине, а идеи общественного служения — в образах Снегова и Беловой. Последние, разумеется, в своих письмах осуждают Кускова-Калашникова за отказ от общественных идеалов, напоминают о Резовской и других товарищах, страдающих в заключении. Калашников же гонит от себя прочь эти воспоминания «как ошметки изношенной веры», а старых друзей считает «неспособными подняться до высот нового миропонимания и мироощущения». У него бурная личная жизнь, о Резовской же он не вспоминает: «Она осталась идеальным призраком, потерянным в лабиринтах прошлого»⁸⁸⁹.

Однако, будучи человеком рефлексирующим и внутренне раздвоенным, Калашников сомневается и в своих новых воззрениях: «Были моменты, после эксцессов наслаждения, когда я честно смотрел на себя и испытывал мучительную боль за что-то утерянное. Я стыдился своей комфортабельной жизни не перед лицом тех, кто, как Конопляникова, Егоров, Карл или Жорж (Синегуб. — Г. К.), были мертвы, но перед другими, кому суждено провести годы во мраке тюрьмы <...> Прошлое тяжелой цепью висело на мне. Я завидовал тем, кто никогда не знал безумия, никогда не был заражен вирусом самопожертвования, а жил мирно в болоте повседневных радостей и забот»⁸⁹⁰.

В конце февраля 1910 г. Калашников по фальшивому паспорту на имя И. П. Григорьева уезжает в Тифлис, где проживает вместе со своим старым знакомым, бежавшим из ссылки в Енисейской губернии иркутским эсером А. А. Трутневым. В романе этот спешный отъезд обоснован тем, что после встречи с ненадолго приехавшим в Москву С. Ф. Михалевичем Ку сков-Калашников замечает за собой полицейскую слежку. Если это действительно было причиной отъезда, то, скорее всего, Калашников ошибся, ибо в полицейских материалах о нем ничего подобного нет.

4 августа 1910 г. из-за установленной Тифлисским ГЖУ слежки за Трутневым Калашников уже действительно попал под полицейское наблюдение. Впрочем, 6 августа он скрылся из поля зрения филеров, а 8 августа уехал в Москву. Оттуда в начале сентября он перебрался в Петербург, воспользовавшись своим настоящим паспортом⁸⁹¹.

Арест. Следствие

Калашников так объяснил свой довольно рискованный поступок в отобранном у него позднее при обыске неотправленном письме к неким друзьям:

«...Я думаю сделать такой ход, который бы мог озадачить моих партнеров (полицию. — Г. К.), с которыми я имею счастье играть. Я останусь здесь (в Петербурге. — Г. К.), и главное, тем, кем я есть на самом деле. ..... Не работая, как работал прежде, вести жизнь Агасфера и распускать Ариаднину нить по белу свету, за которую могут цепляться паршивые элементы, в высшей степени нелепо.

<...> Правда, дело может принять и другой оборот, но за давностью и моим странным, по их мнению, оборотом они не будут смотреть вглубь вещей. <...> Если случится такой грех, что они меня обыграют, то я, не интригуя их постоянным бегством, дам незначительные выгоды в игре. Ну, что они могут мне сделать? Выслать? Но зато они не лишат меня моего первобытного звания. Это, как вы знаете, сохранить в России очень важно».

В конце послания Калашников пишет, что планирует устроиться в столице на какую-нибудь работу⁸⁹².

Калашников всё же недооценил охранку, которая с 14 сентября наблюдала за ним в Петербурге, уже располагая данными, что он ранее состоял в ЛБО. Это подтверждалось и тем, что Калашников был изображен на фотографии, изъятой при аресте Трауберга 22 ноября 1907 г. в Келломяках⁸⁹³. Уцелевший боевик ЛБО, свободно гуляющий по столице осенью 1910 г., т. е. еще при Столыпине, — такое не могло продолжаться долго. Призрак новых масштабных террористических актов так испугал власти, что 5 октября Калашникова арестовали прямо на Невском проспекте и после допроса в охранке доставили в петербургский ДПЗ. Ни во время слежки, ни при обыске ничего политически компрометирующего его обнаружено не было⁸⁹⁴.

Все обвинения против Калашникова сводились, во-первых, к факту общения с Трутневым и временного проживания по чужому паспорту, что в глазах полиции доказывало членство в ПСР, и, во-вторых, к сведениям о его нахождении в отряде. Последнее обстоятельство было самым существенным⁸⁹⁵.

На допросе Калашников отрицал какую-либо связь с эсерами и ЛБО. Относительно своей фотокарточки, найденной у Трауберга, заявил следующее: «...Где я снимался, я сейчас не помню, но только знаю, что это было в России в 1906 году и, кажется, в Петербурге. <...> Одну карточку я дал одному моему знакомому из иркутских товарищей, фамилию которого я назвать не желаю.

<...> Сам я никакого отношения к Боевому Летучему отряду Северной области не имел...»⁸⁹⁶

О Трутневе Калашников сказал, что знал его по Иркутску, а использование подложного паспорта объяснил тем, что боялся проблем с властями, поскольку встретил в Москве знакомого, могущего его заподозрить (разумеется, ложно) в антиправительственной деятельности⁸⁹⁷.

Власти вообще мало что знали о Калашникове, что сразу же проявилось в их сомнениях относительно подлинности его настоящего паспорта и вопросах о том, какова его истинная фамилия⁸⁹⁸

Режим в ДПЗ, как и раньше, был довольно мягкий, и Калашников воспользовался им для занятий. Он распределил день на три части: утром писал, днем изучал книги по социально-философской тематике, а вечером читал беллетристику⁸⁹⁹. Сначала перечитал Маркса, к которому, по собственным словам, «всегда питал ненависть», и «после основательного обзора» оценил его как «незначительного мыслителя, который не может подняться над мыслью о замене одного привилегированного класса другим». Калашников также добавляет, что «был поражен его материалистической философией и политэкономией, основанной на таких узких предпосылках»⁹⁰⁰.

Затем наступила очередь и недавнего кумира Калашникова — Ницше. Калашников резко разочаровался в нем, «развенчал и низложил его как выразителя крайнего индивидуализма, а его теорию сверхчеловека — как искаженный продукт слабого человеческого философствования».

Калашникова более всего занимают этические проблемы, и он сперва штудирует Б. Спинозу и И. Канта, а затем перечитывает Евангелие, знакомое ему с детства. Однажды к нему в камеру впускают двух английских миссионеров — женщину и мужчину. Они предлагают ему русскую Библию, и Калашников с благодарностью принимает этот подарок. Он начинает регулярно читать библейские тексты⁹⁰⁰.

Между тем расследование по его делу подходило к концу. Хотя улик против него явно не хватало, начальник Петербургского ГЖУ М. Я. Клыков 14 февраля 1911 г. постановил, что «пребывание Калашникова в пределах европейской России является весьма вредным в интересах общественного порядка и безопасности», и отправил «переписку» о нем в Особое совещание при МВД «на предмет высылки» «под надзор полиции в одну из отдаленнейших губерний Восточной Сибири».

Ссылка

В начале марта 1911 г. Калашников был выслан в Якутскую область на пять лет. В первых числах сентября 1911 г. он уже находился в Якутске, где прямо с парохода был отправлен в местную тюрьму и посажен в одиночную камеру. Сперва Калашников не мог понять причины такой строгости, но потом добродушный начальник тюрьмы разъяснил ему, что местная полиция считает новичка склонным к побегу. Этот же чиновник разрешил Калашникову прямо в своем кабинете встретиться с другим отправлявшимся в ссылку эсером — В. М. Зензиновым, членом ЦК ПСР. Между ними произошел очень теплый и содержательный разговор, положивший начало многолетней дружбе.

Якутские власти водворили Калашникова в г. Среднеколымск. О тяжелых условиях жизни в нем мы уже писали применительно к концу XIX — началу XX в. В начале 1910-х гг. ситуация не изменилась. Почта по-прежнему зимой приходила лишь раз в месяц, а летом, когда тундра превращалась в сплошное болото, — раз в три месяца⁹⁰¹.

Количество ссыльных в Среднеколымске в 1911-1915 гг. постоянно менялось и в разное время составляло от трех до восьми человек. Среди них, в частности, был Ш. В. Сикорский, в 1904 г. член ВО и участник убийства Плеве, бывший каторжанин. Отношения между ссыльными были товарищескими⁹⁰².

Калашников решает использовать пребывание в ссылке для изучения местного населения и его нравов, что было в порядке вещей для многих ссыльных, занимавшихся этнографическими исследованиями. В частности, он участвует в экспедиции на полуостров Анадырь⁹⁰³.

В августе 1914 г., как известно, разразилась Первая мировая война. И приблизительно тогда же Калашникову разрешили съездить в Якутск, где он много общался с оканчивавшим свою ссылку Зензиновым. Оба они стали ярыми «оборонцами»⁹⁰⁴. Встречавшийся с ними в эти дни инженер и исследователь сибирских земель С. А. Васильев таким образом резюмирует их взгляды: «...Худа или хороша, но это воюет наша родина и страдает наш народ»⁹⁰⁵. Отметим, что в период Русско-японской войны 1904-1905 гг. мало кому из эсеров, включая Калашникова, приходила в голову подобная мысль.

Еще во время бесед с Зензиновым Калашников решил, что по окончании ссылки пойдет добровольцем в армию⁹⁰⁶. Объяснял свой выбор так: «Добровольцы-революционеры шли бороться не за царский режим, а за родину, за Россию»⁹⁰⁷. Амнистия 1913 г. уменьшила срок ссылки Калашникова, и он получил свободу на год раньше, в 1915 г. Тогда Калашников осуществляет задуманное, поступив в военное училище, расположенное, по всей видимости, в Иркутске. Согласно мемуарному роману, Калашников совершает поездку в Минусинск, где живет его мать и отбывает ссылку глубоко уважаемая им Брешко-Брешковская. Под влиянием последней мать Калашникова благословляет сына на участие в войне⁹⁰⁸.

Описывает Калашников и свое свидание с еще одним некогда близким человеком, тоже живущим в Иркутске, — Резовской, уже замужней и имеющей детей женщиной. Как и следовало ожидать, их первая за восемь с лишним лет встреча прошла непросто. Вначале Резовская даже не узнала Калашникова. А затем обрушилась на него с упреками — как политического, так и личного характера:

«Твоя кадетская форма так не вяжется с моим представлением о тебе. Бывший революционер и террорист собирается стать офицером армии Его Императорского Величества! Не объясняй — я понимаю. Я слышала кое-что про твои намерения пойти на фронт добровольцем, но не слишком интересовалась. Я, конечно, не думала, что ты явишься и напомнишь мне о себе. Ты так много говорил о любви — и был так жесток и безразличен ко мне, когда я оказалась в тюрьме. Этого я тебе простить не могу. Ты самое горькое разочарование в моей жизни. Какой я была дурой!» Однако потом она смягчилась и пришла попрощаться с ним перед его отбытием на фронт: «Прости меня, Сергей, за то, что я сказала тебе, и думай иногда о той Эмме, которую ты любил»⁹⁰⁹.

4.2. Военный

Начало поенной службы. Армейские впечатления

Получив в 1916 г. по окончании ускоренного курса в военном училище чин прапорщика⁹¹⁰, Калашников отправился в воюющую армию⁹¹¹, начав свою службу в одном из сибирских стрелковых полков (к лету 1918 г. он числился в 9-м стрелковом полку, но из этого не обязательно следует, что именно там он служил в 1916-1917 гг.)⁹¹². Любопытно, что по иронии судьбы бывший боевик, ставший профессиональным военным, в составе ЛБО участвовал как раз в осуществлении или подготовке террористических актов над чинами военного ведомства: Г. А. Мином, В. П. Павловым и П. К. фон Ренненкампфом.

Об армейских впечатлениях Калашников много написал в своих беллетризованных мемуарах. Согласно им, ему очень быстро поручили командовать целой ротой из двухсот человек. Рота

Калашникова была образцово сплоченной и дисциплинированной. Солдаты прониклись к нему уважением после одного случая: во время артиллерийского обстрела был тяжело ранен прежний командир, и Калашников взял на себя командование. Руководствуясь только своей интуицией, он сумел вывести роту в безопасное место и спасти людей.

Один раз при попытке взять необходимую высоту вся рота попала под сильнейший огонь противника. Многие солдаты погибли или получили серьезные ранения, а тяжело контуженного Калашникова вынесли с поля боя и доставили в госпиталь.

Калашников выводит яркие образы командира полка полковника Громова, с которым у героя романа установилась близкая дружба; начальника штаба полка полковника Носова, оппозиционно настроенного по отношению к вышестоящему военному начальству и даже самому императору; полкового священника отца Марка; солдат-сибиряков Мирона Кедрова и Ивана Гудкова и солдата-еврея Мошковича, наиболее преданных ему в роте; врача Лидию Лаврову, которая выхаживает его в госпитале после контузии⁹¹³, а впоследствии, в 1918 г., становится его женой. У нас нет возможности установить, имелись ли у всех этих персонажей прототипы. Анализируя то, как Калашников изобразил в своем романе события, поддающиеся восстановлению по историческим источникам, в частности деятельность ЛБО, можно предположить, что и за персонажами военных глав стоят реальные люди, воссозданные, вероятно, не с фотографической точностью, а с элементами типизации, необходимой для того, чтобы способствовать решению главной задачи — показать идейную эволюцию главного героя, которая, в свою очередь, несомненно воспроизводит эволюцию автора.

Так, знакомство с отцом Марком и наблюдение над поведением этого служителя церкви заставляют Кускова-Калашникова вновь задуматься над религиозными вопросами. Калашников, в отличие от большинства своих товарищей по ПСР и ЛБО, был верующим человеком, но при этом не любил духовенства. Он пояснял свою позицию следующими причинами: «Долгое пребывание в революционных кругах, в которых духовные лица отождествлялись с власть имущими, создало во мне чувство отчуждения от них и от церкви. «.„> К духовенству как классу я относился недоброжелательно еще и потому, что обвинял его в отлучении от церкви одного из лучших христиан, любимого мною писателя — Льва Николаевича Толстого». У Калашникова было «непоколебимое убеждение, что все, кто учит смирению и кротости, воспитывают рабов, готовых всё простить и всему покориться». В душе недавнего боевика «прочно сидел революционный лозунг „В борьбе обретешь ты право свое“»⁹¹⁴.

Отец Марк пользовался большой популярностью в полку — к нему шли со всякой просьбой, его любили, им гордились. Протоиерей одной из церквей в предместьях Томска, он сам попросился в армию, чтобы разделить с ней военную страду. Священник не обращал никакого внимания на опасность, и Калашников «много раз встречал его в окопах утешающим раненых или на коленях читающим отходные молитвы над убитыми»⁹¹⁵.

Отец Марк превосходно вел богослужение, замечательно читал проповеди. Особенно хорош он бывал во время служб о поминовении павших иа поле брани. Калашников вспоминал: «Я всегда любил грустное пение похоронных молитв, но никогда они не потрясали меня так, как на фронте, когда отец Марк одни, без хора, вдохновенно пел: „Упокой, Господи, души усопших рабов твоих...“ И в его голосе и в словах звучала тоска, признание нашего ничтожества, смирение и просьба к Тому, Кто непостижим для нас, смертных»⁹¹⁶.

Всё это привлекало Калашникова в нем, но настоящее потрясение он пережил, узнав, что у отца Марка умерла жена, его сын — студент-медик Томского университета — был убит в 1905 г. погромщиками за участие в студенческой самообороне, а дочь и зять сосланы в г. Олёкминск Якутской области за «политические убеждения», поскольку «не могли спокойно смотреть на народные страдания»⁹¹⁷. То, что все эти испытания привели священника не к бунту, а к «стойкости, любви к людям и неведомой нам любви к Богу», поднимает в душе Калашникова всё те же мучительные вопросы. «Скромный полковой священник казался мне носителем высшей любви, такой, какой жила и моя мать, — незлобивой и жертвенной. Я невольно стал думать, кто из нас прав: он, моя мать и миллионы смиренных людей, мечтающих победить зло любовью и кротостью, или мы, верящие в силу меча? И не находил ответа»⁹¹⁸.

Влюбленность в Лаврову вызывает у Кускова-Калашникова потребность взглянуть на себя со стороны, разобраться, достоин ли он ее любви. Его самооценка по-прежнему безжалостна и сурова: «Уверенный в том, что всё, что делается во имя человечества, допустимо, он готов был пожертвовать своей жизнью и жизнями других людей. А поскольку его целью было ни много ни мало счастье целого мира, он не принес ничего, кроме горя, своей матери — самому близкому для него человеку. <...> Никогда в жизни он не думал о себе как о простом работнике — о, нет! Только как о герое, пришедшем в мир ради свершения великих дел. С мыслями о добре он творил зло. Любя, как ему казалось, человечество, он раздувал ненависть между людьми. Мечтая о счастье для всех, был неспособен сделать счастливыми даже тех, кто его окружал».

И ныне то же: «Для него война, по сути, была способом искупления прежних ошибок. Но и сюда он принес свою прежнюю веру в то, что возрождение страны требует насилия, крови и жертв. Верит ли он в это сейчас? И да, и нет. Когда он видит, какие страдания приходится испытывать людям, его одолевают сомнения»⁹¹⁹.

Действительно, Калашников, человек постоянно сомневающийся и рефлексирующий, за полгода пребывания на фронте во многом утратил ту веру в свою правоту и то воодушевление, с которыми уходил в армию. Особенно сильное впечатление на него произвела бойня на той высоте, где его контузило. Он впервые по-настоящему ощутил весь ужас войны⁹²⁰. Калашников остается оборонцем и патриотом, но в то же время в очередной раз задается вопросом: «Может быть, посредством грубой силы невозможно насадить семена справедливости и братской любви?»⁹²¹ И еще одна мысль неотступно вертится у него в голове: «...Война — не есть ли это упражнение в убийстве?»

После Февральской революции

Февральская революция явилась для Калашникова, к тому времени уже командовавшего батальоном, хотя и оставаясь в нижних чинах, полной неожиданностью, как и вообще для большинства фронтовиков. Накануне ее в армии царило чрезвычайно подавленное настроение: сказывался недостаток боеприпасов и продовольствия, войска были измотаны рядом тяжелых поражений. Поэтому первое чувство от случившегося было — облегчение и радость. Казалось, что теперь у солдат появится настоящий энтузиазм и армия вместе с народом будет успешно защищать родину и свободу'.

Спустя более чем четыре десятилетия Калашников признавался: «Воистину, это был всенародный праздник! К сожалению, праздник затягивался, и вместо ожидаемого порядка всюду царил беспорядок, исчезала надежда на победу». Он конкретизирует, что имеет в виду: «Меня лично пугало своеобразное понятие солдат о свободе и долге. Большинство из них, утомленные военными тяготами, вкладывали в эти слова свое содержание. „Теперь, — говорили они, — свобода, и никто не может принуждать нас продолжать военную службу и идти на смерть“ <...> В их думах и беседах, особенно солдат из крестьян, было одно страстное желание: вернуться домой, поделить землю и жить без помещиков, чиновников и полиции. „Защита родины и свободы“ казались им пустыми словами...»⁹²²

Калашников почти сразу же после Февральской революции возглавил полковой комитет. Такие комитеты создавались в те дни во всех полках из представителей как солдат, так и офицеров. В их обязанности входило разрешение недоразумений между военным начальством и солдатами, устранение из частей реакционного офицерства, распоряжение оружием и снарядами, проведение просветительской и агитационной работы среди солдат, наблюдение за порядком в полку⁹²³.

Как глава комитета Калашников участвовал 7-17 апреля 1917 г. в I съезде рабочих и солдатских депутатов армии и тыла Западного фронта, проходившем в Минске и поддержавшем позицию Временного правительства о продолжении войны. Он даже выступал там с довольно оптимистичной речью, но сам при этом сомневался в адекватности своего оптимизма. Иронизирует

Калашников и над негласной обязанностью для офицера того времени носить красный бант: «Убери я со своей груди бант, всё это замечательное проявление уважения ко мне исчезнет»⁹²⁴.

Впрочем, в полку Калашникова уважали независимо от красного банта. Его авторитет помогал в разрешении множества конфликтных ситуаций. Одну из них, вновь подтолкнувшую его к мировоззренческой переоценке, Калашников подробно описал в романе.

За помощью к Кускову-Калашникову обратился командующий бригадой полковник Галкин (псевдоним). Солдаты одной из подчиненных ему частей оставляли позиции без боя и не желали подчиняться приказам. Главным агитатором выступал большевик Аким Крюков (псевдоним). Встретившись с ним, Калашников с удивлением узнает в нем своего товарища по ссылке в Среднеко-лымске. Но Крюков заявляет Калашникову: «Я не признаю в тебе моего товарища и не боюсь твоих угроз. Я признаю одну войну — против буржуазии и помещиков, войну бедных против богатых. Нам не о чем с тобой говорить»⁹²⁵.

Ситуация обостряется, и Крюков уже напрямую поднимает солдат на бунт. Калашникову предлагают подавить его с помощью силы. Он колеблется: «Я не решался сказать „Нет“ и взять на себя ответственность за последствия. Но я не мог сказать „Да“ и выступить в роли усмирителя, карателя. Предпринять действия против собственных солдат, пусть из самых благородных мотивов, — не ставит ли это меня на одну доску с генералом Ренненкампфом, которого я всегда считал палачом? Не обесценивает ли это мои революционные идеалы, всю мою прошлую деятельность?»⁹²⁶

Калашников всё же принимает решение усмирить мятеж силами своего собственного батальона и предоставленной ему артиллерии. По дороге к взбунтовавшейся части его встречают лояльные солдаты и говорят — большинство готово повиноваться, активны лишь Крюков с дюжиной помощников. Они арестовали офицеров и собираются оказать вооруженное сопротивление. Калашников выдвигает бунтовщикам ультиматум — освободить заложников, возвратиться на позиции, беспрекословно подчиняться начальству, выдать главарей. Мятежники отпускают заложников, но ни на что большее не соглашаются.

Калашников дает приказ атаковать. Через пять минут бунтовщики сдались и выдали Крюкова с его сподвижниками. Крови пролито не было. Арестованные во всём покаялись, свалив всю вину на Крюкова. Калашников тут же освободил их, оставив под стражей лишь вдохновителя мятежа⁹²⁷.

Ночью Калашников пытается осмыслить случившееся: «...Мне едва не пришлось приказать своим людям открыть огонь. Сделал ли бы я это? Я спрашивал себя. Да. В этом я был уверен. Так значит, я убийца? <...> Убийство существенно теряет в своем ужасе, когда оно принимается как необходимость и долг. Убивать врагов — наш долг. Это аксиома. <...> Если допустимо убивать этих людей! во имя долга, то почему я проклинал генерала Ренненкамп-фа за расстрелы революционеров? Он только исполнял свой долг перед царем, и очень может быть, что он понимал свою ответственность перед родиной и царем так же, как я — свою перед родиной и революцией. Чем бы я был лучше его, если бы я сегодня убил этих людей? У меня не было ответа...»

И в голову ему приходит морально-максималистский постулат: «Возможно, нет таких святых целей, которые оправдывали бы преступление. Возможно, всё, во что мы верим, — постыдная ложь»⁹²⁸.

За организацию мятежа во время военных действий Крюков должен был подлежать самому суровому наказанию. Но Калашников поступил по-своему: приказал отвезти Крюкова на ближайшую станцию и отпустить восвояси⁹²⁹.

Петроградские впечатления

Калашникова во главе делегации от полка посылают в Петроград, чтобы рассказать новой власти о нуждах армии. В Петрограде Кусков-Калашников встречается со своими старыми друзьями — Петелиным (теперь он сотрудник военного министерства и оборонец), Левенсоном и Климом Зубовым (оба они левые эсеры), посещает правительственные и советские учреждения, общается с новыми лидерами, слушает различных ораторов, в том числе Керенского и Ленина.

Калашников произносит речь перед собранием офицеров, где говорит, что армия с честью исполнит свой долг перед страной и революционной властью. А потом сам удивляется, что за воодушевление его охватило — ведь он-то прекрасно знает, каково реальное настроение солдатской массы⁹³⁰.

Зубов восторгается Лениным, говоря: «Вот это вождь! С ним всё ясно как день!» Калашников узнает горящие глаза того фанатика, которому некогда показался недостаточно радикальным эсеровский терроризм, и невольно вспоминает «Бесов» Достоевского. Ему хочется поскорее вернуться на фронт, «подальше от этой политики ненависти». По его собственному позднейшему признанию, он еще не понимал, «что бежать некуда».

Еще один хороший знакомый Калашникова, Владимир Соколов (псевдоним), — тоже сторонник большевиков. Трое радикалов — Зубов, Левенсон и Соколов — пытаются уговорить Калашникова идти вместе с ними. Они не только рассуждают о социальной революции, но и взывают к честолюбию Калашникова: «У нас всюду свои люди. Ты будешь одним из первых командиров Красной гвардии. Мы сделаем из тебя красного генерала» (Левенсон); «Французская революция делала генералов из простых солдат. Кто был Наполеон? Заурядный капрал, лейтенант, а стал лидером армии <...> Скромность в эпоху революции не добродетель, а отказ от исполнения собственного долга» (Зубов). Калашников не поддается этим уговорам⁹³¹. Однако всем еще трудно представить себе, что идейные разногласия могут стать важнее дружеских отношений, и когда кто-то в шутку говорит Калашникову: «Ты бы соглашался (примкнуть к большевикам. — Г. К.), <...> а то берегись: верный оруженосец Ленина Клим пристрелит тебя!» — никто не воспринимает это всерьез, все смеются. Калашников настраивает себя и окружающих на оптимистический лад, возлагая все надежды на армию и Учредительное собрание. Он заявляет: «Революционное море вернется в свои берега, и в преклонном возрасте мы будем рассказывать внукам истории о том, как принимали участие в Великой русской революции»⁹³².

По возвращении из столицы в зону боевых действий эти надежды быстро улетучиваются. Армия разлагалась, превращаясь в вооруженную толпу, опасную не для внешнего врага, а для своей страны. И пораженческая агитация большевиков действовала на солдат безотказно⁹³³.

Возвращение в Иркутск

В ноябре 1917 г. полк получает приказ возвращаться с фронта в Восточную Сибирь. Несколько недель в трех поездах офицеры и солдаты едут в Иркутск. По дороге дисциплина падает — военные выходят из поездов в родных краях и не возвращаются обратно. К Иркутску от всего полка остается примерно треть⁹³⁴.

По данным историков В. И. Шишкина, В. Д. Вегмана и П. Л. Новикова⁹³⁵, по прибытии в Иркутск Калашников был зачислен в штаб Иркутского военного округа. По утверждению первых двух из вышеперечисленных авторов⁹³⁶, он также участвовал в ожесточенном сопротивлении юнкеров (при политической поддержке эсеров и меньшевиков) захвату большевиками власти в городе, продолжавшемся больше месяца — с последней декады ноября по конец декабря 1917 г. Лишь ценой огромных усилий большевистскому Военно-революционному комитету удалось одержать вверх в этой борьбе⁹³⁴.

В своем романе Калашников подтверждает свое участие в вооруженном противостоянии большевикам, но его роль при этом сугубо второстепенная: он не слишком активен, совсем не определяет события и далек от руководства антибольшевистским движением. В ходе беспорядочной стрельбы от шальной пули погибает его старый друг — Белова, и эта утрата очень болезненна для него. После победы большевиков Калашников переходит на нелегальное положение и, женившись (видимо, под чужим именем) на Лавровой, временно покидает Иркутск⁹³⁶. Свои тогдашние настроения он описывает такими красками:

«...Война, нами, увы, проиграна, и <...> светлая Февральская революция затмилась мрачной и зловещей тенью Октября. <...> Погибала не только молодая свобода, погибала, казалось нам, и сама

Россия. Наступали не сумерки революции: настоящая тьма, полное бездорожье. И только постыдный акт разгона Учредительного собрания, а затем и Брестский мир вызвали дух сопротивления, и мы ринулись на борьбу с большевизмом».

В другом мемуарном отрывке Калашников добавляет, что его возмущали суровые методы управления, репрессии и террор со стороны новой власти, создание ею своей опоры из числа военнопленных, ненавидящих Россию. И он решил бороться с коммунистами насильственными методами⁹³⁷, что не было новым для опытного боевика.

4.3. В борьбе с большевиками

Рассказывая о месте Калашникова в политическом противостоянии и Гражданской войне на востоке России в 1918-1920 гг„ сразу оговоримся: мы не претендуем на масштабное историческое исследование по этой теме. Наша задача скромнее: привлечь внимание к этой фигуре, сыгравшей большую, а зачастую решающую роль в описываемых событиях. Будущие изыскания историков позволят обосновать или опровергнуть высказываемые нами предположения, подведя под биографию Калашникова более прочную документально-фактологическую основу⁹³⁸.

Политическая жизнь Сибири в 1918 г.

Сначала расскажем вкратце о политических перипетиях, происходивших в Сибири в течение 1918 г.

В конце января 1918 г. в Томске должно было пройти первое заседание Сибирской областной Думы — временного законодательного органа власти, избранного в декабре 1917 г. Но из-за многочисленных арестов оно не состоялось. Однако группа нелегально собравшихся депутатов учредила Временное Сибирское правительство. Его главой стал эсер П. Я. Дербер (знакомый Калашникова еще с 1900-х гг.), а среди членов, в частности, оказались известный сибирский адвокат П. В. Вологодский (министр внешних сношений, беспартийный) и подполковник А. А. Краковецкий (военный министр, эсер; о нем уже говорилось выше как о подпоручике — каторжанине Александровского централа и одном из организаторов т. н. «школы прапорщиков»). Часть министров была выбрана заочно, без их согласия, поскольку они находились в тот момент за пределами Томска и не могли знать о своем избрании.

В феврале-марте 1918 г. Дербер и многие члены его правительства, спасаясь от большевистских преследований, перебрались в Харбин. Для подпольной антибольшевистской работы ими были назначены уполномоченные (в основном члены ПСР) и образованы Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский комиссариаты. Второй из них — как целостная структура — не проявил особой активности, а первый, в состав которого входили эсеры П. Я. Михайлов, Б. Д. Марков, М. Я. Линдберг и В. О. Сидоров, сыграл немалую роль в подготовке свержения советской власти в Сибири. Негласным лидером этой группы был Павел Михайлов. Наряду с эсеровским подпольем существовали и тайные военные организации, и в тот период эсеры и белые офицеры плотно сотрудничали друг с другом и координировали свои действия. Так, Михайлов работал в тесном тандеме с полковником А. Н. Гришиным-Алмазовым, возглавлявшим военное подполье в западносибирском регионе.

В конце мая — августе 1918 г. в результате знаменитого восстания расположенного на территории Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока чешского воинского контингента (т. н. Чехословацкого корпуса) и при активном участии эсеров и белого офицерства большевистский режим в этих местах был свергнут. Ключевыми фигурами в этих событиях и становлении новых органов управления явились Михайлов, Гришин-Алмазов, а также эсер Н. В. Фомин, убитый впоследствии белыми военными в Омске в ночь с 22 на 23 декабря 1918 г.

В Западной (а потом и Восточной) Сибири по мере ее освобождения от большевиков власть — с 26 мая по 30 июня 1918 г. — находилась в руках Западно-Сибирского комиссариата. Столицей сделался Омск. 30 июня 1918 г. группа собравшихся в Омске министров Временного Сибирского правительства (ВСП) во главе с Вологодским приняла решение о переходе власти в их руки, и Западно-Сибирский комиссариат согласился передать им бразды правления. Председателем ВСП стал Вологодский. В новое правительство входили представители разных политических групп — эсеров, народных социалистов, областников (сторонников автономии Сибири), кадетов, меньшевиков, беспартийных. Одни из ключевых постов — управляющего военным министерством и командующего Сибирской армией — в ВСП занял Гришин-Алмазов, произведенный в генерал-майоры.

Правительство Дербера, с конца июня переехавшее из Харбина во Владивосток, сперва не хотело признавать суверенитет ВСП Вологодского, переименовав себя для отличия от последнего во Временное правительство автономной Сибири (ВПАС). 21 июля 1918 г. Дербера на посту главы ВПАС сменил другой эсер — И. А. Лавров. В конце сентября 1918 г. ВПАС самораспустилось, признав ВСП.

На Дальнем Востоке были и другие претенденты на власть. 9 июля 1918 г. управляющий Китайской Восточной железной дорогой (КВЖД) генерал-лейтенант Д. Л. Хорват провозгласил себя Временным правителем России и создал свое правительство, более консервативное, чем остальные, — Деловой кабинет, располагавшийся, как и ВПАС, во Владивостоке. В конце сентября 1918 г. после долгих переговоров с Вологодским он сложил с себя полномочия Временного правителя, распустил свой кабинет и подчинился ВСП. Еще одним центром власти в этих краях был есаул (впоследствии атаман) Г. М. Семёнов, в августе 1918 г. при поддержке Японии (союзника России в Первой мировой войне) овладевший Забайкальской областью. В начале сентября 1918 г. он тоже признал верховенство ВСП.

В самом правительстве постоянно происходила ожесточенная борьба различных политических течений. Состав ВСП претерпевал изменения. Так, 5 сентября 1918 г. под давлением эсеров и с согласия Вологодского был отправлен в отставку Гришин-Алмазов, которого обвинили в неуважении к союзникам (англичанам и чехам), а также подозревали в нелояльности премьеру и в намерениях установить диктатуру. Но в целом правительство всё же постоянно правело, и к концу сентября 1918 г. в нем не осталось ни убежденных социалистов, ни сторонников демократии⁹³⁹.

С 8 по 23 сентября 1918 г. проходило Уфимское Государственное совещание — форум антибольшевистских политических сил, на котором решался вопрос о создании единого правительства. По его итогам было сформировано Временное Всероссийское правительство (Директория) из пяти человек: эсера Н. Д. Авксентьева, генерал-лейтенанта В. Г. Болдырева, Вологодского, народного социалиста Н. В. Чайковского и кадета Н. И. Астрова. Поскольку Чайковский и Астров находились далеко от Урала и Сибири, их обязанности исполняли заместители — Зензинов и кадет В. А. Виноградов. Имелись таковые и у остальных членов Директории, в частности, заместителем Авксентьева был известный эсер А. А. Аргунов. Председателем Директории был Авксентьев.

Директория сначала располагалась в Уфе, но потом — 9 октября — переехала в Омск. 4 ноября при Директории был сформирован Совет министров, в который в основном вошли члены ВСП, а его главой сделался Вологодский. Военным и морским министром стал Колчак.

В ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. в Омске произошел военный переворот. Под руководством начальника омского гарнизона полковника В. И. Волкова казачьи подразделения арестовали Авксентьева, Зензинова, Аргунова и товарища министра внутренних дел эсера Е. Ф. Роговского. Через два дня — 20 ноября — все они были принудительно высланы за границу. Что же касается Директории, то на заседании Совета министров утром 18 ноября ее признали распавшейся, а власть была передана Верховному правителю — Колчаку, избранному тайным голосованием. Совет министров во главе всё с тем же Вологодским продолжил свое существование уже при Колчаке.

Антибольшевистский заговор в Иркутске

С первой декады января 1918 г. тайно вернувшийся в Иркутск Калашников руководил сперва военным отделом местного комитета ПСР, а затем и всей Иркутской военной (именно общевоенной, а не сугубо эсеровской) организацией, ставившей своей целью подготовку к свержению большевистской власти. В феврале-марте 1918 г. основные города Сибири объехал — по дороге из Украины в Харбин — военный министр ВСП первого состава Краковецкий, который разделил регион иа два военных округа: Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский. Во главе второго из них он поставил Калашникова⁹⁴⁰. Проживавший в 1918 г. в Иркутске эсер М. Л. Кроль пишет, что роль Калашникова в создании и деятельности военных антибольшевистских групп была огромной⁹⁴¹. Кроме того, он стал еще и уполномоченным правительства Дербера в Восточной Сибири⁹⁴².

Согласно двум свидетельствам — участника сибирского военного подполья 1918 г. капитана А. А. Кирилова и известного общественного деятеля Сибири И. И. Серебренникова⁹⁴³, — Калашников входил и в состав Восточно-Сибирского комиссариата. Сам он утверждал, что был руководителем не только военных, но и общественных организаций Восточной Сибири.

Между эсерами и белыми офицерами уже тогда начинались трения, предвосхищавшие будущий разрыв и жестокое противостояние, которое начнется между ними с осени 1918 г., особенно после колчаковского переворота. Многие монархически настроенные офицеры, по данным историка Г. М. Белоусова, вообще считали эсеров «политическими болтунами и виновниками всех бед»⁹⁴⁴.

Калашникову в этой ситуации пришлось несколько легче, чем другим членам ПСР, поскольку он одновременно был и военным, причем с реальным боевым опытом: почти два года в окопах на фронте. Боевой опыт имелся у него и по другой линии — как у эсера-подпольщика и члена ЛБО, так что его положение в иркутском антибольшевистском сопротивлении было вполне заслуженным.

Яркую характеристику организации Калашникова оставил генерал от инфантерии В. Е. Флуг, нелегально приехавший в Сибирь с тайной миссией от генерала Л. Г. Корнилова и находившийся в Иркутске почти весь май 1918 г.⁹⁴⁵

Флуг отметил следующие моменты:

1) численность калашниковцев — до 400 человек⁹⁴⁶;

2) их организованность и прекрасную конспирацию: «Своей игрой в „прятки“ они дали нам хороший пример, как следует вести конспиративное дело, и у них было бы чему поучиться <...> и убеленным сединами старшим членам сибирской делегации (т. е. самому Флугу и сопровождавшим его лицам. — Г. К.)»;

3) энергию и деловитость, которую вкладывали в свою работу Калашников и члены его организации: «В рамки их деятельности, помимо собственно военно-административной работы, входила также кипучая политическая деятельность, заключавшаяся в поддержании, путем агитации, антибольшевистского настроения среди жел[езно)дор[ожных] рабочих, в вербовке себе в их среде активных сотрудников, распространении, насколько позволяли средства орг[аниза]ции, листовок и воззваний и т. п.»⁹⁴⁷;

4) политическую нейтральность организации: несмотря на эсеровское руководство, она считалась беспартийной и готова была не только на сотрудничество с более умеренными кругами, ио и на острые столкновения с ортодоксальными социалистами; в частности, сам Калашников в ответ на обращение поддерживавших большевистскую власть военнопленных написал прокламацию, где в такой резкой форме отстаивал идеи патриотизма и государственности, что вызвал недовольство у местных социалистов⁹⁴⁸.

Чтобы уничтожить предубеждение многих людей, включая иркутскую буржуазию, к структуре Калашникова, Флуг, пользуясь данными ему Корниловым полномочиями, 11 мая назначил ее руководителем и командующим Восточно-Сибирским военным округом кадрового военного — полковника А. В. Эллерца-Усова. Тогда же, при условии подчинения калашниковцев новому начальнику и принятия ими т. н. корниловской программы, Калашников получил от Флуга сумму в 35 000 рублей, собранную местными купцами.

Корниловская программа совпадала с эсеровской лишь в одном принципиальном вопросе — восстановления демократии и гражданских свобод, но во всём остальном они расходились. Так, в ней говорилось о грядущем созыве Учредительного собрания, т. е. то парламентское учреждение, которое было созвано 5 января 1918 г. и разогнано большевиками, признавалось нелегитимным. Объявлялось также, что земельный вопрос разрешит только будущее Учредительное собрание, а всякий захват земли до его созыва считается недопустимым⁹⁴⁹. Калашников, не выходя из ПСР, вместе со всей своей организацией согласился с этими тезисами.

Калашников вообще мог далеко отходить от ортодоксальных партийных установок. Через сорок лет он с похвалой отозвался о другом эсере (из военных) — В. И. Лебедеве: «В[ладимир] И[ванович], хотя и был партийным человеком, был лишен узости, догматизма и доктринерства»⁹⁵⁰. Но всё это можно сказать и о самом Калашникове.

Шишкин дает ему такую характеристику: «В отличие от большинства своих товарищей по партии он был ярым сторонником сильной армии и твердой государственной власти. Обладал организаторскими способностями, исключительной активностью, был заговорщиком по натуре»⁹⁵¹.

Приблизительно то же самое утверждал и Вегман: «Знающие Калашникова говорят, что он человек редкой настойчивости, личного мужества, исключительный организатор, заговорщик по натуре и что он никогда не считался с партийными эсеровскими авторитетами».

А вот об Эллерце-Усове ни у кого нет таких восторженных отзывов. Флуг свидетельствует, что «Эллерц, во-первых, уже успел несколько податься в смысле физической и психической энергии, а во-вторых, по слабости характера, подпал эсеровскому влиянию своего окружения»⁹⁵². Согласно авторитетному мнению военного историка Д. Г. Симонова, Эллерц-Усов не обладал заметными организаторскими способностями⁹⁵³. Поэтому вполне можно предположить, что и при нем всей Иркутской военной организацией продолжал фактически заправлять Калашников.

Военное подполье обладало разветвленной и тщательно продуманной структурой: у него была своя контрразведка, мобилизационная часть, информационное бюро, боевые подразделения — артиллерийская группа, т. н. роты, полуроты, взводы. Подпольщики разбили Иркутск на сектора, имели свои пункты хранения оружия и место сосредоточения резервов — село Пиво-вариха (в 10 км к востоку от Иркутска)⁹⁵⁴.

Впоследствии, уже зная о дальнейших поворотах судьбы Калашникова, Флугзадним числом поставил под сомнение своп собственные наблюдения и выводы о его организации, заявив: «Эти молодые люди подкупили меня или, пожалуй, даже <...> одурачили меня своим высказывавшимся ими рвением в антибольшевистской работе, своею деловитостью, своей наружной дисциплинированностью, в которой, вероятно, было много показного. <...> Я склонен думать, что в мае 1918 года в Иркутске был довольно ловко „обойден“ превосходно разыгранной комедией, имевшей целью через мое посредство получить актерами ее доступ к закрытым для них до того времени кошелькам „буржуев“»⁹⁵⁵.

Нам представляется, что эта точка зрения не имеет под собой никаких оснований и говорит только об ограниченности мышления Флуга, не могущего понять, что Калашников и его единомышленники могли во имя одних и тех же демократических убеждений с одинаковым рвением бороться и с коммунистами, и с колчаковцами. И, кроме того, эти «комедианты» в ночь с 13 на 14 июня 1918 г. рисковали своей жизнью, подняв вооруженное восстание против большевиков. Однако накануне выступления кто-то (так и оставшийся неизвестным) предал повстанцев, предупредив коммунистов.

Восставшие под командованием Эллерца-Усова и Калашникова захватили военный склад и освободили 129 заключенных местной тюрьмы. Затем они попытались занять ключевые пункты

Иркутска. После тяжелых ночных боев красноармейцы при поддержке пробольшевистски настроенных рабочих смогли к утру отбросить и разбить заговорщиков. Из примерно 400 участников восстания 150 было задержано, а остальным, включая обоих руководителей, удалось скрыться.

Двенадцать пленников уже 14 июня были расстреляны по приговору военно-полевого суда. По некоторым сведениям, расстрелу, причем без суда и следствия, подверглись еще немало повстанцев. Один из находившихся в тюрьме говорил потом о пытках со стороны красных карателей. Среди расстрелянных имелись гимназист и несколько студентов. Стоит, однако, всё же отметить, что 16 июня иркутские коммунисты ликвидировали военно-полевой суд и расстрелы в городе, по-видимому, прекратились.

Освобождение Иркутска от большевиков

Меньше чем через месяц, И июля 1918 г., Иркутск последним из крупных сибирских городов был освобожден от большевиков совместными усилиями чехословацких войск и казачьего эскадрона под командованием есаула И. Н. Красильникова при содействии вооруженного подполья и эсеровской дружины. Во главе Иркутской губернии стал близкий к ПСР П. Д. Яковлев, командующим войсками Иркутского военного округа был назначен Эллерц-Усов, а помощником командующего — Калашников⁹⁵⁶. Несколько позже — 19 сентября — Калашников получил и новое воинское звание — подпоручика⁹⁵⁷.

Жители Иркутска в большинстве своем радовались происшедшим переменам. М. А. Кроль вспоминал об этих днях: «Как-то легче дышалось, лица у публики были радостные. Они точно говорили: как хорошо, что нет больше советской власти, бесконечных арестов, повальных обысков...»⁹⁵⁸ Ему вторит Серебренников: «...Счастье сияло на всех лицах, многие не сдерживали слез, катившихся по щекам, целовались, поздравляя друг друга с освобождением от тяжелого ига»⁹⁵⁹.

Видимо, такая же эйфория была в эти месяцы (конец мая — август 1918 г.) и в других местах Сибири, освобождаемых от большевистской диктатуры. И, забегая вперед, скажем — становится обидно до таких же слез, что насилие, жестокость и несвобода вернулись туда так быстро: сперва в другой — «белой» — упаковке, а затем и в прежней, «красной».

4.4. Во власти

Союз с Гришиным-Алмазовым

Должность помощника командующего Иркутским военным округом явно не соответствовала амбициям и способностям Калашникова. Он хотел более крупной политической или военной роли. В начале августа 1918 г. Калашников приехал в Омск и познакомился там с управляющим военным министерством генерал-майором Гришиным-Алмазовым. И произошло удивительное: они нашли друг с другом общий язык⁹⁶⁰.

Почему это удивляет? Дело в том, что Гришин (Алмазов — это подпольный псевдоним, который историки часто опускают), начавший свою политическую карьеру в Сибири в тесном альянсе с лидером западносибирских эсеров Павлом Михайловым⁹⁶¹, к началу августа порвал и со своим прежним патроном, и с ПСР⁹⁶².

Стоит немного сказать о Михайлове. Фактический глава Западно-Сибирского комиссариата, он со 2 июля по 7 августа 1918 г. был товарищем министра внутренних дел ВСП. Обладал огромной работоспособностью, организаторским талантом, пользовался большой популярностью среди рабочих, учащейся молодежи и даже некоторых военных Западной Сибири. В прошлом (1905-1907 гг.) видный эсеровский сибирский боевик, Михайлов провел немало лет на каторге и в ссылке, участвовал во многих тюремных протестах и, находясь в заключении, дважды пытался покончить с собой⁹⁶⁰.

Возможно, все эти факторы наряду с моральной усталостью от опаснейшей работы по свержению большевиков пошатнули его психику. В июле 1918 г. он психически заболел: у него наблюдалась мания величия и мания преследования⁹⁶³. Из-за этого Михайлов надолго сошел с политической авансцены на периферию⁹⁶⁴, что обезглавило сибирских эсеров и во многом сделало их политически недееспособными как в период, предшествовавший колчаковскому перевороту, так и какое-то время после пего.

Гришин разорвал отношения с Михайловым еще до его ухода из ВСП — в середине июля 1918 г.⁹⁶⁵ В конце июля генерал-майор сказал одному из местных правых эсеров, что он политики ПСР «не признает, считает ее гибельной и никогда не сможет согласиться с ней». Уже сблизившись с Калашниковым, Гришин на заседании Сибирской областной Думы 16 августа заявил, что «народоправство» «вплоть до полного успокоения России и Сибири является средством неприемлемым, средством слишком сильным, средством, которое может расшатать организм больной России»⁹⁶⁶. Это выступление вызвало негодование и резкую критику со стороны преобладавших в Думе депутатов-эсеров. А затем, будучи изгнанным из ВСП, генерал-майор в конце сентября 1918 г. трактовал случившееся как смещение «по проискам эсеров, которых душил»⁹⁶⁷.

Калашников, наверное, был единственным членом ПСР, с которым у Гришина до самой отставки оставались не просто хорошие, а прямо-таки доверительные отношения. На наш взгляд, этому могут быть два объяснения: это был либо чисто личный союз людей, которых сближали общая принадлежность к армии, страстный патриотизм и склонность к заговорщически-авантюрным действиям, либо — с обеих сторон — «брак по расчету», поскольку Гришин чрезвычайно нуждался в лично преданных ему людях, а за Калашниковым в тот момент не стояла какая-либо открытая военная группировка; Калашников же, поняв, что Михайлов надолго сходит со сцены и у ПСР в Сибири нет политического будущего, предпочел, оставаясь эсером, делать карьеру в военной сфере, надеясь потом использовать занятое положение для торжества близких ему идей.

Вторая версия кажется нам более вероятной. Вполне возможным представляется нам и сочетание обоих вариантов.

О практической стороне этого странного союза известно следующее. Генерал-майор поручил прапорщику вести от его — Гришина — имени переговоры с кабинетом Хорвата во Владивостоке, дав ему красноречивую директиву: «Надо считаться с лицами, а не с правительством»⁹⁶⁸. Судя по всему, Калашников успешно выполнял указания Гришина⁹⁶⁹. Впоследствии, однако, об этих сепаратных действиях стало известно главе ВСП, что настроило Вологодского против честолюбивого генерала и сыграло немалую роль в его устранении из правительства⁹⁷⁰.

Сближение с Гайдой

Калашников недолго оставался без патрона; новым покровителем бывшего боевика ЛБО сделался другой — чешский — генерал-майор Р. Гайда.

Впрочем, чехом Гайда был лишь по принадлежности к Чехословацкому корпусу, ибо по происхождению он наполовину австриец, наполовину черногорец. По образованию Гайда — фармацевт. Будучи мобилизован в австро-венгерскую армию, сдался в плен, служил в черногорской армии, а затем пробрался в Россию и вступил в Чехословацкий корпус. С марта 1918 г. командовал 7-м стрелковым полком. Активнейший участник восстания Чехословацкого корпуса, сыграл крупнейшую роль в разгроме советских войск в Сибири в 1918 г. Стоял во главе тех чешских частей, которые освобождали Иркутск. С 21 июля 1918 г. командовал всем Восточным фронтом Сибирской армии. 2 июля 1918 г. получил чин полковника, а 2 сентября 1918 г. — генерал-майора⁹⁷¹.

Знакомство и сближение Гайды и Калашникова, по всей видимости, произошло накануне или во время изгнания большевиков из Иркутска. В сентябре Гайда вместе с Калашниковым оказывается во Владивостоке. Здесь же с 19 сентября по 9 октября находится делегация ВСП во главе с самим Вологодским. При встрече с ним Гайда выражает желание быть назначенным командующим войсками всей Сибирской армии, т. е. занять пост, почти равнозначный должности военного министра⁹⁷².

Калашников же ходатайствует о повышении Гайды в беседе с членом этой делегации Г. К. Гинсом — управляющим делами ВСП. Калашников обосновывал свое мнение интригами, которые наблюдались в русском командном составе, стремлением иметь беспристрастного начальника, выдвигающего людей только по заслугам, и, наконец, личной популярностью Гайды. Гинс согласился с доводами Калашникова⁹⁷³.

Гинс будет оставаться влиятельнейшей фигурой и в последующих правительствах — времен Директории и Колчака, придерживаясь кадетских, далеких от ПСР взглядов⁹⁷¹. Он еще не раз встретится с Калашниковым и в своих мемуарах, уже зная об участии Калашникова в свержении колчаковского режима, всё же даст ему положительную характеристику, сказав, что тот производил «впечатление человека искреннего и порядочного»⁹⁷⁴.

Вологодский и Гинс поддержали намерение Гайды возглавить Сибирскую армию, но всё же не смогли пролоббировать его назначение⁹⁷⁵.

В результате Гайда занял важные, но не столь масштабные посты: сперва — командира 2-й чехословацкой дивизии (с 26 сентября 1918 г.), а потом — с 12 октября — командующего Екатеринбургской группой войск Сибирской армии. После колчаковского переворота в 20-х числах декабря 1918 г. прежняя Сибирская армия была расформирована и на ее месте образовано несколько новых армий. Одна из них, созданная на основе Екатеринбургской группы войск, тоже называлась Сибирской. И тогда наконец мечта Гайды сбылась: он стал ее командующим, перейдя на русскую военную службу и получив звание генерал-лейтенанта⁹⁷⁶.

Калашников с конца сентября 1918 г. служил у Гайды, сначала выполняя различные его поручения, а затем возглавляя Осведомительный отдел штаба его армии⁹⁷⁷. Функции этого отдела заключались в сборе и обработке информации⁹⁷⁵, а также в пропагандистской и просветительской работе⁹⁷⁸. К маю 1919 г. Калашников продвинулся и в воинских чинах, он уже был штабс-капитаном⁹⁷⁹.

Возвращаясь к личности Гайды, приведем несколько отзывов о нем современников.

Гинс: «...Несомненный карьерист, но незаурядная личность. <...> Производил впечатление силы и решительности. Краткие, отрывочные, но всегда ясные и точные фразы выражали его характер. Глядя на него, невольно думалось: „Огонь нам в пользу, если он у нас обуздан, укрощен“»⁹⁸⁰.

Генерал-лейтенант Д. В. Филатьев: «Его честолюбие и жажда властвования не имели предела. Он обладал большим политическим чутьем и уменьем сходиться с общественными элементами. <...> Сами чехи знали Гайду лучше, и на просьбу о разрешении ему перейти на русскую службу чешский министр Стефанек (военный министр М. Р. Штефаник. — Г. К.) отвечал: „Берите его, но я предупреждаю, что вы в нем ошибаетесь. Он либо будет вашим фельдмаршалом, либо вашим предателем“»⁹⁸¹.

И. И. Сукин, управляющий министерством иностранных дел в колчаковском правительстве в 1919 г.: «...Приобрел громкую популярность и сделался любимцем всей Сибири. <...> Его фотографии продавались на станциях, его имя гремело по всей стране. Он, не скрываясь, заявил себя солидарным с русским национальным движением <...> искал славы именно в России, на богатом поле приключений, оставленном русской революцией»⁹⁸². — «Авантюристический склад ума, легкий успех и популярность толкали Гайду на решительные выступления»⁹⁸³.

Отзыв самого Калашникова о своем патроне скорее благожелателен, чем критичен, хотя и не лишен некоторой иронии: «Простое лицо, энергичные движения. Хотя он старался выглядеть суровым и величавым, он не мог скрыть природного добродушия и отличного настроения после конной езды. Он явно наслаждался собой и почтением, которое ему оказывало его окружение. <...> Он говорил быстро, решительно, бросая слова как команды, не дожидаясь ответа»⁹⁸⁴.

По своим политическим позициям накануне и во время переворота 18 ноября 1918 г. Гайда был яростным сторонником военной диктатуры и лично Колчака, решительно отвергая Директорию и демократию в эсеровском духе. Сам Гайда пишет об этом прямо: «Я полагал и был полностью убежден, что только диктатура может спасти страну, но диктатура временная, которая продлится до тех пор, пока враг не потерпит поражение»⁹⁸⁵.

В начале последней декады сентября 1918 г. Гайда, встретившись с Колчаком во Владивостоке, сказал ему: «Я ....> считаю, что в этом периоде и в этих условиях может быть только военная диктатура. <...> Конечно — это вопрос будущего времени, потому что сейчас всё еще находится в периоде создания, развития. Но я лично считаю, что это единственный выход, какой только может быть»⁹⁸⁶.

В начале десятых чисел ноября 1918 г., когда Колчак уже стал военным и морским министром при Директории, он дважды встречался с Гайдой⁹⁸⁷, и тот вновь заявил: «Единственное средство, которое еще возможно, это — только диктатура»⁹⁸⁸.

Правый кадет В. Н. Пепеляев — один из идеологов военного переворота, приведшего Колчака к власти, занимавший при нем видные посты, — общался с Гайдой 28 сентября 1918 г. в поезде на станции Манчьжурия. Гайда, уже сделавшись командиром 2-й чехословацкой дивизии, ехал из Владивостока на запад. Собеседники полностью сошлись в неприятии итогов Уфимского Государственного совещания, причем Гайда высказал такой аргумент против Директории: «Они будут оставлять жить тех, кому жить не следует». Гайда поддержал Пепеляева в необходимости военной диктатуры и добавил, что делает свою ставку именно на Колчака⁹⁸⁹.

О том, что Гайда был одним из главных вдохновителей установления диктаторской власти, пишут и другие хорошо осведомленные лица, причем с разными, подчас диаметрально противоположными воззрениями, — крайне правый монархист генерал-лейтенант К. В. Сахаров, близкий к ПСР управляющий Иркутской губернией Яковлев, либерал Сукин, командующий американскими экспедиционными силами в Сибири в 1918-1920 гг. генерал У. С. Грейвс, также придерживавшийся либеральных взглядов⁹⁹⁰. Причем Сукин даже утверждает, что позиция Гайды стала «почти что решающим фактором» в пользу переворота⁹⁹¹.

Между тем Калашников, работая у Гайды, оставался убежденным эсером. В конце сентября Калашников радовался созданию Директории и возлагал па нее большие надежды. Екатеринбургская группа войск проводила тогда успешные боевые операции, но при этом ощущала недостаток в вооружении и задержке с поставками продовольствия. Кроме того, надвигались холод, а в войсках не хватало зимней одежды. Для решения этих жизненно важных проблем Гайда во второй половине октября 1918 г. от командировал в Омск именно Калашникова⁹⁹², что само по себе уже говорило о высокой степени доверия к нему.

Согласно собственным мемуарам Калашникова, за неделю ему удалось решить большинство проблем, хотя и не без трудностей: «Добиться свидания с главами министерств, этими „калифами на час“, было нелегко. К счастью, приказ командующего армией (правильнее — группой войск. — Г. К.) открывал мне доступ к ним, заставлял их внимательно слушать о нуждах армии и обещать, что они приложат сверхъестественные усилия для выполнения поставленных мне задач».

Начальник «главного интендантства» имел большой запас зимней одежды и прямо при Калашникове распорядился о ее погрузке и отправке в Екатеринбург. С помощью чехов, с которыми у Калашникова сложились отличные отношения (напомним, что самого Гайду его соотечественники не очень жаловали), был решен вопрос о вооружении, а продовольствием обещали поделиться кооперативы, которые щедро откликались на нужды армии⁹⁹³.

Однако, независимо от этих позитивных результатов, Омск и атмосфера в нем не понравились Калашникову. Сам город он охарактеризовал как «военно-чиновничий лагерь», наэлектризованный «острой политической враждой не только к социалистам, ио и ко всему прогрессивному». Центральной фигурой в раздувании этих настроений был правый кадет адвокат В. А. Жардецкий, который находился в тесной связи с начальником омского гарнизона полковником В. И. Волковым. Ему в свою очередь подчинялись казачьи отряды войсковых старшин Красильникова (бывшего есаула, бравшего Иркутск) и А. В. Катанаева.

По словам Калашникова, «эта буйная вольница устраивала дебоши и громко выражала свое недовольство» Директорией, а их воинские части «были настоящим гнойником, отравлявшим нормальную государственную работу». Но всё же Калашников и близкие к нему люди «полагали, что в бурном шквале Гражданской войны это зло так же неизбежно, как сорная трава в запущенном огороде»⁹⁹⁴. Калашников имел «твердое убеждение, что избранная на Государственном совещании власть сумеет устранить все препятствия для создания правового порядка и победы над большевизмом».

Впрочем, он добавляет и еще одну причину своего оптимизма: «Главное, я был молод, полон сил, энергии и верил только в хорошее будущее. Этому благоприятствовала и погода: стояла ранняя солнечная осень, и в ее ярких лучах Омск не казался таким унылым и мрачным, как раньше»⁹⁹⁵.

В эти же дни Калашников познакомился с другим видным эсером-военным В. И. Лебедевым, общался со своим старым другом Зензиновым, ставшим членом Директории, присутствовал на параде и молебне в честь сформирования нового Совета министров (видимо, в середине первой декады ноября). Из Омска Калашников уезжал в хорошем настроении. А через несколько недель, уже будучи в Екатеринбурге, узнал о перевороте.

После колчаковского переворота

Напрашивается вопрос: каким образом Калашников — убежденный эсер (пусть даже и умеренного толка) — не только до событий 18 ноября 1918 г., но и после них занимал важнейшие посты у Гайды, сторонника диктатуры Колчака и одного из столпов переворота?

В. Д. Вегман па основании устных бесед с людьми, близко стоявшими к Калашникову в 1918-1919 гг. и «обо всём осведомленными»⁹⁹⁶, рисует следующую картину. Калашников во время первого пребывания в Омске (вероятно, в начале августа 1918 г., когда он познакомился с Гришиным) увидел черносотенные устремления большей части казачьего офицерства и стал «свидетелем того нажима, который реакционные торгово-промышленники делали на размагниченное сибирское правительство». Всё говорило о том, «что надвигается самая тяжелая реакция». Выяснилось также, что за эсерами «не стоят никакие массы», они «никакого кредита в населении не имеют» и не в состоянии иметь влияние на ВСП, а министры-социалисты «играют в правительстве глупейшую роль» и «в ближайшее время они будут ликвидированы (политически. — Г. К.)».

Тогда Калашников созвал тайное совещание своей прежней военной организации, т. е. «демократического и социалистического офицерства», уже служившего в различных армейских подразделениях. Было решено: 1) сохранить эту структуру и даже расширить ее «путем вербовки новых членов и насаждения ячеек во всех частях Сибирской армии, дабы целиком иметь ее в своих руках»; 2) отказать в доверии не только ВСП и командованию, но и эсерам, перестав исполнять любые партийные директивы; 3) признав, что сохранить демократию проблематично, действовать на опережение, создав «диктатуру популярного генерала, креатуры и пешки организации», который самым энергичным образом задавит «торгово-промышленников и казачьих атаманов»⁹⁹⁷.

Возможно, хотя у Вегмана об этом ничего нет, что первым кандидатом в «свои» диктаторы был Гришин-Алмазов. В таком случае Гайда — уже второй в этом списке. Но чешский генерал, чье желание стать диктатором вполне совпадало с мнением ка-лашниковцев, не смог ранней осенью 1918 г. добиться назначения на пост главы всей Сибирской армии. Тогда, взяв в свой ближний круг Калашникова и нескольких его единомышленников, Гайда предпочел во имя карьерных соображений активно содействовать приходу к власти Колчака.

После этого калашниковцы затаились, уйдя в глубокое подполье и выжидая развития ситуации. К тому же их организация сильно поредела, поскольку многие ее члены, включая Эллерца-Усова⁹⁹⁸, переориентировались на поддержку Верховного правителя⁹⁹⁹. Кроме того, по данным Вегмана, Калашников в то время исключался из ПСР и лишь потом был в ней восстановлен¹⁰⁰⁰.

Насколько достоверны сведения, приводимые Вегманом? Думается, что лица, информировавшие его, действительно кое-что знали, но были не всегда точны. В частности, из ПСР Калашников не исключался и, если верить ему самому, надеялся — по крайней мере, в период Директории — на становление и укрепление легитимно-демократических органов управления. Численность его структуры тоже вряд ли была большой, иначе — при активной работе контрразведок и общей российской болтливости — о ней было бы достаточно широко известно.

Отметим также — если только это имело место на самом деле — такой показательный момент, как дистанцирование и конспирация эсеровской (или полуэсеровской) военной организации от самой ПСР. Как это напоминает вероятное конспирирование Гоца и Донского в самом ЦК от остальных цекистов в том же 1918 г.! Причина утаивания своей деятельности от собственной партии или ЦК в обоих случаях, видимо, была одна и та же — нежелание иметь дело с большинством своих товарищей как с болтунами и фантазерами, неспособными ни к решительным действиям, ни к настоящей политике.

Однако ставка калашниковцев на «своего» диктатора тоже весьма спорна. С одной стороны, она говорила о том, что Калашников, в противоположность местным эсерам, хорошо понимал ту реальную обстановку, которая складывалась в 1918 г. в Сибири. С другой стороны, стратегически эта идея крайне уязвима, ибо никто не мог бы помешать «своему» диктатору — будь то Гришин-Алмазов, Гайда или кто-либо другой — перестать быть «креатурой и пешкой» офицеров-демократов и начать опираться на другие силы.

Реакцию Калашникова и его соратников на переворот 18 ноября 1918 г. восстанавливают мемуары самого Калашникова. Согласно им, вначале никому не было понятно, что означает диктатура Колчака. Офицерство в большинстве своем относилось к нему с уважением как к отважному и вроде бы умному человеку, в прошлом — знаменитому командующему Черноморским флотом в годы мировой войны. Однако в конце декабря из Омска пришла весть о гибели двенадцати социалистов-«учредиловцев»¹⁰⁰¹.

Это стало политическим и моральным ударом для Калашникова и его единомышленников. Он вспоминал: «Мы не хотели сражаться за тоталитарное государство, в какие бы цвета оно ни красилось. Но что мы могли поделать? Перед нами были враги — Красная армия, а за спиной — белая диктатура, пришедшая к власти на наших же штыках»¹⁰⁰².

Калашников стал резко негативно относиться к Колчаку, и это отношение только усиливалось со временем. Спустя много лет Калашников так охарактеризует Верховного правителя в разговоре с В. И. Лебедевым: «...Колчак не верил в парламенты, Учредительные собрания и прочие формы народного представительства. Для него это были опасные говорильни. Кроме того, он был крайне неуравновешенный человек: противоречие или неугодный доклад министра приводили его в такое состояние, что он терял самообладание и, схватив с письменного стола первый попавшийся ему предмет, бросал его в собеседника. Несомненно, он страдал острой формой неврастении и был очень высокого мнения о самом себе»¹⁰⁰³.

На волне эмоционального шока от случившегося Калашников начинает думать, что его дальнейшее участие в Гражданской войне преступно и, возможно, он просто служит целям реакции. У него появляется план ареста Колчака в случае его приезда в Пермь (где было много калашниковцев) или в прифронтовой зоне. Затем, немного успокоившись и проанализировав ситуацию, он решает всё же сохранять лояльность белой власти, оказывая на нее «давление через прессу, петиции и т. п. в направлении демократических реформ»¹⁰⁰⁴. Соответственно, сохраняется и его союз с Гайдой.

Нам представляется, что этот союз еще в большей степени, чем союз Калашникова с Гришиным-Алмазовым, был «браком по расчету». Гайде нужны были лично ему преданные и распорядительные сотрудники. Калашников полностью отвечал обоим этим критериям. Никакая открытая военная группировка за ним не стояла, и Гайда, как и до этого Гришин, мог полностью на него полагаться. Гайда и Калашников нуждались друг в друге как политические фигуры. Гайда хотел иметь политическую страховку на случай конфликта и разрыва с Колчаком, и офицер-эсер Калашников идеально для этого подходил. Калашников же надеялся со временем развернуть своего командира в нужном ему политическом направлении, что впоследствии и случилось, хотя и не принесло желаемого результата.

Ко всему сказанному стоит добавить, что Калашников не сидел всё время в штабе Гайды, а периодически выезжал на фронт. Своего автобиографического героя Сергея Кускова он отправляет в один из полков Сибирской армии, которым командует полковник Громов. Вместе с этим полком Кусков принимает участие в одной из боевых операций, которая едва не кончилась трагически: красные из засады открыли шквальный огонь из тачанок. В конечном счете их сопротивление удалось сломить, но полк понес немалые потери. Среди погибших был и солдат Мошкович, а в убитом красном комиссаре Кусков опознал своего старого товарища Соколова¹⁰⁰⁵. Вне зависимости от степени исторической достоверности этого эпизода стоит процитировать мысли героя, потрясенного этими смертями:

«Упоение успехом сошло на нет. Звуки победы, достигавшие моих ушей, были тягостны. <...> Не было ли это скорее поражением для обеих сторон и для всей страны? <...> Мошкович и Соколов никогда бы не оказались врагами при обычных обстоятельствах. Но посредством таких честных людей нечестные устанавливают свою власть. <...> Не является ли эта Гражданская война самым преступным актом провокации, затеянным кем-то, кто рвётся к власти? Соколов, Мошкович, Громов, я, миллионы рабочих и крестьян — никто из нас не хочет власти. Но есть меньшинство, ради власти готовое на любую подлость. Вот что мне виделось в смерти моих друзей»¹⁰⁰⁶.

Думается, что насчет меньшинства, готового на всё ради власти, Калашников в своем несколько толстовском рассуждении был недалек от истины. Но оно, это меньшинство, правило бал в обоих противостоящих политических лагерях.

4.5. Записка о положении дел при колчаковском режиме и оценка ее адекватности

Политическая линия Гайды на Урале и позиция Калашникова

Вплоть до мая 1919 г. обе армии, воюющие с большевиками — Сибирская и Западная, — одерживали победы и продвигались вперед. Но в мае это победоносное движение прекратилось, и у колчаковских войск начались отступления и неудачи. Кто был виноват в этом — штаб Ставки Верховного главнокомандующего во главе с генерал-майором Д. А. Лебедевым или командующие армиями, — разбираться не будем, поскольку это удел военных историков. Впрочем, о мнении Гайды на этот счет мы расскажем позднее.

Еще до первых проблем на фронте жестокость армейских начальников стала вызывать недовольство многих слоев населения. В этом отношении Гайда и его подчиненные, контролировавшие значительную часть Урала, ничем не отличались — по крайней мере до последней декады апреля — от остальных своих собратьев, широко применявших насилие.

Главный начальник Уральского края С. С. Постников, имевший полномочия генерал-губернатора, но в действительности полностью зависевший от военного командования, подал в начале апреля 1919 г. прошение об отставке, в котором среди прочего писал: «...Военные власти, от самых старших до самых младших, распоряжаются в гражданских делах, минуя гражданскую непосредственную власть. Незакономерность действий, расправа без суда, порка даже женщин, смерть арестованных при „побеге“, аресты по доносам, предание гражданских дел военным властям, преследование по кляузам и проискам <...> Мне неизвестно еще ни одного случая привлечения к ответственности военного, виновного в перечисленном, а гражданских лиц сажают в тюрьму по одному наговору»¹⁰⁰⁷.

По выражению эсера Е. Е. Колосова, Гайда был «жестокий человек, не знавший жалости там, где царил закон войны»¹⁰⁰⁸. За ним ходила далеко не лучшая слава военачальника, практикующего бессудные расстрелы («доставить в штаб», как он выражался)¹⁰⁰⁹. Сложно понять, нет ли здесь преувеличения, но отдельные эпизоды заставляют думать, что эти слухи не были беспочвенными. Так, 13 марта 1919 г. Гайда, получив известие о вооруженном восстании мобилизованных в Тюмени, распорядился: «...Бунт подавить самыми жестокими мерами и всех захваченных с оружием бунтовщиков расстрелять на месте без всякого суда. Об исполнении и о числе расстрелянных мне срочно донести»¹⁰¹⁰.

Д. Г. Симонов пишет о безжалостном отношении Гайды к дезертирам, отмечая, в частности, что Гайда приказал «всех самовольно отлучившихся после 2 марта (1919 г. — Г. К.) и всех не явившихся к 15 марта предавать военно-полевому суду, по приговору которого и расстреливать». А несколько раньше он велел расстрелять одного инженера, вовремя не выполнившего приказ о восстановлении разрушенного большевиками моста, и только заступничество руководителя штаба Сибирской армии и начальства самого инженера спасли беднягу от смерти¹⁰¹¹.

Характеризуя контрразведку Сибирской армии, Калашников пишет: «Мерзкое заведение, и омерзительнейшая команда людей». Он добавляет, что они всё время «точили зуб» на него, но руки у них были коротки, поскольку Гайда не слишком благоволил к ним¹⁰¹².

И. В. Нарского (Нарский И. В. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917-1922 гг. С. 237, 239). Правда, при этом не всегда понятно, подчиненные какого военачальника творили эти безобразия, поскольку значительные части территории Урала, помимо Сибирской армии, контролировали Западная и Отдельная Оренбургская армии во главе соответственно с генералами М. В. Ханжиным и А. И. Дутовым (Восточный фронт адмирала Колчака. С. 603-606 (комментарии С. В. Волкова); Волков Е. В. Судьба колчаковского генерала. Страницы жизни М. В. Ханжина. С. 118, 123-124, 128, 131-133; Ганин А. В. Атаман А. И. Дутов. С. 335, 389, 544-545).

Опубликованный рапорт агента французской разведки подпоручика Э. В. Земана от 20 июня 1919 г. подтверждает слова Калашникова, хотя речь в нем идет не о самой контрразведке, а о близких к ней силовых структурах. В рапорте говорится, что начальник разведывательного отделения штаба Сибирской армии подполковник К. Л. Кононов и сам начальник штаба генерал-майор Б. П. Богословский с помощью разных интриг, включая обвинение в большевизме, пытались добиться отставки Калашникова. Однако Гайда не поддался их давлению и еще больше приблизил Калашникова к себе¹⁰¹³.

Свою политическую позицию, включая и неприятие отдельных сторон колчаковского режима, Калашников не скрывал, о чем пишет в своих воспоминаниях философ и юрист Н. В. Устрялов — в 1919 г. директор пресс-бюро отдела печати при управлении делами Верховного правителя и Совета министров, а впоследствии один из идеологов течения, получившего название «национал-большевизм». Бывший боевик и будущий национал-большевик встретились в Омске весной 1919 г. Калашников, волнуясь, говорил:

«...Мы понимаем, что прежде всего нужно покончить с большевизмом... Нечего скрывать, мы, конечно, были противниками ноябрьского переворота (свержения Директории 18 ноября 1918 г. — Г. К.), но раз он уже удался, так тому и быть... мы готовы его принять как факт. Сейчас я и мои друзья вполне лояльны Сибирскому правительству, готовы с ним вместе бороться против большевиков... Но если бы вы знали, как трудно теперь становится работать! Демократические декларации правительства — одно, а на деле совсем другое. Поднимает голову самая настоящая реакция. Познакомьтесь с прокламациями, которые выпускаются в некоторых частях: опять старое жидоедство, опять погромный стиль. Нельзя же так... А когда соблюдаешь меру, начинают тебя травить со всех сторон... Уже готовится поход на нас: „эсеровское гнездо“. А какие мы сейчас эсеры? От всякой партийности мы отказались, но не можем же мы перестать быть демократами. Победить большевиков можно только через народ и во имя демократии...»¹⁰¹⁴

Калашников выразил надежду, что пресс-бюро удастся найти верный политический тон и оказать воздействие на

«черносотенцев фронта». Устрялов не спорил с ним, поскольку считал справедливой его критику «выскочек черносотенства». В итоге мемуарист написал о Калашникове следующее:

«...Он проявлял разумную умеренность и трезвый реализм, редкий для эсера. Он казался вполне искренним и производил благоприятное впечатление. Мы расстались самым дружественным образом... чтобы через несколько месяцев оказаться „врагами“ — на разных берегах политики и Апгары (имеется в виду Иркутское восстание 24 декабря 1919 г. — 5 января 1920 г. - Г. К.)».

Возвращаясь к Гайде, отметим, что с 20-х чисел апреля 1919 г. он изменил свою линию поведения. Возможно, это произошло под влиянием письма Постникова, зачитанного иа заседании Совета министров и имевшего большой резонанс¹⁰¹⁵. Так или иначе, но чешский генерал-лейтенант неожиданно вспомнил о демократических ценностях.

Ушедший в отставку Постников, встречаясь с Гипсом в Екатеринбурге в начале второй декады мая 1919 г., признал, что уже три недели как местная «диктатура» смягчается и цивилизуется¹⁰¹⁶. Во-первых, Гайда стал раздавать жителям Екатеринбурга продукты и пособия, приобретя за счет этого немалую популярность. Во-вторых, 6 мая 1919 г. он издал приказ №275, в котором говорилось: «Официальные донесения и жалобы обиженных и пострадавших указывают, что самочинные расправы, порки, расстрелы и даже карательные экспедиции, чинимые представителями власти, к сожалению, не прекращаются. <...> Всех, кто будет самочинно производить экзекуции, расправы и расстрелы, я буду предавать военно-полевому суду как за истязание и обыкновенное убийство»¹⁰¹⁷.

Было произведено расследование деятельности коменданта Нижнего Тагила подпоручика В. М. Зотова, при котором восемьдесят человек было расстреляно всего лишь по подозрению в принадлежности к красным, не подкрепленному никакими серьезными доказательствами. Кроме того, в Нижнем Тагиле происходили аресты, поощрялись доносы, неоднократно бывали избиения подследственных¹⁰¹⁸. Подпоручика взяли под стражу, судили военно-полевым судом и приговорили к смертной казни, которую Гайда 10 мая заменил 20 годами каторжных работ. Через несколько дней, однако, Зотов вышел на свободу и отправился на фронт, объясняя, что отбывать каторгу будет уже после окончания войны¹⁰¹⁹. Но символическое значение суд над ним и приговор имели.

Записка Калашникова

Гайда настолько вошел в роль защитника гражданских свобод, что в промежутке между 8 и 13 мая 1919 г.¹⁰²⁰ подал Колчаку большую записку с обличением жестокости и недемократичности военного режима и обоснованием необходимости быстрейших демократических реформ. Ее автором был Калашников¹⁰¹⁸, и она наиболее четко отражала в тот момент его политические воззрения. Поэтому остановимся на ней подробнее.

В начале записки Калашников констатирует рост оппозиционных и критических настроений среди либеральной и демократической общественности по отношению к «омской власти» и резкое недовольство крестьянства, выражающееся в многочисленных восстаниях. При этом он приводит факты, говорящие, что эти бунты вызываются не деятельностью большевистских агитаторов, а иными, более глубокими причинами¹⁰²¹.

В разделе «Общие причины затруднения» Калашников утверждает, что главным фактором всех неудач власти является несоответствие между провозглашаемыми целями и реальными методами управления. Он пишет: «Власть освобожденной России основывает свои права на принципе ее способности вести борьбу с большевизмом во имя Родины, государства, закона, порядка, демократии и гражданского мира¹⁰²²». На практике же «наблюдается картина произвольных актов, совершенно не мирящихся с идеями права и культуры», а именно:

1) широкое применение телесных наказаний;

2) большое число расстрелов без суда и следствия, остающихся безнаказанными для их организаторов и исполнителей (гибель эсеров — членов Учредительного собрания и других общественных деятелей в Омске в ночь с 22 па 23 декабря 1918 г. и прочие похожие эпизоды);

3) многочисленные случаи арестов, административной высылки и продолжительного — без предъявления обвинения — тюремного заключения лиц, «не причастных к большевизму»;

4) «ограничения неприкосновенности жилища, свободы слова, печати, собраний и организаций», естественные в условиях войны, «на практике часто превращаются в полное отрицание этих прав»;

5) закон на местах подменяется постоянно меняющимися приказами комендантов и начальников гарнизонов;

6) в некоторых местах практикуются большевистские — с расстрелами заложников — методы репрессий по отношению к противникам режима (деятельность уполномоченного по сохранению государственного порядка и общественного спокойствия в Енисейской губернии генерал-лейтенанта С. Н. Розанова);

7) политика по отношению к земствам, городским думам и кооперативам не вполне понятна, и их члены «не чувствуют себя в безопасности за суждения, высказанные при исполнении обязанностей»;

8) отношение власти к будущему Учредительному собранию и принципы выборов в него неизвестны; «медленность подготовительной работы вызывает подозрения» о нежелании его созывать;

9) земельная декларация правительства содержит в себе неясные формулировки: в пей не говорится о разрешении земельного вопроса Учредительным собранием и не учтены особенности различных районов страны¹⁰²³.

В разделе «Практические мероприятия» Калашников предлагает правительству пойти на следующие действия:

1) категорически отмежеваться от тех своих агентов, которые не стесняются использовать свое положение для «реакционных» деяний;

2) декларировать, что его конечной целью является созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права, и дать инструкции комиссии по выборам в этот орган;

3) в срочном порядке созвать Съезд представителей земств и городских дум, «пополненный представителями общественных организаций, для выяснения положения в стране и разработки мер, могущих устранить недостатки»;

4) немедленно приступить к созданию «органа народного представительства освобожденных территорий, хотя бы в форме сибирского Учредительного собрания»;

5) принять меры против порок, расстрелов без суда и тому по->ных актов;

6) «восстановить свободу организаций, за исключением большевистских или стоящих за соглашение с большевиками»;

7) смягчить цензуру, прекратить административное преследование печати;

8) «выработать положение о свободе собраний применительно к практике европейских государств во время войны»;

9) «пересмотреть изданные до сих пор местные приказы и внести большее единство в порядок местного управления»;

10) перестать ограничивать права земств и городских дум и «назначить особое следствие по поводу административных наказаний, коим подвергались гласные»;

И) предпринять меры, могущие привлечь симпатии крестьянства, — развитие земельного законодательства, широкое осведомление о нем в деревнях, содействие «лояльным крестьянским организациям»¹⁰²⁴.

Насколько записка Калашникова адекватно отражала ситуацию, сложившуюся на контролируемой Колчаком территории?

Это слишком обширная тема, поэтому мы остановимся только на двух моментах этой записки, касающихся репрессивных действий власти.

Расследование «омских убийств»

Бессудный расстрел (после жестоких издевательств) двенадцати находившихся в омской тюрьме умеренных социалистов, осуществленный группой офицеров во главе с поручиком Ф. А. Барташевским и капитаном П. М. Рубцовым, вызвал широкий общественный резонанс.

Получив известие о случившемся, Верховный правитель — судя по его словам на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии для ведения дел о членах свергнутого (т. е. колчаковского) правительства и других высших чиновниках (в дальнейшем — ЧСК) 6 февраля 1920 г. — был очень впечатлен и заявил пришедшим к нему министрам во главе с самим Вологодским: «...Этот акт направлен персонально против меня с целью дискредитировать мою власть в глазах иностранцев»¹⁰²⁵.

Колчак поручил расследование главному военному прокурору Н. Ф. Кузнецову, которого в январе 1919 г. сменил сенатор А. К. Висковатов, возглавивший специальную чрезвычайную комиссию¹⁰²⁶.

Однако дневник Вологодского свидетельствует, что Колчак задним числом сильно преувеличил свое возмущение убийствами и свою готовность докопаться до правды. Когда участники совещания у Верховного правителя настаивали на «строжайшем расследовании», тот дважды ответил отрицательно на их настояния, сказав, что «при подавлении восстания всегда возможны нарушения законных форм воздействия, но преследование за эти нарушения в будущем ослабит решительность действий по подавлению подобных эксцессов». Только в конце заседания, видя, как холодно присутствующие встретили его решение, он всё же согласился назначить следствие¹⁰²⁷.

Относительно дальнейшего Колчак в ЧСК сообщал, что еще от Кузнецова узнал о допросе поручика Барташевского и нескольких конвойных, взявших узников из тюрьмы. Офицеры, участвовавшие в убийствах, частично были выявлены, но их, включая Барташевского, не смогли арестовать, потому что они скрылись. Затем, уже при Висковатове, Верховному правителю доложили о том, что в деле какую-то роль играл Рубцов. Выяснить вдохновителей расстрела не удалось. Колчак удовлетворился этим, объясняя, что сделал всё возможное, передав дело в комиссию Висковатова¹⁰²⁸.

В действительности всё обстояло куда сложнее. Еще при Кузнецове в результате следственных действий стала ясной вся картина происшедшего, но никто из участников дела не был арестован, и им фактически позволили скрыться. По подложным паспортам многие из них, в том числе Барташевский, в конце декабря 1918 г. отправились в г. Семипалатинск в т. н. «партизанскую» дивизию генерал-майора и казачьего атамана Б. В. Анненкова. Однако в феврале 1919 г. они вернулись в Омск¹⁰²⁹.

Комиссия Висковатова в марте-апреле 1919 г. снова допросила Барташевского, Рубцова и некоторых других офицеров, причастных к бойне, которые дали почти исчерпывающие показания¹⁰³⁰.

Барташевский заявлял, что убитые его группой арестанты сделали две неудачные попытки к побегу, после чего он, согласно уставу, решил их расстрелять¹⁰³¹. Однако один из убийц, находившихся рядом с Барташевским — прапорщик Н. А. Черченко, — рассказал, что приказ о расстреле отдал по телефону комендант Омска полковник Н. В. Бобов, чьим адъютантом был Черченко¹⁰³². Кроме того, сам Барташевский и другой участник убийства — младший унтер-офицер В. А. Падерин — поведали, что Верховный правитель лично приказал военным властям «скрыть» фигурантов дела, выпроводив их из Омска¹⁰³³.

Рубцов признался, что указание о расстреле он получил от начальника гарнизона В. В. Бржезовского и начальника штаба гарнизона полковника Н. Г. Сабельникова и понял их так, что речь шла о казни по уже состоявшемуся приговору военно-полевого суда¹⁰³⁴.

Комиссия Висковатова не стала допрашивать ни Бобова, ни Бржезовского, ни Сабельникова. Фактически всё дело было спущено па тормозах: исполнители не понесли никакого наказания, а вдохновители и организаторы до конца не выявлены. Правда, Барташевский и Черчепко в апреле были на непродолжительное время арестованы, но потом их освободили под надзор военного начальства¹⁰³⁵.

Политическая ответственность за всё это напрямую ложится на Колчака. Он так мало интересовался делом, что, если верить его показаниям от 6 февраля 1920 г., ничего не знал об аресте Барта-шевского¹⁰³⁶. О том, что Рубцов указал на Бржезовского и Сабельникова, Верховный правитель, надо полагать, тоже не был осведомлен. Даже если Колчак и не давал приказа «скрыть» убийц, то налицо его индифферентность к ходу следствия, нежелание выяснить истину и наказать виновных.

В 1920 г., уже после свержения колчаковского режима, новая комиссия во главе с заместителем председателя Иркутской губернской ЧК К. А. Поповым (ранее — председатель уже упоминавшейся ЧСК, меньшевик, перешедший в том же году в большевики), допросив свидетелей и некоторых обвиняемых, окончательно расставила все точки над i, назвав поименно всех непосредственных участников омских убийств¹⁰³⁷. Что же касается вдохновителей и организаторов, то тут так и осталось больше вопросов, чем ответов.

Относительно итогов этих событий выразим солидарность с оценками Серебренникова и Гинса — политиков, по меркам 1918-1919 гг., скорее правого, нежели левого толка.

Серебренников писал: «Произошло кошмарное преступление <...> Словно кто-то нарочно, провокационно постарался поставить Колчака перед этими безобразными фактами, имея целью уронить его моральный престиж, вырыть и углубить пропасть между ним и социалистами, умеренной демократией вообще»¹⁰³⁸.

А Гинс добавлял к этому: «...Роковое заключалось не только в том, что погибли невинные лица, <...> а в том, что уже в этот первый месяц власти адмирала безответственные военные круги почувствовали возможность произвола и распоясались. Гражданская власть не проявила ни решительности и смелости в борьбе с беззакониями, ни бдительного наблюдения за действиями военных организаций и их вдохновителей»¹⁰³⁹.

Прибавим также и мы, что сам Колчак не выдержал этой проверки, выказав близкое к цинизму равнодушие к случившемуся и вольно или невольно покрыв убийц и тех, кто стоял за ними.

Политика генерал-лейтенанта С. Н. Розанова по наведению порядка в Енисейской губернии

С конца 1918 г. в Енисейской губернии развернулось крестьянское повстанческое движение. Его очаги находились в разных местах — в южной части Красноярского и Канского уездов с центром в селе Степной Баджей (т. н. Заманье — 14 волостей), в районе села Тасеево на северо-востоке Канского уезда, в селе Шиткино и 13 близлежащих к нему волостях Канского уезда, в части волостей Ачинского уезда. Наиболее мощным партизанским объединением была т. н. Степно-Баджейская республика, чья армия к концу апреля 1919 г. составляла около 3,5 тысяч человек. Руководителями степнобаджейских партизан были А. Д. Кравченко и П. Е. Щетинкин.

Причинами, вызвавшими крестьянское повстанчество, явились: взимание властью налогов и податей (а также недоимок за прошлые годы), мобилизация в армию молодых крестьян (или даже просто перспектива таковой), периодически проводимые реквизиции и конфискации имущества и продовольствия, борьба с экономически значимым для деревни самогоноварением. Коммунистическая агитация, хотя и имела место, всё же не была определяющим фактором. Политически движение в целом ориентировалось на систему Советов в ее первоначальном виде — т. е. самоуправление крестьян, солдат и рабочих. Большевистская интерпретация советской власти долгое время не была преобладающей среди партизан. В их рядах находились коммунисты, левые эсеры, анархисты и — довольно редко — члены ПСР¹⁰⁴⁰.

Степно-Баджейская республика имела свое законодательство, где отменялась смертная казнь в тылу, наказывались убийства, изнасилования, кражи, появление в пьяном виде и «буйство» на улице и в семье¹⁰⁴¹. Однако в реальности повстанцы часто занимались грабежами под видом реквизиций и конфискаций, вымогали — под страхом смерти — деньги у богатых крестьян, брали заложников и впоследствии их расстреливали. Со стороны партизан зафиксировано много жестоких убийств пленных, представителей милиции и просто сторонников белых, включая учительниц и священников. Неоднократно имели место изнасилования и истязания. Иногда это насилие вызывало такую неприязнь в отдельных деревнях, что там даже начинали помогать властям¹⁰⁴².

Партизанские командиры в некоторых случаях боролись с жестокостью своих подчиненных¹⁰⁴³, но это бывало далеко не всегда.

18 марта 1919 г. Колчак назначил генерал-лейтенанта С. Н. Розанова уполномоченным по сохранению государственного порядка и общественного спокойствия в Енисейской губернии. 31 марта ему были присвоены полномочия генерал-губернатора¹⁰⁴⁴. 23 марта командующий войсками Иркутского военного округа (куда входила Енисейская губерния) генерал-лейтенант В. В. Артемьев телеграфировал Розанову директиву, из которой мы приведем самые существенные моменты:

«...Верховный правитель повелел возможно скорее и решительнее покончить с енисейским восстанием, не останавливаясь перед самыми строгими, даже жестокими методами в отношении не только восставших, но и населения, поддерживающего их. <...>

Приказываю:

1) В населенных пунктах организовать самоохрану из надежных жителей.

2) Требовать, чтобы в населенных пунктах местные власти сами арестовывали или уничтожали всех агитаторов и смутьянов.

3) За укрывательство большевиков, пропагандистов и шаек должна быть беспощадная расправа, которой не производить только в случае, если о появлении этих лиц (шаек) в населенных пунктах было своевременно сообщено ближайшей воинской части <...> В противном случае на всю деревню налагать денежный штраф, а руководителей деревни предавать полевому суду за укрывательство.

4) Производить неожиданные налеты на беспокойные пункты и районы. Появление внушительного отряда вызовет перемену настроения у населения.

Гражданская смута на Енисее: победители и побежденные. С. 140-141; Он же. Социально-политический облик красных партизан на Енисее. С. 687-689; Балмасов С. С. Красный террор на востоке России в 19181922 гг. С. 254-259; Цветков В. Ж. Адмирал Колчак. С. 312-313.

5) В подчиненных вам частях установить суровую дисциплину и порядок. Никаких незакономерных действий — грабежей, насилий — не допускать. С уличенными расправляться на месте. <...>

6) Начальников, не умеющих держать вверенные им части на должной высоте, отрешать, предавать полевому суду за бездействие власти.

7) Для разведки и связи пользоваться местными жителями, беря заложников <...> В случае неверных и несвоевременных сведений или измены — заложников казнить, а дома, им принадлежащие, сжигать. <...> Брать заложников из соседних, не занятых селений. Всех способных к бою мужчин собирать в какое-нибудь болыио здание и содержать под надежной охраной, в случае измены и предательства — беспощадно расстреливать».

Этот документ вызывает следующие вопросы.

Первый — каковы критерии «измены» и в особенности «неверных и несвоевременных сведений», за которые предполагался расстрел заложников?

Второй — как третий и седьмой пункты директивы Артемьева соотносятся с требованием пятого пункта о недопущении грабежей и насилия? Ведь воинские начальники получали право расстреливать заложников по нечетко прописанным — фактически ничем не ограниченным — основаниям, накладывать на деревни штрафы и сжигать дома. Не надо было быть большим пророком, чтобы понять, что результатом будет полный произвол командиров воинских частей.

И Колчак, и Артемьев, повелев не останавливаться перед жестокими методами в отношении не только восставших, ио и поддерживающего их населения, не могли не понимать, какой ящик Пандоры они открывают.

В таких случаях многое зависит от конкретного исполнителя, который на практике может смягчить или, напротив, ужесточить указания начальства. Генерал-лейтенант Розанов явно принадлежал ко второму типу. Колосов писал о нем так: «...По внешности производил впечатление человека неряшливого, по характеру — необузданного и жестокого; у пего было типичное армейское лицо и тяжелая походка настоящего палача»¹⁰⁴⁵.

Впечатление такого явно небеспристрастного общественного деятеля, как Колосов, в целом подтверждает и куда более

«правый» Гинс. Он называет Розанова «необузданным и неряшливым», «типичным армейским офицером с сиплым голосом и вульгарным неумным лицом»¹⁰⁴⁶, «сумбурным, нечистоплотным, пускавшимся на всё, чтобы укрепить свою власть»¹⁰⁴⁷.

При таком сочетании жестокости общей директивы и необузданности и властолюбия лица, которое должно было ее исполнять, становилось очевидным, что к крови и грабежам, идущим от партизан, прибавятся кровь и грабежи, идущие от власти.

Так и случилось. 27 марта 1919 г. генерал-лейтенант издал приказ, в котором содержались следующие положения:

«При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков. Если этого не произойдет, а достоверные сведения о наличии таковых имеются, расстреливать [каждого ] десятого».

«Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, — сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно...»

«За добровольное снабжение разбойников не только оружием и боевыми припасами, но и продовольствием, одеждой и пр[очим] виновные селения будут сжигаться, а имущество [их] отбираться в пользу казны».

«Среди населения брать заложников; в случае действий односельчан, направленных против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно».

И завершающий аккорд:

«Как общее руководство помнить: на население, явно или тайно помогающее разбойникам, должно смотреть как на врагов и расправляться беспощадно, а их имуществом возмещать убытки, причиненные военными действиями той части населения, которая стоит на стороне правительства»¹⁰⁴⁸.

Последствия приказа Розанова не заставили себя ждать.

В апреле 1919 г. правительственные войска заняли несколько деревень Покровской волости Ачинского уезда, в том числе Малую Козловку, Ольховку и Лапшиху, где ранее базировались партизаны Щетинкина. Все эти деревни подверглись сожжению. Сгорело немало хлеба и часть рабочего скота. Большинство жителей ушли из деревень, а те, кто не сделал этого — старики и старухи, — погибли при пожаре. Поскольку не все хотели бросать свое имущество, крестьяне через какое-то время стали приходить на пепелище, особенно те, кто не знал за собой никакой вины. Когда собиралось много народа, казаки созывали сход, сгоняли на него всех мужчин, расстреливали каждого десятого, а остальных пороли.

Однако и на этом всё не заканчивалось. После расстрелов и порок начинались грабежи. Казаки были из станиц, расположенных в той же Покровской волости. Благодаря этому установился такой порядок: когда «усмирители» приезжали в какую-нибудь деревню для усмирения, позади них ехали обозы с их женами и отцами. Они забирали всё, что попадалось им под руку, и отвозили к себе домой. Тех крестьян, кто протестовал, обвиняли в сочувствии повстанцам и либо пороли, либо расстреливали.

Подобным же образом усмирялись крестьяне и в других местах Ачинского уезда. Каратели к тому же часто бывали пьяны и насиловали женщин. Впрочем, некоторым деревням удавалось частично откупиться от репрессий. Так, жители села Ново-Еловского той же Покровской волости заплатили 30 тысяч рублей, чтобы их не жгли. В результате дело обошлось малым: было сожжено всего лишь 26 домов (из 135-140) и расстреляно только 30 человек (из 800)¹⁰⁴⁹.

Судя по документам, приводимым историками А. В. Мармышевым и А. Г. Елисеенко, примерно такие же проявления жестокости имели место и в других волостях и уездах. Представители властей сообщали следующее:

«Лица, сочувствующие красным (интересно, по каким критериям определялось это сочувствие. — Г. К.), расстреливались, а их постройки сжигались. <...> В Перовской волости [Канского уезда] подожжены Перовское, Нойское, Столбинское. В Толстихинской волости подожжены Новониколаевское, Симоновское»¹⁰⁵⁰. ниже примеры применения этого приказа безоговорочно свидетельствуют в пользу его подлинности.

«Ежедневно военными властями [в Канском уезде] предаются казни 10 и более человек из лиц, скомпрометированных в большевистском движении (что значит „скомпрометированных“ и кто определял их вину, конечно же, неясно. — Г. К.). Казни совершаются через отрубание головы казачьими шашками».

Мармышев и Елисеенко пишут, что жертвами военно-полевых трибуналов иногда становились женщины и даже дети¹⁰⁵¹.

Другой историк, А. П. Шекшеев, также подтверждает, что в Заманье и районе вокруг села Тасеево «с приходом белых наблюдались избиения всего населения, грабежи, порки и казни лояльных жителей»¹⁰⁵².

Репрессий в деревнях Розанову показалось мало, и в конце марта 1919 г. он выпустил постановление, объявив заложниками всех большевиков и «разбойников», находящихся в тюрьмах на территории губернии. За каждое преступление, совершенное в районе, где располагалась тюрьма, должны были расстреливаться из числа арестантов-заложников от трех до двадцати человек. Кроме того, лиц, призывающих к ниспровержению власти и так пли иначе помогающих партизанам, было предписано предавать военно-полевому суду или — в зависимости от тяжести преступления — расстреливать без суда¹⁰⁵³.

В ночь с 29 на 30 апреля в отместку за прапорщика, «зверски убитого бандами красных», в Красноярске было расстреляно десять большевиков — узников губернской тюрьмы. 11 мая там же за жестокое убийство повстанцами чешского унтер-офицера расстрелу подверглись девять заключенных. 14 июня за двух убитых восставшими фельдшеров 1-го Томского гусарского полка в губернской столице расстреляли еще восемь человек¹⁰⁵⁴.

Списки расстреливаемых составлялись в штабе Розанова. На расстрел брали ночью. Обреченных везли на телеге к кладбищу, заставляя ложиться и покрывая сверху брезентом. Утром на хорошо всем известное место казни приходили родственники погибших, разрывали наскоро закопанные могилы и иногда находили тела своих родных.

Некоторые из расстрелянных действительно были видными большевиками, но никто из них не имел никакого отношения к партизанскому движению и совершенным убийствам¹⁰⁵⁵.

Подобные случаи бывали не только в Красноярске. Так, в начале второй декады апреля 1919 г. по приказанию начальника Енисейского отряда в тюрьме Канска было расстреляно девять красноармейцев. Они ответили своей жизнью за обстрел повстанцами одного из поездов в районе станции Тайшет, находившейся в соседней — Иркутской губернии¹⁰⁵⁶.

Чрезвычайную жестокость Розанова отмечали и представители колчаковского правительства — Серебренников¹⁰⁵⁷, Гинс¹⁰⁵⁵ и Сукин. Последний, в частности, свидетельствует: «Расстрелы и казни были беспощадны. Вдоль сибирской магистрали, в тех местах, где мятежники своими нападениями прерывали полотно железной дороги, он (Розанов. — Г. К.) для вразумления развешивал по телеграфным столбам трупы казненных зачинщиков. Проходящие экспрессы наблюдали эту картину, к которой все относились с философским безразличием. Целые деревни сжигались до основания»¹⁰⁵⁸.

Справедливости ради стоит сказать, что генерал-лейтенант не только раздавал указания о заложниках, расстрелах, казнях, сожжении деревень и т. п. При всей своей жестокости он был всё же хорошим военным организатором, и в этой сфере его директивы были грамотными и адекватными¹⁰⁵⁹. В мае-июне 1919 г. подчиненные Розанову воинские подразделения в целом ряде боев разгромили партизан в Заманье и других частях губернии. Правда, полностью уничтожить их всё же не удалось. Кравченко и Щетинкин со своими отрядами ушли на юг — в Усинский край (ныне часть Красноярского края), а затем — в Урянхайский край

(сейчас Республика Тыва). Повстанцы района села Тасеево скрылись в тайге¹⁰⁶⁰.

Посчитав, вероятно, что дело сделано, Розанов приказом от 24 июня 1919 г. отменил все свои «заложнические» и «расстрельные» постановления. При этом добавил: «...Предупреждаю, что в случае, если наступившее успокоение будет нарушено, я буду снова вынужден прибегнуть к ним (распоряжениям от 20-х чисел марта. — Г. К.) и тем решительным мерам и действиям, коими были ликвидированы недавние восстания»¹⁰⁶¹.

Непонятно, в какой степени приказы от конца марта 1919 г. действительно способствовали поражению восставших. В любом случае, победа белых оказалась временной, чисто внешней. Как заметил Гипс, Розанов своими «зверствами» «наплодил большевиков гораздо больше, чем уничтожил»¹⁰⁶². По мнению Будберга, результатом таких «усмирений» всегда бывало одно и то же — «придавленное молчание стиснутой ненависти, ждущей только благоприятного случая, чтобы опять развернуться»¹⁰⁶³.

Так и произошло. В августе-сентябре 1919 г., когда Розанов уже покинул Енисейскую губернию, партизаны взяли реванш и, выиграв несколько сражений, вернулись обратно. А 13 сентября 1919 г. они к тому же овладели крупнейшим городом губернии — Минусинском¹⁰⁶⁴. Естественно, всё это не могло бы случиться без серьезной поддержки местного населения. И вполне возможно, что, не действуй власти в апреле-июне с такой жестокостью, крестьяне не стали бы помогать повстанцам.

На допросе в ЧСК 6 февраля 1920 г. Колчак заявил, что считал неприемлемым такой прием, как заложничество. Он пояснил, что в марте или апреле 1919 г. запретил Розанову расстреливать взятых из тюрьмы заложников за те преступления, которые они не совершали¹⁰⁶⁵, Если это так, то генерал-лейтенант полностью проигнорировал указания Верховного правителя, а тот не нашел времени и возможности проверить их исполнение.

О том, что Розанов давал общее распоряжение о сожжении домов и целых деревень, где оказывалось содействие восставшим, Колчак, по его словам, тоже не знал. Правда, он был осведомлен о трех случаях, когда это сожжение происходило, но они носили «военный характер» как уничтожение базы противника¹⁰⁶⁶.

Как бы то ни было, Верховный правитель остался доволен деятельностью Розанова в Енисейском крае. И 18 июля 1919 г. тот указом Колчака получил новое назначение — главным начальником Приамурского края и командующим войсками Приамурского военного округа¹⁰⁶⁷. А 24 июля Колчак наградил Розанова орденом Святого Владимира 2-й степени с мечами¹⁰⁶⁸.

Оценка записки Калашникова и мнения других осведомленных лиц по затронутым в ней проблемам

Калашников с предельной четкостью и логичностью обозначил болевые точки режима и предложил адекватные способы их лечения. То, что власть не вняла его доводам, во многом и привело ее затем к гибели. Очень важно отметить, что с оценками Калашникова были большей частью согласны наиболее проницательные правительственные чиновники, далекие по взглядам от ПСР, а также некоторые иностранные представители, в целом сочувствующие Белому движению.

Будберг неоднократно писал в своем дневнике и куда более резкие вещи, нежели эсер из ЛБО в штабе Гайды. Приведем лишь несколько самых показательных отрывков: «Вред атаманщины — это мое credo; я считаю, что она работает на большевизм лучше всех проповедей и пропаганды товарищей Ленина и Троцкого. <...> Мальчики не понимают, что если они без разбора и удержа насильничают, порют, грабят, мучают и убивают, то этим они насаждают такую ненависть к представляемой ими власти, что московские хамодержцы могут только радоваться наличию столь старательных, ценных и благодетельных для них сотрудников» (запись от 3 мая 1919 г.)¹⁰⁶⁹. — «...Посылаемые спорадически карательные отряды только бунтуют население, так как не разбирают правых от виноватых, жгут деревни, вешают и, где можно, безобразничают» (запись от 18 мая 1919 г.)¹⁰⁷⁰. — «Фронт и тыл поражены бессилием и дряблостью власти, проедены и прогноены разновидностями сибиреязвенной атаманщины, этого специфического белого большевизма. <...> На атаманах и карательных отрядах государства не восстановить; всех недовольных и восстающих против насилия не перевешать и не перепороть...» (запись от 4 июля 1919 г.)¹⁰⁷¹. — «Год тому назад население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как ненавидело комиссаров, если не больше...» (запись от 4 августа 1919 г.)¹⁰⁶⁹.

Р. С. Моррис, посол США в Японии, летом 1919 г. приезжавший со специальной миссией в Омск, в своих оценках режима Колчака, изложенных в письме в Госдепартамент 27 июля 1919 г„ использовал почти те же выражения, что и Калашников: «Недовольство нынешним правительством, деморализация и паника во многом, на мой взгляд, вызваны абсолютным отсутствием безопасности личности и собственности. По всей Сибири наблюдается оргия арестов без предъявления обвинения, казней даже без видимости суда, конфискаций без намека на закон. Страхом и паникой охвачены все. Подозревают всех и каждого в отдельности, живут в постоянном ужасе, что какой-нибудь тайный или явный недруг объявит тебя „большевиком“ и обречет тем самым на мгновенную смерть...»’

Гинс уже после падения колчаковского режима сделал следующий вывод: «Гнет цензуры, царство военщины, аресты, расстрелы — всё это разочаровывало даже ту умеренную демократию, которая раньше поддерживала Колчака, и возбуждало население, которое ранее относилось безразлично к формам власти»¹⁰⁷².

Калашников — сам представитель умеренной демократии, хотя и никогда не очаровывавшийся Колчаком, — еще в первой декаде мая 1919 г. пришел к тому, что систему надо менять, и притом срочно. И его записка была последней попыткой сделать это мирно, путем реформ, идущих от самой власти.

4.6. В заговоре с генералом Р. Гайдой

«Пермская платформа»

Колчак никак не отреагировал на записку Калашникова, переданную ему от имени Гайды. В частности, свое мнение об Учредительном собрании Верховный правитель более чем красноречиво высказал в июне 1919 г. в беседе с несколькими военными. Один из них, генерал-майор М. А. Иностранцев, передает его слова так:

«Во-первых, <...> Учредительное собрание <...> собрать безусловно намерен, но лишь тогда, когда вся Россия будет очищена от большевиков и в ней настанет правопорядок, а до этого о всяком словоговорении не может быть и речи.

Во-вторых, ..... избранное при Керенском Учредительное собрание за таковое не признаю и собраться ему не позволю, а если оно соберется самочинно, то я его разгоню, а тех, кто не будет повиноваться, то и повешу <...>

Наконец, при выборе в настоящее Учредительное собрание пропущу в него лишь государственно здоровые элементы и людей работоспособных и знающих, а не говорунов. Вот какой я демократ!..»¹⁰⁷³

Из последней части этого высказывания становится предельно ясно, что никаких даже относительно свободных выборов в Учредительное собрание при победе Колчака быть не могло, а возникло бы полностью контролируемое им псевдопарламентское учреждение, куда пропускались бы лица по его субъективному усмотрению. Такой орган в лучшем случае походил бы на III и IV Государственные Думы Российской империи, а в худшем — напоминал бы совещания при правительстве с участием чиновников и специально отобранной общественности.

Когда Калашникову и его товарищам окончательно стало ясно, что у режима нет потенциала для реформирования, они, по данным Вегмана, провели — видимо, в конце мая 1919 г. — тайное совещание в Перми. Если верить Вегману, калашниковцы уже всерьез рассматривали вопрос о восстании против Колчака и его насильственном свержении — конечно же, с помощью Гайды. Была принята платформа из следующих пунктов:

1) Ликвидация диктатуры Колчака и разделение военной и гражданской власти с безусловным преобладанием последней.

2) Немедленное прекращение «внутренней Гражданской войны» в Сибири путем соглашения с крестьянскими партизанами и выполнения их требований.

3) Заключение мира с РСФСР (так официально называлась большевистская власть с июля 1918 г.) «на основах взаимного признания и полной независимости», т. е. территория от Урала до Дальнего Востока должна была превратиться в самостоятельное государство. Если людям в европейской части России «тяжело живется под большевиками, то пусть они сами их свергают».

4) Немедленный созыв Земского собора «в лице представителей земств и городов» (вероятно, имелись в виду органы городского самоуправления), которому вручается вся полнота власти. На местах власть принадлежит «только земствам и городам».

5) Земский собор в трехмесячный срок созывает Сибирское учредительное собрание, который принимает конституцию Сибирской республики и ратифицирует мирный договор с РСФСР.

6) Верховным главнокомандующим должен стать Гайда, «которого обязать ликвидировать атаманщину всеми мерами», находящимися в его распоряжении¹⁰⁷⁴.

Судя по тому, что позднее приблизительно та же программа (только уже без упоминания Гайды) лежала в основе деятельности Политического центра (Политцентра)¹⁰⁷⁵, информаторы Вегмана более или менее точно передают решения пермского совещания. От себя заметим, что эта диспозиция опять, как и более ранние планы калашниковцев, несет на себе ряд недостатков не столько тактического, сколько стратегического толка.

Первый из них очевиден: демократия на штыках Гайды представляется весьма зыбкой и хрупкой. Второй, куда более серьезный, недостаток: большевики, как стало понятно впоследствии, но при должной проницательности можно было понять уже тогда, не удовлетворились бы ничем иным, кроме как властью над всей территорией России. Даже если бы они и пошли на временный мир, то лишь для того, чтобы при любых удобных обстоятельствах и под какими угодно предлогами его нарушить и возобновить войну.

Далее Вегман пишет, что всё дело застопорилось из-за невнятной позиции чешского генерал-лейтенанта: «Гайда долго раздумывал, колебался и отнекивался. „Поймите, что я нэ корсы-канэц, я из русский“, — убеждал он, но наконец согласился на выступление и двинул <...> части на Омск. В Голышманово (поселке на железной дороге по пути из Тюмени в Омск. — Г. К.) он войска остановил и поехал в Омск один. Колчаковцы, как видно, испугались и, чтобы выиграть время, решили ублаготворить Гайду назначением на должность главнокомандующего всем Западным фронтом».

Гайда, по Вегману, остался доволен, однако очень скоро из-за крупных поражений на Западном фронте получил отставку¹⁰⁷⁶.

Тут информаторы подвели Вегмана, изложив ход событий с огромными ошибками, а историк не удосужился проверить эти данные.

Конфликт Гайды с Колчаком

На самом деле ситуация с Гайдой развивалась следующим образом.

26 мая 1919 г. он прислал на имя главы правительства Вологодского телеграмму, где в крайне резкой форме критиковал деятельность начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерал-майора Лебедева, который накануне — 23 мая — стал еще и военным министром. Гайда заявлял, что Лебедев виновен в начавшихся военных неудачах и если он не будет удален со всех постов, то командующий Сибирской армией не станет в дальнейшем считаться с распоряжениями Ставки.

Такая телеграмма, да еще присланная не Колчаку, а в Совет министров, была вопиющим нарушением субординации. Связавшись с Гайдой по беспроводному телеграфу, Верховный правитель задал прямой вопрос, намерен ли он исполнять его приказания, па что тот ответил: «Да, но поскольку они не будут мешать его, как командующего Сибирской армией, оперативным распоряжениям»¹⁰⁷⁷. Правда, потом он сказал, что всё же будет подчиняться. Адмирал в ответ сообщил ему, что назначит комиссию для расследования действий Лебедева¹⁰⁷⁸.

Несмотря на некоторое смягчение первоначального ультиматума, поведение Гайды всё равно несло в себе угрозу неподчинения и даже бунта. Военачальник, позволивший себе подобные действия — независимо от того, прав ли он по существу или нет, — в любой стране должен быть немедленно снят со своей должности и отдан под суд.

Колчак, как и следовало ожидать, вначале склонялся именно к таким мерам. Он с конвоем лично выехал в Пермь, где тогда размещался штаб Сибирской армии, и всерьез рассматривал вариант ареста Гайды в случае неповиновения. 1 июня чешский генерал-лейтенант встретил Верховного правителя корректно и со всеми почестями¹⁰⁷⁹. Адмирал имел с ним тяжелый разговор;

Гайда заверил, что не предпримет никаких действий против власти. При этом добавил: «Если бы это были не вы, В[аше] В[ысокопревосходительст]во, да, тогда бы предпринял, а против вас — нет...»¹⁰⁸⁰

Верховный правитель велел Гайде временно сдать командование Б. П. Богословскому и выехать в Омск. Гайда выполнил приказ и 4 июня прибыл в столицу белой Сибири¹⁰⁸¹ — правда, взяв с собой военный отряд в количестве 356 человек. Как написал в тот же день Будберг о Гайде, «сейчас он самая реальная сила во всём Омске»¹⁰⁸².

Здесь положение командующего Сибирской армией несколько улучшилось. За его сохранение на своем посту высказался главнокомандующий союзными войсками в Сибири и па Дальнем Востоке генерал П.-Т.-Ш.-М. Жанен. Согласно его дневнику, у Гайды были друзья не только в левых, но и в правых партиях, и «казаки явились выразить ему свои симпатии». Более того, он «получил (из текста неясно, от казаков или каких-то других сил. — Г. К.) предложение о поддержке в случае государственного переворота»¹⁰⁸³.

Колчак смягчился. Он видел, насколько Гайда популярен — и в своей армии, и вообще среди военных. Кроме того, адмирал не мог не быть признателен Гайде за поддержку во время событий 18 ноября 1918 г. и верную службу в последующие полгода. Для расследования конфликта Верховный правитель образовал (видимо, еще до своей поездки в Пермь) комиссию из трех генералов — М. К. Дитерихса, М. А. Иностранцева и А. Ф. Матковского. На период ее работы Лебедев отстранялся от дел¹⁰⁸⁴.

Комиссия, изучив все материалы, пришла к выводу, что по абсолютному большинству вопросов (а Гайда и до своей телеграммы много раз жаловался на Лебедева) чешский генерал-лейтенант был прав, поскольку начальник штаба действительно давал армиям непродуманные, мелочные и сковывающие их инициативу указания, а снабжение войск продовольствием, обувью и медикаментами обстояло из рук вон плохо¹⁰⁸⁵. Как выразился Иностранцев, «неоднократные жалобы Гайды, что Ставка мешает ему действовать, были совершенно основательны и обнаруживали в нем безусловное понимание военного дела и природный глазомер»¹⁰⁸⁶.

Однако ультимативная форма, в которой командующий Си-бирской армией высказал свою позицию, представлялась комиссии недопустимой. Ее члены приехали к Гайде па товарную станцию Омск и потребовали от него объяснений¹⁰⁸⁷.

Гайда повторил все свои обвинения против Лебедева, признав, что «совершил крупный дисциплинарный проступок», но «ничего другого не оставалось». После этого Дитерихс спросил его: «Действительно ли <...> ты собирался со своей армией идти па Омск? ..... Ведь ты должен был знать, что это уже есть попросту военный мятеж, за который один ответ — полевой суд».

Гайда ответил со слезами на глазах: «...Когда от меня несколько дней тому назад взяли лучшую мою часть, я был близок к тому, чтобы двинуть армию к Омску, и я знаю, что она бы за мною пошла. Но я удержался от этой преступной идеи, и она осталась только у меня в сердце».

Дитерихс сообщил Гайде, что даже если он и не понесет наказания за свой поступок, Лебедев всё равно пока что останется на своем посту. Гайда заверил, что он полностью предан Колчаку, но просит предупредить его: методы работы Ставки, если ее руководители не будут заменены, приведут Белое дело к катастрофе¹⁰⁸⁵.

Комиссия большинством голосов (Дитерихс и Иностранцев против Матковского) пришла к тому, чтобы рекомендовать адмиралу оставить и Гайду, и Лебедева на своих должностях, но при этом командующему Сибирской армией объявить выговор за нарушение военной дисциплины. Верховный правитель согласился с этими предложениями. При этом Дитерихс довел до сведения Колчака, что комиссия в целом согласна с Гайдой в оценке деятельности Ставки и, зная Гайду, он, Дитерихс, не исключает возможности повторения демаршей, подобных случившемуся.

Адмирал сказал, что если это произойдет, то тогда он уже точно расстанется с Гайдой*.

Умиротворив ситуацию чисто внешне, комиссия по сути ничего не решила, фактически отложив всё на «потом». Получился, как и предвидел мудрый Будберг, гнилой компромисс на тему «Нельзя не сознаться, но нельзя и не признаться»¹⁰⁸⁸. Сам он полагал — и это действительно был бы правильный шаг для разумной и волевой власти, — что и Лебедев (в оценке которого на сто процентов соглашался с чешским генерал-лейтенантом)¹⁰⁸⁹, и Гайда (которого воспринимал как мелкого честолюбца и авантюриста с атаманскими наклонностями) должны были быть отправлены в отставку¹⁰⁹⁰. В конечном счете это и произошло в течение двух с половиной месяцев¹⁰⁹¹, но драгоценное время было упущено.

Вернемся к последовательному изложению событий. 6 июня 1919 г. восстановленный в своих правах Гайда уехал на фронт¹⁰⁹². Более того, Верховный правитель И июня расширил полномочия командующего Сибирской армией, подчинив ему — в военно-оперативном отношении — и соседнюю, Западную армию¹⁰⁹³, возглавлявшуюся генералом от артиллерии М. В. Ханжиным¹⁰⁹⁴.

Вслед за этим Гайда издал приказ, в котором всю вину за военные неудачи возложил на командование и офицеров Западной армии. Он обвинял их в некомпетентности, нерешительности и недостатке мужества¹⁰⁹⁵. После этого сам Ханжин подал заявление об отпуске по состоянию здоровья (фактически — об отставке), а от многих других офицеров последовали рапорты с требованием оградить их от оскорблений — вплоть до суда, чтобы очиститься от обвинений¹⁰⁹⁶.

Чтобы предотвратить очередной конфликт, Колчак 20 июня учредил должность командующего Восточным фронтом, которому подчинил обе армии, и назначил на этот пост генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса¹⁰⁹⁷. Гайда, прибывший в Омск, в тот же день произвел, как и предполагал ранее его новый начальник, очередной демарш, заявив, что желает подчиняться только Верховному правителю, а не новому «средостению» в виде командующего фронтом. Тогда Колчак сообщил, что Гайда не будет больше командовать Сибирской армией.

Впрочем, и в этот момент вопрос еще не был решен окончательно. Гайда попросил двухнедельный отпуск, права вернуться в Екатеринбург для сдачи дел и позволения уехать в Чехословакию¹⁰⁹⁸. Получив согласие, он 24 июня прислал адмиралу телеграмму, что ввиду беспорядочного отхода войск отказывается от отпуска, чтобы поправить ситуацию. Гайда действительно пытался это сделать, но у него ничего не вышло — вплоть до того, что некоторые из его отборных подразделений перешли на сторону красных¹⁰⁹⁹. Возвратившись в Омск, он был 7 июля освобожден от своей должности с формулировкой: «Увольняется по болезни в отпуск»¹¹⁰⁰. Сукин свидетельствует, что речь шла об отпуске на полгода и за Гайдой сохранялся не только чин генерал-лейтенанта, но и — сугубо формально — пост командующего армией¹¹⁰¹.

Согласно мемуарам Гайды, последний его разговор с Колчаком носил довольно напряженный характер. Колчак упрекал его в отсутствии военных знаний и «эсеровщине». Гайда дерзко отвечал, что адмирал сам не может претендовать на военные знания, поскольку командовал только кораблями на флоте, а не сухопутными силами, и обвинил власть в покровительстве силам, разваливающим армию и творящим «произвол и анархию». Взбешенный Колчак стал угрожать Гайде расстрелом, но потом смягчился и сказал, что ничего против него не имеет и Гайда может спокойно уезжать¹¹⁰².

По данным Сукина, Колчак также взял с Гайды «честное слово, что он воздержится от какого-либо участия в политических выступлениях и заявлениях в печати». Гайда повторил, что «остается лично преданным Верховному правителю, но не может примириться с окружающими его генералами»¹¹⁰³. Адмирал поверил Гайде и не только разрешил ему ехать к себе на родину через всю Сибирь на специальном поезде с собственной охраной, но и выделил ему в качестве отступного 70 тысяч франков золотом и позволил вывезти все имевшиеся у него материальные ценности. 14 июля поезд Гайды покинул Омск¹¹⁰⁴.

«Знающие Гайду говорят, — прокомментировал эти события Будберг, — что он не простит адмиралу своей отставки и что адмирал делает большую ошибку, разрешив ему ехать через всю Сибирь вольным человеком»¹¹⁰⁵. Эти «знающие» были правы на все сто процентов. Гайда использовал эту поездку для повсеместной подготовки заговора с целью свержения своего бывшего патрона¹¹⁰⁶.

Екатеринбургское совещание

Чего хотел добиться Гайда своими несколько хаотическими действиями? Вероятно, он и сам не продумал до конца, хочет ли он сместить неугодных ему военных и занять ключевое место в военной иерархии при Колчаке или создать повод для переворота. Если он хотел добиться карьерного роста, то своими неуклюжими выходками только способствовал своему падению. Если же командующий Сибирской армией собирался устроить государственный переворот, то надо было идти до конца, не останавливаясь и не отступая, тем более что у него имелась широкая поддержка и возможность свергнуть режим. Заняв межеумочную позицию, чешский генерал-лейтенант изначально обрек себя на поражение.

Если верить информации Вегмана, во второй половине июня 1919 г. в Екатеринбурге состоялось новое совещание калашниковской организации. Его итогом стали решения, конкретизирующие программу пермского совещания. Признавалось необходимым:

1) вступить в тесный контакт с земствами, органами городского самоуправления и социалистическими партиями и попытаться объединить их на своей платформе;

2) совершить ряд перебросок и перетасовок офицеров-калаш-никовцев в разные части армии, дабы теснее связать ее со своей структурой;

3) установить связь с партизанами, чтобы склонить их на свою сторону;

4) заручиться поддержкой союзных войск, прежде всего командного состава Чехословацкого корпуса и американцев.

Были приняты дополнения о том, как будет организована власть сразу после переворота, а именно:

1) до созыва Земского собора она переходит в руки создаваемого «переворотчиками» Революционного комитета;

2) Революционный комитет по приходе к власти объявляет террор и истребляет верхушку колчаковского правительства и Ставки Верховного главнокомандующего¹¹⁰⁷.

Все перечисленные Вегманом пункты, кроме последнего, не вызывают сомнений, поскольку впоследствии Калашников и его сторонники до деталей, но с разной степенью успешности воплощали их в жизнь. О решении своей организации начать после отставки Гайды (уже предопределенной к концу июня) подготовку восстания против Колчака пишет и сам Калашников¹¹⁰⁸. А вот применительно к террору мы сомневаемся в правдивости данных Вегмана.

Во время руководимого Калашниковым Иркутского восстания 24 декабря 1919 — 5 января 1920 г. и в период власти Политцентра в Иркутске 5-21 января 1920 г., где Калашников был командующим армией и управляющим военными делами (т. е. военным министром), не было ни одного случая убийства арестованных колчаковских министров и высокопоставленных военных или физического издевательства над ними. Абсолютно очевидно, что это была совершенно сознательная линия руководства повстанцев и политцентровского правительства. Впоследствии Калашников осудил и бессудный расстрел самого Колчака 7 февраля 1920 г„ назвав его преступлением¹¹⁰⁹.

Конечно, это скорее косвенные, чем прямые основания для суждения, но иных данных у нас нет.

О совещаниях калашниковцев в довольно смутной форме стало известно властям¹¹¹⁰ и — судя по последнему разговору Колчака и Гайды — и самому Верховному правителю. Но никаких подробностей и конкретных имен никто из власть имущих тогда не узнал.

Подготовка переворота

Калашников и многие его соратники ехали в поезде Гайды. Состав шел во Владивосток, откуда чешский генерал-лейтенант якобы собирался отплыть в Европу. Движение поезда, медленное и неторопливое, напоминало триумфальное шествие: Гайду всюду встречали восторженно и с подъемом. Сам он по выезде из Омска принял платформу калашниковцев и открыто говорил всем, что надо свергать Колчака во имя демократии. С согласия Гайды и пользуясь фактической неприкосновенностью его поезда, Калашников и преданные ему люди повсеместно производили смотр своих сил, вербовали новых сторонников и уточняли планы восстания¹¹¹¹.

Калашников вспоминал: «Началась конспиративная работа, причем такого масштаба, что это не могло укрыться от глаз полиции». Многие калашниковцы вынуждены были уйти из армии, кто-то был задержан, а некоторые даже убиты под разными предлогами (сопротивление при аресте, попытка бегства, подозрение в принадлежности к красным)¹¹¹².

Сам Калашников пытается убедить себя в правильности своего нового выбора. При этом он по обыкновению жестоко судит свое недавнее прошлое:

«...Мы избрали скользкий путь борьбы с диктатурой слева, только чтобы породить диктатуру справа. Но мне по-прежнему хотелось верить, что есть средний путь. Эта вера помогала мне в опасностях и была оплотом против сомнений. Ведь вновь, как и в восстании против советской власти, мне приходилось вступать в вооруженный конфликт со своими бывшими товарищами, друзьями, соратниками по оружию в мировой войне. Не раз я помышлял отойти, остаться в стороне, уехать <.... заграницу, но беспощадно подавлял эти мысли. Я должен был сделать всё возможное для прекращения гражданской войны»¹¹¹³.

Работа заговорщиков шла настолько успешно, что, когда 8 августа 1919 г. состав с Гайдой прибыл во Владивосток¹¹¹⁴, существовала уже не одна, а несколько калашниковских структур. Сам Калашников возглавлял руководящий орган — Центральное бюро военных организаций Сибири¹¹¹⁵. При этом у примкнувшего к Гайде во Владивостоке подполковника Б. Солодовникова создалось впечатление, что Калашников и это бюро полностью «руководили» чешским генерал-лейтенантом¹¹¹⁶.

Вообще Гайда, как это видно из истории его взаимоотношений и с ВСП, и с Колчаком, и с калашниковцами, был, с одной стороны, человеком крайне честолюбивым и амбициозным, а с другой — неуверенным в себе и часто меняющим свои позиции. Вместе с тем Гайда был натурой сумасбродной, далекой от малейшего идеализма и политически абсолютно бездарной. И это сводило на нет все надежды калашниковцев.

Возвратимся к поезду Гайды. По пути во Владивосток происходило немало интересных эпизодов.

В Новониколаевске (ныне Новосибирск), помимо пышной встречи и торжественных проводов, состоялся целый митинг-концерт в честь Гайды. Там же в поезд к Гайде сел Колосов, проехавший с ним до Забайкалья и согласовавший с новоявленным освободителем будущую программу действий демократической оппозиции¹¹¹⁷.

Большой успех Гайда имел в конце июля в Иркутске. Глава Иркутской губернии в 1918-1919 гг. П.Д. Яковлев вспоминал: «Весь Иркутск от земцев и горожан до представителей биржевого комитета включительно явился в поезд Гайды, чтобы приветствовать своего любимого героя. Со всеми влиятельными и серьезными иркутянами Гайда беседовал сам, и положения его <...> были приняты сочувственно: в то же время штабс-капитан Калашников вел переговоры и с эсерами, и с эсдеками (имеются в виду меньшевики. — Г. К.), и, как говорили злые языки, даже с большевиками»¹¹¹⁵.

Насчет большевиков — применительно к июлю 1919 г. — сплетни «злых языков» выглядят более чем сомнительно. А что касается местных эсеров и меньшевиков, то Калашников не нашел у них поддержки «пермской платформе». Причина — опасение, что дело кончится не демократией, а заменой одного диктатора на другого, т. е. Колчака на Гайду¹¹¹⁸. Но нашлись и те, кто готов был помогать Гайде и Калашникову. Гайду поддерживал Колосов. Такие известные эсеры, как П. Я. Михайлов (вернувшийся к тому времени в активную политику), бывший председатель самораспустившейся Сибирской областной Думы И. А. Якушев и (с сентября 1919 г.) А. А. Краковецкий, тоже согласились с программой пермского совещания¹¹¹⁹.

Деятели городского самоуправления отнеслись к заговорщикам благосклонно, но уклонились от содействия на подготовительном этапе. И только земство, как свидетельствует Яковлев, заявило Гайде: «...Большевизм и колчаковщина <...> одинаково неприемлемы, поэтому оно (земство. — Г. К.) даст свое имя заговору Гайды, если, сверх того, правительство переворота будет правительством борьбы за народовластие»¹¹²⁰. Надо полагать, чешский генерал-лейтенант дал земцам такие обещания.

Когда поезд Гайды проезжал через Читу, где властвовал ставший генерал-майором атаман Г. М. Семёнов¹¹²¹ — политик, крайне далекий от эсеров и демократов, — тот навестил чешского генерал-лейтенанта с визитом¹¹²². Встречались они и несколько позже во Владивостоке, куда приехал Семёнов, и, по словам командующего американскими экспедиционными силами в Сибири Грейвса, атаман предлагал Гайде поддержку в борьбе с Колчаком, но чешский генерал не принял этого предложения¹¹²³.

По прибытии состава Гайды во Владивосток подготовка к перевороту продолжилась. Бывший командующий Сибирской армией и сопровождающие его лица по-прежнему жили в вагонах своего поезда, стоявшего теперь на одном из запасных путей станции Владивосток. Уезжать к себе на родину Гайда явно не торопился¹¹²⁴.

Будущий переворот надо было легитимизировать. Гайда встретился во Владивостоке с Якушевым¹¹²⁵, а затем написал ему письмо, объясняющее, почему он оставил армию. Якушев, считая себя по-прежнему главой Сибирской областной Думы, ответил 1 сентября 1919 г. в приподнятой тональности: «На смену безответственной власти <...> будет создано Правительство, опирающееся на широкое общественное доверие и ответственное перед Земским собором. <...> Голос Земского собора должен звучать свободно: он — единственный хозяин и распорядитель страны. Кто посягает на его Верховные права, кто препятствует свободному изъявлению воли народной, кто творит насилия над народными избранниками, — тот — государственный преступник и предатель страны. На борьбу с этими людьми, кто бы они ни были, на защиту народовластия я призываю вас, генерал, как командующего Сибирской армией»¹¹²⁶.

Отвечая Якушеву, Гайда высказался еще высокопарнее: «...Раз создается власть, опирающаяся на народ, я — в ее распоряжении. Ее приказы — для меня священны и будут мною выполнены во что бы то ни стало»¹¹²⁷.

После этого — 5 сентября — Якушев издал «Грамоту председателя Сибирской областной Думы», где торжественно объявил, что берет на себя «высокую честь и ответственность призвать население Сибири к немедленному созданию народного представительства» — Земского собора. Среди задач, поставленных перед ним, были: 1) формирование ответственного перед собором Временного правительства; 2) выработка мер к созыву Сибирского учредительного собрания; 3) восстановление основ гражданского правопорядка; 4) передача местной власти органам местного самоуправления; 5) поднятие боеспособности армии «для борьбы за мир на основах народовластия»; 6) амнистия тем участникам крестьянских восстаний, кто выступает «в защиту Учредительного собрания»¹¹²⁸. В целом эти положения вполне соответствовали «пермской» платформе калашниковцев.

Вслед за этим Якушев образовал Комитет содействия созыву Земского собора, став его председателем. От имени этого органа Якушев осенью 1919 г. вел переписку с различными земскими, городскими и общественными организациями Сибири¹¹²⁹.

Конечно, легитимность всех действий председателя самораспустившейся Думы выглядит более чем сомнительной. Однако никого другого из политиков всесибирского (хотя бы формально) масштаба у Гайды и Калашникова под рукой не имелось, и приходилось брать тех союзников, кто соглашался помочь.

Колчак, узнав об открытой, и притом вооруженной, оппозиции Гайды, принял свои меры. 2 сентября он лишил Гайду чина генерал-лейтенанта и всех наград и уволил его из русской армии. Еще накануне этого, 22 августа, Гайда перевелся в командный резерв Чехословацкого корпуса¹¹³⁰.

Между тем хозяином Владивостока официально был не кто иной, как генерал-лейтенант С. Н. Розанов, усмиритель Енисейской губернии, занимавший с 18 июля 1919 г. пост главного начальника Приамурского края и командующего войсками Приамурского военного округа¹¹³¹. Почему он, человек решительный и жестокий, тут же не арестовал Гайду, Калашникова и всех живших в мятежном поезде?

Первая причина — это то, что Розанов в действительности совсем не был господином положения. В городе стояли значительные части японских, американских и чешских войск. Фактически Владивостоком управлял не Розанов, а межсоюзный военный совет.

Охрану города несла международная военная милиция во главе с американским майором С. Джонсоном. Многие чехи и американцы, включая Джонсона и в особенности Грейвса, сочувствовали эсеровско-демократической оппозиции колчаковскому режиму. Во Владивостоке почти не чувствовалось диктатуры: беспрепятственно действовали Приморская областная земская управа во главе с эсером А. С. Медведевым и городская управа, контролируемая умеренными социалистами, легально выходили эсеровские и меньшевистские газеты, открыто критиковавшие власть Колчака¹¹³².

21 сентября Розанов вроде бы уже решился захватить состав Гайды и окружил его своими войсками, но тут вмешались офицеры иностранной милиции и лично Джонсон. Они заявили, что Гайда находится под защитой Франции, которой подчиняется как военный, вернувшийся в Чехословацкий корпус, и поэтому кровопролитие не может быть допущено. Розанов отозвал свои силы и посетил вагон Гайды; генералы обменялись любезностями и договорились не начинать военных действий без предупреждения¹¹³³.

Вторая причина колебаний и нерешительности Розанова заключалась в том, что он сам не отличался лояльностью Колчаку. Рассчитывая на поддержку японских войск и зависимых от них дальневосточных атаманов (Семёнова и контролирующего Хабаровск атамана Уссурийского казачьего войска И. П. Калмыкова¹¹³⁴), Розанов планировал объявить автономию (т. е. фактическую независимость) Дальнего Востока в случае военных неудач Верховного правителя.

При этом японские военные заигрывали и с гайдовскими эсерами, поддерживая их идею демократических реформ и создания самостоятельного государства на востоке страны. Японцы (по-видимому, уже в октябре и первой половине ноября) даже попытались объединить два намечавшихся заговора — Розанова и Гайды. Последний вместе с Якушевым был готов вначале пойти на объединение, ио в конечном счете соглашение сорвалось.

Камнем преткновения стали два вопроса: кто будет руководить Дальним Востоком после его отложения от Колчака вплоть до созыва представительного органа власти и какова будет судьба прояпонских атаманов, прежде всего Семёнова. Розанов в качестве дальневосточного правителя (временного или постоянного) видел только себя, а не Гайду. А насчет Семёнова проявил неуступчивость уже Гайда, выразив сомнение, что атаман пойдет на компромисс с эсерами или сохранит нейтралитет в решающий момент. Он предложил ликвидировать Семёнова, и проведении этой операции брал на себя. Когда об этом стало известно япон цам, их представитель заявил, что в таком случае Гайда будет убит первым¹¹³⁵.

Калашников уехал из Владивостока еще до японского посредничества, примерно в конце сентября, посчитав, вероятно, что ситуация складывается в пользу заговорщиков и у них при умелой политической, дипломатической и военной подготовке есть все шансы на успех. По поручению Гайды он отправился в Иркутск¹¹³⁶, где, по меткому выражению Вегмана, «располагал максимумом личного влияния»¹¹³⁷.

Солодовников, ставший начальником штаба гайдовской организации, всячески превозносит себя, описывая, как ему удалось реанимировать «заговорщическую» работу, совсем было захиревшую после отъезда Калашникова. При этом, по словам подполковника, ему пришлось преодолевать равнодушие и даже сопротивление Гайды и его ближайшего окружения¹¹³⁸. Бывший командующий Сибирской армией лишь один раз проявил инициативу, когда приказал выпороть ненавистного ему редактора местной газеты «Голос Приморья». Солодовникову с трудом удалось отговорить экс-генерала от этой затеи, сказав, что при этом непоправимо пострадает его новоприобретенный демократический имидж¹¹³⁹.

Солодовников и видный калашниковец М. Г. Молотков-ский (в будущем большевик и чекист¹¹⁴⁰) были сторонниками союза со всеми, в том числе и просоветски ориентированными, оппозиционными силами. Им удалось привлечь на свою сторону и Краковецкого¹¹³⁸ (впоследствии, как и Молотковский, ставшего большевиком и чекистом¹¹⁴¹). Вскоре, если донельзя хвастливый мемуарист не преувеличивает, у гайдовцев возникли ячейки во всех воинских частях Приморской области, появились связи с партизанскими отрядами и профсоюзами железнодорожников, моряков, портовых грузчиков и шоферов. Имелись свои люди даже в штабе и контрразведке самого Розанова, поставлявшие ценную информацию. Разработали гайдовцы и план чисто военного восстания и захвата города, в котором главное место занимал ожидаемый переход на их сторону большинства подчиненных Розанову подразделений®. Выступление намечалось на 18 ноября 1919 г. — годовщину прихода Колчака к власти¹¹⁴².

Прибавим к этому, что, согласно воспоминаниям большевика П. М. Никифорова (того самого узника Александровского централа, чьи записки мы неоднократно цитировали), заговорщики напрямую связались с приморскими коммунистами и попросили их помочь восстанию. Большевики, считая его авантюрой, решили всё же внимательно за ним наблюдать и в случае успеха развить в движение под коммунистическими лозунгами. Для этой цели к штабу Гайды прикомандировали одного из представителей Дальневосточного областного комитета РКП(б)¹¹⁴³.

Никифоров, писавший свои мемуары в 1960-е гг., сознательно преуменьшал участие большевистских и пробольшевистских сил в заговоре Гайды. Коммунисты-подпольщики А. А. Ширямов (покинувший Приморскую область незадолго до мятежа), С. Г. Черемных, В. М. Элеш, В. А. Врублевский, равно как и документы Дальневосточного комитета РКП(б), приведенные в коллективном исследовании по истории Гражданской войны на Дальнем Востоке, свидетельствуют, что местные большевики активно участвовали в гайдовском выступлении¹¹⁴⁴.

Кроме того, если верить Черемных, в штабе Гайды было целых три коммуниста, причем один из них, В. В. Сакович, даже руководил оперативным отделом штаба. Черемных также утверждает, что именно эти трое большевиков и установили связи с железнодорожниками, моряками, грузчиками и шоферами¹¹⁴⁵. По подсчетам контрразведки Розанова, к большевикам примыкало не менее четверти заговорщиков¹¹⁴⁶.

Владивостокские контрразведчики вообще не дремали — в особенности не «официальные» (т. е. состоящие при штабе округа), а подчиненные другим структурам — учебной инструкторской школе, крепостной роте, Приморскому областному управлению государственной охраны и т. п. В поезд Гайды было внедрено, по меньшей мере, двадцать четыре правительственных агента, один из которых находился в свите бывшего генерала¹¹⁴⁷. Из числа этих разведчиков только трое провалились — первого убили гайдовцы при вооруженном сопротивлении, второй сам перешел на сторону заговорщиков, а третий - выданный предыдущим — был «арестован» мятежниками¹¹⁴⁸. Разумеется, власти при такой агентуре знали почти всё о планах гайдовцев и располагали даже поименным списком будущих повстанцев¹¹⁴⁹.

Стоит также отметить, что Гайда во Владивостоке, в отличие от многих сибирских городов, не пользовался популярностью. Подполковник К. Н. Хартлинг пишет: «...Восставшие не имели сочувствия населения главным образом из-за того, что во главе их стоял иноземец»¹¹⁵⁰. Может быть, Хартлинг, придерживавшийся правых взглядов, и преувеличивает, но вряд ли полностью выдумывает.

Став фактически заложником собственных амбиций и понимая, что затея с переворотом явно выходит из-под контроля, Гайда пытался смягчить ситуацию. Он дважды предлагал всем заговорщикам уехать на поезде из Владивостока в Иркутск, но это было отвергнуто¹¹⁵¹. Самих участников заговора Гайда как-то раз даже обозвал «большевиками и толпой», с которыми «он не пойдет»¹¹⁵⁰.

Насчет «большевиков» Гайда, конечно, сболтнул сгоряча: эсеры и представители умеренной демократии среди заговорщиков явно преобладали, но действительно общая линия владивостокской военной организации вырисовывалась гораздо левее первоначальных планов Калашникова. С одной стороны, это расширяло социальную базу гайдовцев, а с другой — отпугивало миссии союзников и самого Гайду.

Впрочем, Госдепартамент США и дипломатические ведомства Англии и Франции еще до союза гайдовцев с коммунистами отказались поддерживать какие-либо заговоры против Верховного правителя. Дипломаты в большинстве своем полагали, что без Колчака Сибирь либо станет ареной борьбы атаманов, либо к власти придут большевики. Чехам, в ключевых вопросах зависимым от союзников, были даны от президента Чехословакии

Т. Г. Масарика рекомендации сохранять нейтралитет. Чешские и американские миссии во Владивостоке вынуждены были подчиниться указаниям своего политического руководства¹¹⁵², хотя до этого помогали гайдовцам деньгами, а чехи — даже оружием¹¹⁵³.

Добавим к этому, что относительно эсеров в дипломатических кругах господствовало мнение, которое несколько позже, 21 ноября 1919 г., высказал в письме к своему министру иностранных дел Дж. Н. Керзону английский представитель во Владивостоке М. У. Лэмпсон: «Во главе их стоят теоретики, не владеющие практикой управления и малопригодные к тому, чтобы взять в свои руки судьбу страны в такой хаотический момент, как сейчас»¹¹⁵⁴.

В этой ситуации Розанов решил, что ему выгодней выступить в роли верного колчаковца и жестко подавить ожидавшийся мятеж. 16 ноября его части заняли все правительственные и городские учреждения, в город для поддержки властей прибыл бронепоезд Калмыкова, суда на рейде и дежурные катера стояли под парами¹¹⁵⁵.

Владивостокское восстание

О начале восстания 17 ноября существуют две версии — гайдовская и официальная. Согласно первой, идущей от Солодовникова и Гайды, выступление явилось ответом на обстрел частями, верными Розанову, юнкеров, приблизившихся к мятежному эшелону и желавших перейти к гайдовцам. И уже после этого «заговорил» пулемет повстанцев, и начался бой¹¹⁵⁶. Если всё это правда, то вполне можно предположить военную провокацию со стороны Розанова с целью вызвать мятежников на преждевременное восстание и разбить их.

Официальная версия состоит в том, что утром 17 ноября в поезде Гайды было объявлено о предстоящем образовании Временного сибирского правительства в составе Якушева, Краковецкого и близкого к ПСР беспартийного областника (т. е. сторонника широкой автономии Сибири) В. И. Моравского. Гайда должен был стать главнокомандующим всеми вооруженными силами. Приехавшим к поезду журналистам Якушев заявил, что считает переворот законченным: Владивосток вот-вот будет занят мятежниками, союзные миссии их поддерживают, а части Розанова переходят на их сторону. Рядом с эшелоном Гайды шел лихорадочный набор добровольцев в новую армию и раздавалось оружие¹¹⁵⁷. Таким образом, гайдовцев никто не провоцировал начинать восстание.

Правительственная версия представляется нам более вероятной, поскольку Солодовников и Гайда — лица явно заинтересованные в том, чтобы как-то оправдаться в своей неудаче.

В отношении дальнейших событий источники почти не расходятся между собой. Розанов, собрав представителей союзного командования, попросил их согласия на подавление мятежа. Союзники объявили о своем нейтралитете, решив всего лишь ограничить предстоящее сражение территорией около вокзала и порта. Фактически это означало скрытую поддержку Розанова, ибо гайдовцы должны были оставаться в железнодорожном тупике, открытом для обстрела правительственными частями¹¹⁵⁸.

Вначале у восставших всё вроде бы шло удачно. На их стороне, помимо личного батальона Гайды, находилась одна из артиллерийских рот Владивостокской крепости и 150 морских стрелков. Гайдовцев поддерживали железнодорожники, рабочие порта и грузчики, начавшие разоружать колчаковских солдат и офицеров. Всего, по разным сведениям, мятежников было от полутора до двух тысяч человек. Они захватили вокзал, штаб крепости и несколько морских судов.

Но этот успех в действительности был очень поверхностным. Весь Владивосток с утра 17 ноября контролировался японскими патрулями. Розанов, собрав верные ему силы, велел ночью обстреливать вокзал из артиллерии. Огонь нанес огромный урон восставшим — их только в районе станции погибло 300 человек. Затем части Розанова заняли само здание вокзала, причем со стороны повстанцев оказывалось яростное сопротивление. Потом гайдовцы были вытеснены и со всех остальных занятых ими мест. К утру 18 ноября восстание было полностью подавлено¹¹⁵⁹.

Главный начальник Приамурского края еще 17 ноября издал приказ в своем фирменном — хорошо знакомом по Енисейской губернии — стиле:

«Переживаемые минуты таковы, что всякий вред, приносимый правительству, как преступной агитацией, так и попытками остановить работу Государственного механизма путем забастовок и демонстраций — есть измена делу Родины. Предупреждаю: всякие попытки подобного рода будут с полной беспощадностью подавляться оружием. Захваченных с оружием в руках приказываю расстреливать на месте без суда. Зачинщиков предавать военно-полевому суду»¹¹⁶⁰.

Сколько «захваченных с оружием в руках» расстреляли «на месте без суда», до конца неясно, но, по всей видимости, не менее 400 человек¹¹⁶¹. Колчак добавил и свою лепту в торжество победителей, отправив Розанову телеграмму, содержание которой Хартлинг излагает так: «Всех изменников судить военно-полевым судом, причем в случае присуждения кого-либо из изменников к каторжным работам он, Верховный правитель, повышает всем меру наказания до расстрела»¹¹⁶².

Якушеву, Солодовникову, Краковецкому, Моравскому и некоторым другим гайдовцам удалось укрыться у чехов или американцев¹¹⁶³. Легко раненный в ногу Гайда при попытке к бегству был захвачен юнкерами. Его наверняка расстреляли бы на месте без суда, но один штабс-капитан узнал бывшего генерала и велел отправить в штаб округа¹¹⁶⁴. Там юнкера сорвали с Гайды русские генеральские погоны и били его ими по лицу¹¹⁶⁵.

Вообще жители Владивостока, по свидетельству не только Хартлинга¹¹⁶⁶, но и белогвардейского поэта и мемуариста А. Е. Котомкина, возлагали прежде всего на Гайду вину за пролившуюся кровь. А было ее немало, и она впечатляла. Котомкин сообщает: «...После двухдневного пушечного и пулеметного огня юнкера и гардемарины накрошили в вокзальной местности, где засели повстанцы, народу немало. Трупами усеян был весь вокзальный берег, а в зале 3-го класса трупы лежали как развороченная поленница. После боя санитары отказывались войти туда — такая ужасная картина представилась глазам. <...> Родные ходили искать своих среди мертвецов, усеявших берег и вокзальную площадь. Матери убитых в бессильных слезах обнимались над трупами сыновей, павших с той и другой стороны, — бессмысленность этих смертей была очевидна»¹¹⁶⁷.

Насколько можно судить даже из этого отрывка, большинство погибло от действий войск Розанова. Но сам мятеж всё же начал Гайда, поэтому его, если белогвардейские авторы не преувеличивают и не лгут, горожане ненавидели. Хартлинг пишет, что общее мнение было: «Четвертовать его»¹¹⁶⁸.

Однако тут у Розанова победило прагматическое начало. Во избежание осложнений с чехами и американцами он последовал высказанной в телеграмме к нему рекомендации Вологодского и пощадил Гайду, передав его вместе с еще несколькими пленными чешскими офицерами под контроль чешских военных. Затем Гайде с согласия правительства разрешили на английском крейсере отплыть к себе на родину¹¹⁶⁹, взяв с него расписку, что он не возвратится в Россию и не будет вести агитацию против российской (т. е. белой) власти¹¹⁷⁰. Дальнейшая его жизнь не имела никакого отношения к России. Для российской политики, как метко выразился Мельгунов, Гайда был уже отыгранной картой¹¹⁷¹.

События во Владивостоке очень ярко показали ошибочность ставки калашниковцев на Гайду. Роль будущего диктатора Сибири, спасающего ее одновременно от большевиков и от белых атаманов, требовала громадных политических и военных талантов.

А между тем Гайда, по выражению Будберга, «оказался никчемушным главковерхом»¹¹⁷². И он, и эсеры, которые вместе с ним готовили Владивостокское восстание 17-18 ноября 1919 г., показали себя на редкость беспомощными.

В результате из всего этого получилась и трагедия — поскольку погибло множество людей, и фарс — потому что амбиции не были подкреплены ни реальной силой, ни искусством политического маневрирования. Калашников, судя по его деятельности после поражения Гайды, учел для себя этот печальный опыт.

4.7. Заговорщик в Иркутске

Обстановка в Иркутске

Калашников приехал в самый крупный город Восточной Сибири не только потому, что с ним была связана значительная часть его жизни. Главное, что здесь была, во-первых, относительно свободная и, во-вторых, сочувственная политическая атмосфера для социалистов и вообще умеренной демократии.

Первый из этих факторов был связан с личностью главы Иркутской губернии с 13 июля 1918 по 30 декабря 1919 г. — П. Д. Яковлева. Бывший член ПСР¹¹⁷³, близкий к эсерам по своим воззрениям, он сохранил свой пост и после прихода Колчака к власти. Энергичный, распорядительный и способный администратор и при этом ловкий, тонкий и лукавый карьерист, Яковлев постоянно вел двойную игру, служа «и нашим, и вашим». Неоднократно доказывая свою преданность правительству, он тем не менее продолжал поддерживать тесные связи с земской и социалистической оппозицией и покровительствовал ей¹¹⁷⁴.

Яковлев не раз вызывал у властей сомнения в своей лояльности, но, несмотря на это, оставался на месте как хороший управленец и как представитель левых течений, необходимость сближения с которыми всё же понимала какая-то часть колчаковской элиты¹¹⁷⁵.

Яковлев сделал Иркутск самым свободным из всех крупных городов Сибири, настоящим убежищем для всех социалистов и оппозиционеров¹¹⁷⁶. Правда, он не был полным хозяином в Иркутской губернии, ибо над ним в колчаковской иерархии стоял командующий войсками Иркутского военного округа. С 18 февраля 1919 г. им был генерал-лейтенант В. В. Артемьев¹¹⁷⁷, издававший достаточно жестокие приказы о подавлении действий партизан. Но, как свидетельствует полковник И. С. Ильин (отец писательницы Н. И. Ильиной), Артемьев — пожилой заслуженный генерал, — в общем, мало что понимал в происходящем и вел себя пассивно, почти отойдя от дел¹¹⁷⁸. По всей видимости, Яковлеву не составляло особого труда договариваться с ним и смягчать произвол военных, тем более что предшественника Артемьева — генерал-майора В. И. Волкова — правительство отозвало именно из-за давления со стороны Яковлева.

Прибавим к этому, что крестьянское повстанческое движение в Иркутской губернии усмирялось сурово и беспощадно, причем не только военными частями Артемьева, но и карательными отрядами, подчиненными управляющему губернией¹¹⁷⁹. Это отчасти признал и сам Яковлев на допросе в ОГПУ 1 октября 1924 г.¹¹⁸⁰ Так что демократизм и мягкость Яковлева тоже имели свои границы.

Второй момент — продемократические и во многом проэсеровские настроения большинства городского населения — сразу бросался в глаза любому приезжавшему в Иркутск. Правительство Колчака не пользовалось здесь никакой симпатией¹¹⁸¹. Как образно выразился Н. В. Устрялов, «от губернатора до парикмахера и от начальника милиции до солдата — всё было не только нам (колчаковской власти. — Г. К.) чуждо, но даже враждебно»¹¹⁸². Земство и органы городского самоуправления контролировались умеренными социалистами, которые с мая 1919 г. действовали в Иркутске на легальных основаниях. Во главе земской управы стоял эсер Я. Н. Ходукин, городской Думы — меньшевик М. М. Константинов, а городским головой был близкий к ПСР П. В. Зицерман¹¹⁸³.

Приехав в Иркутск в конце сентября или начале октября, Калашников прежде всего устроился на официальную работу — преподавателем местного военного училища¹¹⁸⁴. Затем он интенсивно принимается за осуществление своих замыслов. Нет сомнений, что вся политическая и военная подготовка вооруженного выступления протекала под его непосредственным руководством¹¹⁸⁵, хотя вопрос о его конкретных действиях в период подготовки Иркутского восстания требует дополнительного изучения.

Программа, которой руководствовался Калашников, была старая — «пермская», а тактика — близкая к «екатеринбургской», на то что с мая-июня 1920 г. он сам был сотрудником советских спецслужб (Показания Павла Дмитриевича Яковлева. С. 55-56). т. е. привлечение на свою сторону социалистических партий (прежде всего эсеров), земств и городского самоуправления, союзных войск (в особенности чехов), партизан, а также воинских частей самой колчаковской армии.

В качестве будущего военного лидера поначалу рассматривался Гайда. При этом успешный переворот в Иркутске должен был стать катализатором к таким же выступлениям в Омске, Томске и Владивостоке¹¹⁸⁶. Но в столице Приморья произошел фальстарт, и роль Иркутска в заговоре стала еще более важной.

Привлечение эсеров на сторону заговора

Рассмотрим подробнее действия заговорщиков по перечисленным направлениям. Начнем с сибирских эсеров.

Всесибирский краевой комитет ПСР (куда входили два товарища Калашникова по ЛБО — М. С. Фельдман и С. И. Файнберг) поддерживал официальную позицию ЦК о приоритетности борьбы с белой диктатурой (а не с большевиками), подтвердив ее на двух конференциях — в Иркутске и Новониколаевске — в апреле 1919 г. Но поскольку ресурсов для борьбы с колчаковской властью не хватало, все решения ограничились общими резолюциями о собирании сил для подготовки восстания в будущем¹¹⁸⁷.

В апреле или мае 1919 г. ЦК ПСР послал письмо эсерам Сибири, где говорилось, что: 1) выступать против Колчака нужно самостоятельно, ни в коем случае не солидаризуясь с большевиками; 2) вооруженную борьбу с режимом стоит вести лишь в том случае, если его падение откроет «возможность утвердить фронт Учредительного собрания против фронта Красной армии»; 3) «антикол-чаковская» революция должна произойти «только путем организованного массового движения, а не посредством изолированных, чисто военных и групповых выступлений»¹¹⁸⁸.

Всесибирский крайком согласился с этими указаниями. Они были конкретизированы в «Тезисах о практических задачах Все-сибирского объединения ПСР», принятых в июле 1919 г. В качестве ближайших задач намечалось: создание единого и сильного партийного аппарата; большая организационная работа в массах; планомерная кампания в пользу перехода власти в руки народа. Лишь вслед за этим считалось возможным вступить «на путь непосредственного действия», т. е. восстания. Участие эсеров в военных заговорах и переворотах запрещалось под угрозой исключения из партии¹¹⁸⁹.

Правда, летом 1919 г. крайком создал Военно-социалистический союз защиты народовластия, который имел свои ячейки в некоторых гарнизонах (от Омска до Читы) и в армейских частях. Но большой инициативностью эта структура не отличалась и конкретных действий не предпринимала¹¹⁹⁰.

В общем, немудрено, что Калашников в конце июля 1919 г. не нашел поддержки своим планам со стороны Всесибирского крайкома ПСР.

Однако далеко не все сибирские эсеры разделяли линию ЦК и своего собственного комитета. О том, что затею Калашникова одобряли Колосов, Якушев, Краковецкий и Павел Михайлов, мы уже писали. Скажем подробнее насчет последнего из них. Как мы уже писали, с февраля 1919 г. Михайлов возвращается к общественной активности. Его не устраивает пассивная позиция сибирских эсеров по отношению к правительству Колчака.

Вместе с двумя своими соратниками по Западно-Сибирскому комиссариату М. Я. Линдбергом и Б. Д. Марковым Михайлов временно покидает крайком, требуя большего радикализма в его деятельности¹¹⁹¹. Как остроумно заметил Яковлев в своем докладе колчаковскому МВД в марте 1919 г., эта группа стояла «за захват инициативы у большевиков по части восстаний, дабы можно было повести их под флагом борьбы за Учредительное собрание, а не за советскую власть»¹¹⁹². На апрельских конференциях сибирских эсеров 1919 г. точка зрения Михайлова не была поддержана. И тогда он вместе со своими единомышленниками не только окончательно ушел из крайкома, но и вообще вышел из ПСР.

К лету 1919 г. Михайлов создал Сибирский союз эсеров (в дальнейшем — Сибирский союз), который обозначил свои позиции в декларации, изданной в июле или августе 1919 г.¹¹⁹³ В ней подвергалась критике тактика ПСР и Всесибирского крайкома в 1918 г. за умеренность, «правизну», коалицию с «реакционерами» и ВСП, отрыв от масс. В частности, итоги Уфимского Государственного совещания оценивались как «позорище», где партия совершила «предательство демократии». Деятельность Директории и ее эсеровских членов — Авксентьева и Зензинова — характеризовалась как «бесславная страница», способствовавшая «реакции»¹¹⁹⁴.

Относительно текущего положения вещей заявлялось следующее: «...Партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] нет! Есть полумертвый коллектив, названный ее именем, но чуждый ей. Есть коллектив, зараженный насквозь антиобщественным недугом, коллектив, пропитанный духовной дряблостью и полной политической импотенцией. Нет места в нем живому творческому порыву борьбы <...> Многомесячное могильное безмолвие партии при наличии больших технических и денежных средств, на фоне волнующихся и восстающих народных масс <...> обязывает заговорить тех, кто сохранил в себе чувство политической чести...»¹¹⁹⁵

Сибирский союз объявлял себя «активным поборником народовластия и непримиримым врагом всех его противников»¹¹⁹⁶. Своими задачами Михайлов и его товарищи считали:

1) «войти в народные массы организующей силой для интенсивной подготовки общенародного восстания»;

2) создание государственно-правового органа из членов Учредительного собрания, «оставшихся верными своему долгу перед избирателями»;

3) прекращение вооруженной борьбы с советской Россией;

4) организация референдума о форме желательной для народа власти.

Последний пункт был конкретизирован в другом документе, написанном от имени Сибирского комитета членов Учредительного собрания (этот комитет был сформирован при руководящем участии Сибирского союза). Там разъяснялось, что после свержения Колчака должны быть проведены как выборы в Сибирское Учредительное собрание, так и референдум, чтобы дать населению возможность выбрать между Учредительным собранием и Советами¹¹⁹⁷.

Всё вышеприведенное оставляет противоречивое впечатление. Историческая часть декларации, в особенности касающаяся Уфимского Государственного совещания и эсеровских деятелей Директории, кажется нам слишком левой, резкой и несправедливой. Сам Михайлов в свою бытность на политической авансцене в феврале-июле 1918 г. показал себя достаточно сдержанным и компромиссным человеком — гораздо в большей степени, чем это следовало бы из его ретроспективных выводов. Относительно же общей оценки партии сложно не согласиться с Михайловым: дряблость, политическая импотенция, безволие, как уже неоднократно говорилось, были характерными чертами ПСР начиная с 1917 г.

Что же касается целей и задач Сибирского союза, то они, благодаря пункту о референдуме, оказывались несколько левее общепартийных установок, хотя приверженность демократическим ценностям оставалась у «союзовцев» неизменной.

Во главе Сибирского союза стояло Центральное бюро в лице Михайлова, Маркова и штабс-капитана Н. П. Петрова¹¹⁹⁸, которое, судя по всему, находилось в Иркутске. Там жил и сам Михайлов¹¹⁹⁹. Калашников еще в конце июля нашел с этой организацией полное взаимопонимание: Михайлов и его товарищи целиком соглашались с «пермской» платформой заговорщиков — военных¹²⁰⁰.

При этом важно отметить, что Калашников и лидер новоиспеченной эсеровской структуры, хотя и были оба в прошлом эсеровскими боевиками, сильно разнились и по своим взглядам, и по духовному облику.

Калашников, в отличие от левого народника Михайлова, был эсером правого, умеренного толка, готовым на блоки и компромиссы с силами, подчас весьма далекими от его партии. Думается, что союз этих двух столь разных людей вытекал не только из объединявшей их неприязни к белой диктатуре, но и из присущих обоим свойств характера, которые и сглаживали все противоречия: оба они были люди дела, хорошие организаторы. Таких фигур у тогдашних эсеров было крайне мало.

Между тем колчаковский режим трещал по швам, Белая армия терпела одно поражение за другим, и позиция «официальных» сибирских эсеров начала меняться. В поддержку «пермской» программы высказалось, хотя и с оговорками, нелегально проходившее в Иркутске 11-24 октября 1919 г. совещание части земств Сибири, в котором участвовал Колосов и выступал со своей декларацией Михайлов¹²⁰¹.

И ближе к концу этого совещания, 22 октября, сибирская организация ПСР провела в том же Иркутске свою конференцию, где наконец приняла решение о безотлагательном начале вооруженной борьбы против колчаковской власти, ее быстрейшем свержении, последующем мирном договоре с советской Россией, созыве Сибирского Земского собора и т. п. установках, разработанных калашниковцами еще в конце мая 1919 г. в Перми.

Частично сменилось руководство крайкома, во главе которого стали Ф. Ф. Федорович и Л. Я. Герштейн (оба впоследствии будут подсудимыми на процессе эсеров летом 1922 г.).

Кроме того, Военно-социалистический союз защиты народовластия тоже получил новых руководителей — Калашникова и капитана В. В. Соколова¹²⁰². Таким образом, Калашников к началу ноября 1919 г. добился стопроцентного успеха в реализации первой из поставленных им задач: эсеры — причем как «официальные», так и оппозиционные — предоставили ему карт-бланш и свои силы для подготовки переворота.

Позиция земцев

Вернемся к Иркутскому земскому совещанию 11-24 октября 1919 г. Оно планировалось как общесибирский земский форум, но далеко не все земства прислали на него своих делегатов. Были представители от шестнадцати земств — губернских, областных и уездных, в частности от Иркутской, Алтайской, Енисейской и Томской губерний, Благовещенска, Владивостока, Новониколаевска и Читы, а также приглашенные меньшевики и эсеры, включая Калашникова. Совещание сразу стало в резкую оппозицию колчаковскому режиму, характеризуя его как «диктатуру правобольшевистской атаманщины»¹²⁰³. Колосов, выступивший на совещании, заявил: «..Мы стоим перед надвигающимся стихийным переворотом», если не ввести его «с помощью организованных сил в определенное русло, то нас поглотит волна стихийного большевизма»¹²⁰⁴.

Единогласно признав необходимость немедленной смены власти¹²⁰⁵, земцы, однако, вначале критически отнеслись к предложениям Калашникова. Им не понравилась идея чисто военного заговора, да еще с участием иностранных войск¹²⁰⁶.

Но к концу совещания его участники заняли более радикальные позиции, приблизившись к «пермской» платформе калашниковцев — Сибирский Земский собор (на основе земств и городского самоуправления), ответственное перед ним Временное Сибирское правительство, мирные переговоры с РСФСР, созыв Сибирского Учредительного собрания. Все эти положения, как и вопрос об организации переворота, должен был доработать специальный орган, избранный на совещании, — Земское политическое бюро, куда вошли три эсера — Колосов, Ходукин и Б. А. Косминский¹²⁰⁷.

Земское бюро, уточняя программу земцев, в своей диспозиции уже просто копировало проект Калашникова. Яковлев пишет, что переворот планировалось совершить с помощью демократически настроенных армейских частей, а затем строились большие планы: «...Мы поставим Гайду во главе Сибирской армии и остановим ее под Мариинском, если будет сдан Омск. Мы выбросим большевиков из Сибири и остановимся на Урале, не желая воевать с советской Россией, мы создадим социалистическое правительство, которое немедленно приступит к созыву Земского собора»¹²⁰⁸.

Несколько позже, уже в первой декаде ноября, земско-эсеровские теоретики под влиянием быстро ухудшающейся ситуации на фронте придумали идею т. н. буферного государства¹²⁰⁹, в общих чертах тоже восходящую к «пермским» замыслам калашниковцев:

«Мы бессильны вести дальнейшую борьбу с большевиками; мы и не будем вести ее, ибо наш лозунг — долой Гражданскую войну. Но мы сохраняем нашу армию и требуем от Москвы признания самостоятельности государства-буфера с границами от Ачинска (города в Енисейской губернии. — Г. К.) до Владивостока...»

Язвительный и циничный Яковлев, знавший обо всех планах земцев, как-то спросил их: «Ну а если Москва не признает вашего буферного государства, <...> тогда что?»

Последовал невеселый ответ: «Совдеп до Тихого океана»¹²¹⁰.

Яковлев ехидно добавил: «А земство? А Земский собор».

Ему ответили так же, как и в первый раз: «Совдеп до Тихого океана»¹²¹¹.

Так оно и вышло — и, вероятно, по-другому выйти и не могло.

Позиция чехословацких легионеров

Итак, эсеры всех направлений, земцы и деятели городского самоуправления приняли платформу Калашникова. Следующий пункт повестки дня Калашникова — воинские части союзников, и прежде всего чехословацкая армия в России. Ее командующим был генерал-майор Я. Сыровы¹²¹², подчинявшийся в свою очередь Жанену. Впрочем, как заметил наблюдательный Буд-берг, чехи слушались Жанена, «только когда это им удобно»¹²¹³.

Генерал-лейтенант Д. В. Филатьев добавляет к этому, что они подчинялись Жанену постольку, «поскольку он был для них исправным интендантом»¹²¹⁴. Политическими руководителями чехов были их временные поверенные в России: с 17 января по 12 ноября 1919 г. — Б. Павлу, а с 12 ноября 1919 г. — В. Гирса¹²¹⁵.

С начала 1919 г. чехи — за исключением частей Гайды, перешедших на русскую службу, — почти не участвовали в боевых действиях. Но их роль в Сибири была очень важной: они занимались охраной Транссибирской железнодорожной магистрали, т. е. контролировали ключевую транспортную артерию. У них имелись свои воинские подразделения в крупных городах, в том числе в Иркутске, где к октябрю 1919 г. располагалась их штаб-квартира и целая дивизия¹²¹⁶ численностью — по разным данным — от четырех¹²¹⁴ до пяти¹²¹⁷ тысяч солдат. Без привлечения чешских войск на свою сторону или хотя бы их дружественного нейтралитета любые надежды на успешное восстание были абсолютно несбыточной мечтой.

С декабря 1918 г. до начала второй декады ноября 1919 г. чехословацкая армия проявляла полную лояльность к власти Верховного правителя. Дело доходило до того, что некоторые чешские части даже участвовали в жестоких карательных акциях против партизан и недовольного населения¹²¹⁸. Однако в настроении чехов в 1919 г. уже превалировало желание быстрее вернуться на родину. Ослабление колчаковского режима вызывало у них нервозность и объективно способствовало налаживанию контактов с оппозицией. Чехословацкие гарнизоны и эшелоны не хотели быть зажатыми между бунтующим тылом и продвигающейся на восток

Красной армией¹²¹⁹. Яковлев писал: «Чехам нужно было более податливое, более дружественное правительство, чем правительство адм[ирала] Колчака. Земское правительство было бы, в сущности, самым подходящим для чешских целей»¹²²⁰.

28 октября 1919 г. Иркутская городская дума демонстративно отвергла предложение одного из гласных устроить чествование годовщины образования Чехословацкой республики¹²²¹. Тогда же Иркутский комитет ПСР в одной из прокламацийи Центральное бюро Сибирского союза в обращении к чехам напомнили об участии их войск в репрессиях. При этом Сибирский союз призвал чешские силы помочь «русской демократии» в борьбе с Колчаком или по крайней мере не мешать будущему восстанию¹²²².

Всё это, казалось бы, выглядело слишком прямолинейно, негибко и должно было настроить чехословацкую армию против земско-эсеровских оппозиционеров. Но на самом деле такие шаги напротив, ускорили сближение чехов и будущих повстанцев: чехи испугались, что в случае падения колчаковской власти новый режим будет недружелюбно относиться к ним. В данном случае игра на обострение оказалась полностью оправданной.

Мельгунов с опорой на чешские источники сообщает, что вплоть до середины октября 1919 г. Павлу и уполномоченный чешских властей в Иркутске Й. Благож с большим скепсисом смотрели на намерения заговорщиков¹²²³. Благож даже заявил кому-то из эсеров, что «чехи не допустят формирования оппозиционного правительства и подавят в самом зародыше попытку восстания»¹²²⁴. Однако во второй половине октября ситуация изменилась. Эсеровские делегаты встретились с видным чешским политиком и ученым Ф. Крейчи, который, отражая мнение Бирсы, готовившегося сменить Павлу, заверил, что чешские вооруженные силы будут сочувствовать заговору, но при одном условии — если во главе его встанет владивостокская группа, т. е. гайдовцы.

Иркутские оппозиционеры, как уже говорилось, вначале не поддерживали гайдовцев (включая и Калашникова). И как раз чехи сделали всё, чтобы эти разногласия сгладились¹²²⁵. Произошло это, по-видимому, на т. н. Всесибирском совещании земств и городов, проходившем в Иркутске 12 ноября 1919 г. под охраной чешских солдат. Именно тогда и возник межпартийный социалистический альянс, получивший название Политического центра (Политцентра). Во главе его стал один из руководителей Всесибирского крайкома ПСР Федорович¹²²⁶.

О Политцентре, окончательно сформировавшемся к концу первой декады декабря 1919 г., мы будем писать чуть ниже, а пока продолжим рассказ о чехах.

13 ноября 1919 г. временные поверенные Чехословакии — как отставной Павлу, так и вновь назначенный Гирса — пошли на беспрецедентный шаг, вручив представителям союзных держав меморандум с резкой критикой колчаковского режима. В частности, там утверждалось:

«Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление...»

Концовка этого меморандума содержала уже неприкрытые угрозы в адрес правительства:

«...Мы, соблюдая полную лояльность, против своей воли становимся соучастниками преступлений. <...> Мы сами не видим иного выхода из этого положения, как лишь в немедленном возвращении домой из этой страны <...> и в том, чтобы до осуществления этого возвращения нам была предоставлена свобода к воспрепятствованию бесправия и преступлений, с какой бы стороны они ни исходили»¹²²⁷.

Меморандум означал моральную поддержку Политцентру, что 16 ноября открыто продемонстрировал Павлу, нанеся демонстративный визит Федоровичу¹²²⁸.

Разумеется, действия чешских поверенных прежде всего диктовались прагматическими, а не моральными соображениями. Пока власть Колчака была крепкой, они не склонны были ее порицать и смотрели сквозь пальцы на участие своих соотечественников в деяниях, от которых открещивались в меморандуме.

Жанен полностью соглашался с чешским меморандумом. В своем дневнике за период с мая по ноябрь 1919 г. он сам неоднократно критиковал колчаковскую администрацию за подавление прав личности, репрессии, убийства и прочие проявления насилия¹²²⁹. В записях Жанена от 8-12 ноября 1919 г. есть чрезвычайно резкие слова: «...Чувствую угрызения совести за то, что даже косвенно поддерживал это правительство. Я видел его ошибки и преступления <...> и, тем не менее, избегал мысли о его свержении, а это можно было бы сделать»¹²³⁰. По некоторым данным, именно Жанен санкционировал проведение совещания в Иркутске 12 ноября, на котором был создан Политцентр.

Колчак отреагировал на меморандум с опозданием — 25 ноября, т. е. уже после неудачного мятежа Гайды. Он телеграфировал, что не считает нужным давать какой-либо ответ по существу документа, который оценивает как политическое интриганство и шантаж. Адмирал также пытался связать меморандум «с попыткой большевистского восстания во Владивостоке» и расценил его как «стремление получить санкцию великих держав на вмешательство вооруженной силой в русские внутренние дела». Далее он заявлял: «...Малейшие шаги в этом смысле будут мною рассматриваться как враждебный акт, фактически оказывающий помощь большевикам, и я отвечу на него вооруженной силой и борьбой, не останавливаясь ни перед чем»¹²³¹.

Гирса отчасти отыграл назад, вручив 29 ноября в Иркутске заместителю председателя Совета министров С. Н. Третьякову специальную ноту. В ней говорилось, что: 1) меморандум неправильно толкуется; 2) Колчак в нем «совершенно не упоминается»; 3) действия правительства «ни одним словом не критикуются»; 4) борьбу с большевиками чехи продолжат и в дальнейшем¹²³². Этот текст несколько позже появился и в печати. Конфликт был внешне улажен, и Верховный правитель 30 ноября отозвал свою телеграмму с реакцией на чешский меморандум¹²³³, а чехословацкие представители даже получили от властей — ввиду финансовых затруднений — 15 миллионов рублей¹²³⁴.

Но со стороны чехов это примирение было неискренним и притворным. Еще 17 ноября Сыровы издал тайную и предельно красноречивую инструкцию для своей армии — применять оружие лишь в случае коммунистического выступления и «не препятствовать политическому перевороту, если он не имеет ничего общего с большевизмом»¹²³⁵. В реальности же чешские политики и военные не только «не препятствовали», а прямо обещали содействие Политцентру в подготовке восстания¹²³⁶. И оно оказывалось, вплоть до провоза нелегальной литературы в чехословацких поездах¹²³⁷.

Создание Политцентра

Политцентр возник 12 ноября 1919 г. в виде коалиции нескольких политических сил — Всесибирского крайкома ПСР, Бюро сибирских организаций РСДРП (т. е. меньшевиков), Земского политического бюро и ЦК Объединений трудового крестьянства Сибири (полуэфемерная эсеровская структура, о которой мало что известно). Конституирование нового блока продлилось еще почти месяц. Лишь 8 декабря был согласован и утвержден персональный состав Политцентра. Председателем его с самого создания стал Федорович, товарищами председателя — меньшевик И. И. Ахматов и эсер

Косминский, членами — эсеры Фельдман, Ходукин, А. А. Иваницкий-Василенко, В. М. Коногов и меньшевик Л. И. Гольдман. Сибирский союз эсеров, не войдя в Политцентр официально, согласился работать вместе с ним¹²³⁸.

10 декабря 1919 г. Политцентр выпустил свою программную декларацию. В ней резко критиковался колчаковский режим как торжество «военного насилия и безудержного террора, перед которым бледнеют кошмары последних десятилетий царизма»¹²³⁹. Политцентр от лица входящих в него группировок брал на себя инициативу в создании временной революционной власти, «стремящейся к прекращению Гражданской войны». При этом новая власть должна была быть местной, сибирской, не претендующей на всероссийское представительство (слово «буфер» в декларации не употреблялось).

В политической сфере задачами будущего правительства были: 1) прекращение войны с советской Россией; 2) борьба с внутренней реакцией — «атаманщиной»; 3) установление договорных отношений с другими государствами; 4) восстановление гражданских прав и свобод; 5) передача всех властных полномочий на местах земским управам и городским думам; 6) созыв временного законодательного органа — Сибирского народного собрания, составленного из представителей местного самоуправления, рабочих и крестьянских организаций; 7) созыв Учредительного собрания на «территории, представленной в Сибирском народном собрании»¹²⁴⁰.

В области экономики Политцентр планировал следующие мероприятия: 1) национализацию каменноугольной промышленности, средств транспорта и производства по обработке сырья, «предназначенного к вывозу в целях товарообмена»; 2) «не предрешающее общего разрешения земельного вопроса» регулирование аграрных отношений на основе принятого Всероссийским Учредительным собранием 5 января 1918 г. закона о земле

(т. е. эсеровской нормы о социализации земли); 3) передачу продовольственного дела «в руки кооперативных организаций и органов местного самоуправления под контролем государственной власти»; 4) государственный контроль над всеми отраслями промышленности «при участии органов местных самоуправлений» и с обеспечением представительства профсоюзов; 5) покровительственную политику по отношению к кооперации «и, в частности, к кооперативно-промышленному строительству»¹²⁴¹.

Политическая часть программы Политцентра фактически копировала «пермскую» платформу калашниковцев. Единственное серьезное отличие — это созыв Сибирского народного собрания не только из представителей земств и городских дум, но и от рабочих и крестьянских организаций, что было явным жестом в сторону идеи Советов в ее первоначальном, небольшевистском облике. Разумеется, исчезло и упоминание Гайды как будущего главнокомандующего вооруженными силами.

Что же касается экономических планов Политцентра, то они к калашниковцам никакого отношения не имели и были в отношении промышленности куда радикальнее, чем это предусматривалось программой ПСР 1906 г. Возможно, на их нацио-нализаторски-государственнический уклон повлияли события Гражданской войны и в особенности та поддержка, которую колчаковской диктатуре оказывали в большинстве своем торгово-промышленные круги.

Еще до окончательного формирования Политцентра и обнародования его декларации решался вопрос, кто заменит Гайду в качестве командующего военными силами заговорщиков. И этот самый важный для будущего восстания пост 4 декабря 1919 г. занял сам Калашников. Начальником штаба повстанцев стал капитан Соколов, а заместителем Калашникова — штабс-капитан Петров¹²⁴² (член Центрального бюро Сибирского союза). По образному выражению Мельгунова, Калашникову вручили «отточенный меч, который должен был разрубить гордиев узел»¹²⁴³.

Контакты с иркутскими большевиками

Политцентр также вступил в переговоры с иркутскими большевиками. Отношение к большевикам с момента их изгнания из Восточной Сибири в июле-августе 1918 г. существенно изменилось. Историк И. В. Берснева очень точно заметила: «Для обывателя угроза „красного большевизма“ являлась менее зримой, чем произвол „атаманщины“, военной и гражданской администрации, который в то время был синонимом „белого большевизма“»¹²⁴⁴. К тому же по Сибири распространялись слухи — в большинстве своем небезосновательные — о корректном поведении Красной армии в занятых районах и поддержании там строжайшего порядка¹²⁴⁵. Это сильно контрастировало с тем, как вели себя белые, особенно казачьи подразделения, обнаруживавшие, по словам Гинса, «чисто грабительские инстинкты»¹²⁴⁶.

В Восточной Сибири были чрезвычайно популярны антивоенные настроения, и народ жаждал скорейшего прекращения кровопролития. Острая ненависть сибирских умеренных социалистов к большевикам, характерная для периода с осени 1917 г. по осень 1918 г., во многом сошла на нет. Репрессивная политика колчаковского режима отодвинула былое коммунистическое насилие в область «преданий старины глубокой». А с территории, контролируемой советской Россией, поступало — при тогдашних средствах коммуникации — мало достоверных данных.

Эсеры и меньшевики Сибири убедили себя, что большевизм модифицировался, трансформировался в «государственно-созидательном» и относительно демократическом направлении'¹²⁴⁴. Правда, Берснева делает оговорку, что у многих умеренных социалистов оставались опасения насчет авторитарного характера РКП(б), ио эти «перегибы» казались им вполне преодолимыми в условиях правовых преобразований¹²⁴⁷.

У Калашникова тоже сохранялась настороженность относительно большевиков. Незадолго до начала Иркутского восстания он говорил чешскому журналисту Гербеку: «Самым большим моим несчастьем было бы то, что мне после переворота пришлось бы служить в Красной армии»¹²⁴⁸. В случае победы большевизма Калашников и его сотрудники из числа военных «решили уйти в деревню, в учителя, кооператоры и т. д.»¹²⁴⁹. Позднее жизнь быстро разрушила эти прекраснодушные планы.

Политцентровская точка зрения по большевистскому вопросу — даже с учетом опасений о «перегибах» — представляется нам невероятно наивной, говорящей об отсутствии настоящего понимания природы большевизма и, как следствие, об отсутствии стратегического мышления. Не только союз с коммунистами, но даже и простой их допуск в легальную политическую жизнь тогдашней России быстро приводил к тому, что они выжигали и уничтожали всё окружающее политическое пространство, включая и собственных союзников.

Проницательный, просчитывающий на несколько ходов вперед Будберг записал в своем дневнике 12 сентября 1919 г„ т. е. за два месяца до появления Политцентра: «Я не могу защищать Омскую власть; ее деятельность за 10 месяцев ее существования принесла только вред и разруху; но всякий насильственный переворот будет сейчас только на руку большевикам, ибо эсеровское правительство, попав ко власти при такой обстановке, не удержится и десяти недель и будет слопано большевиками без всякого труда»¹²⁵⁰. Так оно и случилось впоследствии, только потребовалось не десять недель, а меньше двух с половиной.

Иркутская большевистская организация к ноябрю 1919 г. была одной из самых мощных подпольных структур Сибири. Во главе ее стоял Иркутский губернский комитет, на базе которого еще в конце июня 1919 г. начал создаваться Сибирский областной комитет. Окончательно он оформился 13 ноября на съезде сибирских организаций РКП(б). Председателем нового комитета стал приехавший из Владивостока А. А. Ширямов. Помимо него видными фигурами среди местных коммунистов были И. В. Сурнов, К. И. Миронов и А. Я. Флюков.

Иркутскому, а позднее — Сибирскому комитету подчинялись в Иркутске районные комитеты и губернский военно-революционный штаб. Существовали также районные военные штабы, которые находились в одновременном подчинении районных комитетов и губернского штаба. Каждый из членов районного штаба поддерживал связь с низовыми ячейками.

Низовые ячейки представляли из себя пятки и десятки (т. е. группы из пяти или десяти человек), созданные почти на всех предприятиях Иркутска и в большинстве воинских частей. Коммунисты также имели свои законспирированные фракции во многих профсоюзах и фактически руководили двумя из них — железнодорожников и горняков. Рабочие в массе своей поддерживали большевиков и готовы были идти за ними — причем не в одном лишь Иркутске, но и на железнодорожных станциях и в других городах губернии, в частности — в шахтерском Черемхово, где с весны 1919 г. действовала отличный организатор А. В. Бердникова.

Само построение организации гарантировало от масштабных провалов. Члены губернского комитета и штаба, как правило, не располагали сведениями о составе районных комитетов и штабов. Их знал только один человек. В свою очередь, члены районных комитетов и штабов общались лишь с этим одним человеком и знали каждый только группу своих ячеек. При этом они не владели информацией о ячейках друг друга, и, кроме того, члены разных ячеек ничего не ведали друг о друге. Все работники при общении пользовались кличками и в большинстве случаев не имели представления, кто где живет и под какой фамилией. Поэтому даже очень серьезные аресты — до тридцати человек, — произведенные контрразведкой в августе-сентябре 1919 г., не привели к гибели или параличу подпольной структуры.

При губернском штабе было несколько отделов, в том числе и самый важный — по сбору оружия. Эта работа вообще велась всеми членами организации. Собирались данные, где есть оружие, сообщались в штаб, и оно либо покупалось, либо похищалось, либо захватывалось силой. К началу Иркутского восстания в распоряжении организации имелось большое количество разных боевых средств, патронов и даже три пулемета.

Вопрос с деньгами был решен своеобразно, чисто по-большевистски: комитет предложил местным кооперативам выдать ему «заем» — до восстановления советской власти — на указанную заранее сумму. При этом кооператоров предупредили, что в случае их нежелания помочь коммунисты не остановятся перед экспроприациями. Поражения колчаковских войск и продвижение Красной армии тоже оказали свое влияние, и большевики получили около одного миллиона рублей, что составляло шесть тысяч в золотом исчислении¹²⁵¹.

В разных частях Иркутской губернии действовали партизанские отряды, контролировавшие подчас не только деревни, но даже — с конца сентября 1919 г. — и целые города: Братск, Илимск. Наиболее крупными повстанческими подразделениями командовали Н. А. Каландаришвили, Д. Е. Зверев и Н. А. Бурлов. Зверев был убежденным коммунистом, Бурлов тоже склонялся к большевистской платформе. Каландаришвили считал себя анархистом, но первый руководимый им отряд, действовавший в августе-декабре 1918 г., был полностью разгромлен к началу 1919 г. Восстановить его удалось лишь к лету 1919 г. по инициативе и на средства Иркутского комитета РКП(б), который дал и людей для этой боевой структуры. Естественно, что после этого Каландаришвили стал союзником коммунистов.

Вообще особое внимание уделялось тому, чтобы партизаны выступали под советско-коммунистическими лозунгами и подчинялись губернскому военно-революционному штабу. Для этого в каждом отряде находился большевистский комиссар, ведший — как правило, не без успеха — активную политическую пропаганду. Так, попытки некоторых повстанцев из числа эсеров и анархистов направить движение по своему руслу, имевшие место в отряде Каландаришвили, получили жесткий отпор со стороны партизанской массы, бывшей под коммунистическим влиянием. Большевистский штаб также добывал для партизан медикаменты, одежду, продовольствие, лошадей, передавал им деньги и оружие, отправлял к ним солдат-дезертиров¹²⁵².

Из всего вышесказанного вытекают те прагматические причины, которые заставили Политцентр попытаться вступить в союз с большевиками: для победы над колчаковцами политцентровцам нужна была поддержка иркутских рабочих и содействие партизан, а и те и другие в абсолютном большинстве шли за коммунистами.

Первые контакты иркутских эсеров с большевиками состоялись в июле 1919 г. Обсуждалась координация отдельных участков работы — паспортных бюро, политического Красного Креста. Из воспоминаний Сурнова не совсем понятно, была ли тогда достигнута какая-либо договоренность по этим вопросам.

На совещании с политцентровцами, состоявшемся примерно 20 ноября, большевиков представляли три человека, одним из которых был Сурков. Спустя много лет он воспроизвел состоявшийся разговор. Эсеры заявили:

«Вам и нам ненавистны Колчак и колчаковщина. <...> Разрозненные действия дадут слишком много жертв; объединившись же, мы не только сохраним десятки, а может быть, сотни людей, но и сумеем быстрее покончить с колчаковщиной».

Большевики отвечали:

«Мы, коммунисты, признаем единственную форму власти — пролетарскую диктатуру, выраженную в форме Советов <...> За лозунгом „Долой Колчака“ мы выдвинем лозунг „Вся власть Советам“ и полагаем, что за ним пойдет рабоче-крестьянская масса <...> Вам придется иметь дело с коммунистами, которые не поведут массы к Учредительному собранию...»

Политцентровцы так объяснили свою позицию:

«Труден первый шаг — сшибить колчаковщину, а там уже легче будет сговориться о форме власти. <...> По нашему мнению, массы не на вашей стороне, а на нашей, и пойдут за нами...»

Тогда большевики спросили, какой вариант поведения выберут эсеры и меньшевики, если массы всё же пойдут за коммунистами: «...Добровольно подчинитесь ли вы требованиям масс или уйдете в стан противников наших, как это было в 1918 г., применяя в борьбе с нами саботаж и борьбу из-за угла?»

Политцентровцы ответили:

«Если <...> случится, что массы будут за вами, а не за нами, тогда силой объективных условий мы вынуждены будем подчиниться этим требованиям масс и работать рука об руку с вами, отказавшись совершенно от всякой борьбы, вооруженной и невооруженной. <...> Угар большевизма пройдет, и наступит благоприятное оздоровление для всех демократически настроенных элементов»'.

Тут мы позволим себе усомниться в абсолютной точности передачи Сурновым слов политцентровцев, поскольку эсеровские партийные установки 1919 г. предусматривали по меньшей мере мирное противостояние большевикам. Позиция отказа даже от невооруженной борьбы и готовность работать «рука об руку» с РКП(б), пока «угар не пройдет», выглядит уж совсем капитулянтской.

В конечном счете коммунисты выставили пять условий своего участия в совместном выступлении: 1) всё командование воинскими силами подчиняется им; 2) без их контроля ни одна часть и ни один эшелон не выходят из города; 3) без их согласия ни один поезд не отправляется на запад; 4) все усилия воинских частей направляются в тыл антисоветского фронта; 5) «каждой из сторон предоставляется свобода действий и выдвижения своих лозунгов без кровопролития и взаимной борьбы друг с другом»¹²⁵³.

Следующее совещание состоялось через неделю, и, как и следовало ожидать, политцентровцы напрочь отвергли второй и третий пункты большевистских предложений. Первый из них они скорректировали следующим образом: «Командование переходит в руки объединенного военного штаба, в распоряжение которого под наблюдением объединенного комитета и поступают все вооруженные силы». С четвертым пунктом политцентровцы согласились, а к пятому предложили добавить лозунг «Да здравствует

Учредительное собрание!». После этого коммунисты отказались от какого-либо союза с Политцентром.

Впрочем, в первых числах декабря была еще одна встреча эсеров и большевистского представителя — Сурнова. Политцентровцы сообщили ему, что восстание намечено на середину декабря, и опять позвали выступать совместно. Сурнов от имени Сибирского комитета подтвердил нежелание сотрудничать и ушел. Вслед за этим вплоть до самого восстания контактов у коммунистов и эсеров уже не было¹²⁵⁴.

Еще перед этим, в конце ноября, Сибирский комитет РКП(б) в своем письме к партийным организациям высказался против какого-либо союза с эсерами и меньшевиками: «Партия, которая [по]пы-талась бы при существовании успешной партизанской борьбы населения Сибири за советскую власть и приближающихся советских армий призвать идущие за ней массы к поддержке мелкобуржуазных лозунгов, — перестала бы существовать как партия пролетариата». Сибирский комитет рекомендовал связывать вооруженные выступления в городах с одновременными действиями Красной армии¹²⁵⁵.

Тем не менее, по свидетельству большевика П. Ф. Москалёва, в начале декабря состоялось объединенное заседание комитета и губернского штаба, где всё же обсуждался вопрос об отношении к будущему политцентровскому восстанию¹²⁵⁶. Далее источники расходятся между собой. Москалёв пишет, что было решено участвовать в восстании, не объединяясь с Политцентром. По словам Москалёва, диспозиция коммунистов сводилась к следующему:

«...Выступление должно быть одновременным, но наши части командованию эсеров не подчиняются. Наши части в первую очередь захватывают оружие, нужное нам для вооружения рабочих. При выступлении лозунг „Власть Советам“ мы не выдвигаем, дабы не столкнуться с чехами (вероятно, до большевиков через их агентов дошли сведения об инструкции Сыровы от 17 ноября 1919 г. — Г. К), но считаем ближайшей целью захват власти по мере вооружения рабочих и подтягивания партизанских отрядов»¹²⁵⁷.

Однако другой мемуарист — Сурнов — утверждает, что коммунисты «вели выжидательную политику»¹²⁵⁸ и лишь в ходе начавшихся восстаний, когда рабочие — сперва в Черемхово, а потом в Иркутске — уже были в них втянуты, решили поддержать мятеж¹²⁵⁹.

В пользу первой версии говорит сообщение А. И. Телегина — руководителя большевистской железнодорожной дружины в Глазково (предместье Иркутска на левом берегу Ангары, где находилась железнодорожная станция), — что 15 декабря ему передали указание от комитета готовиться к выступлению. Но окончательного приказа Телегин так и не получил¹²⁶⁰, поскольку из-за оттепели на реке начался ледоход, который 21 декабря снес единственный понтонный мост. При этом пароходное сообщение, как и железнодорожные пути, соединявшие две части города, контролировалось чехами.

Разумеется, спустя много лет Телегин мог что-то перепутать или комитетская директива могла быть уж слишком абстрактной. Но всё же, зная прагматичный и расчетливый характер большевиков, легче поверить в первый из возможных сценариев их планируемого поведения.

Попытки смены правительственного курса

Тем временем колчаковское правительство само предпринимало попытки смены курса. Они начались еще накануне тяжелейших поражений, которые нанесла белым Красная армия в первой половине ноября 1919 г., и продолжились после них. 14 ноября пала «белая» столица — Омск. Совет министров еще 10 ноября уехал в Иркутск, куда прибыл 18 ноября. Колчак покинул Омск 12 ноября¹²⁶¹ и, останавливаясь в разных местах и городах, кочевал в своем поезде вплоть до 27 декабря, когда по распоряжению Жалена его состав был задержан на станции г. Нижнеудинск, где оставался под охраной чехов до 9 января 1920 г.¹²⁶²

Еще с 20-х чисел ноября 1918 г. при Верховном правителе существовало Государственное экономическое совещание. Вплоть до июня 1919 г. оно состояло из бюрократии и узкого круга людей из т. н. «торгово-промышленного класса» и давало заключения по законопроектам хозяйственного характера, подготовленным различными ведомствами. С июня 1919 г. совещание стало консультативным органом, отражавшим мнение широкой общественности по экономическим вопросам. Его численность достигла 74 человек. Среди них были представители земств, городских дум, казачества, профсоюзов, ученые, преподаватели учебных заведений¹²⁶³. Председателем совещания с 9 апреля был Гинс, занявший также с 16 августа 1919 г. пост главноуправляющего делами Верховного правителя и Совета министров¹²⁶⁴.

Колчак еще летом 1919 г. обещал членам совещания преобразовать его в законосовещательный орган. 16 сентября он издал грамоту, где объявил, что таким учреждением будет Государственное земское совещание¹²⁶⁵. Незадолго до падения Омска — 5 ноября — адмирал подписал положение о нем. Его члены должны адмирала Колчака. Кн. 2. С. 349; Зырянов П. Н. Адмирал Колчак, верховный правитель России. С. 532-533. были избираться от сельского и городского населения, земских и городских организаций, казачьих войск, высших учебных заведений, кооперации, торгово-промышленных структур, профсоюзов, религиозных общин. При этом часть членов — но не больше одной трети от выборных «совещателей» — назначалась Верховным правителем. Однако всё это ввиду военных неудач так и осталось нереализованным.

Более радикальные идеи демократизации власти появились у ее носителей вслед за переездом кабинета в Иркутск. Будучи приглашенным на его заседание, Яковлев 19 ноября 1919 г. заявил, что для успокоения общества необходимо: 1) отречение Колчака от звания Верховного правителя; 2) смена всего правительства и высшего военного командования; 3) переход от военного к гражданскому правлению; 4) созыв Сибирского Земского собора. Выступление этой «хитрой лисы» было отнюдь не спонтанным актом политического мужества, а продуманным ходом. Почти всё сказанное Яковлевым нашло понимание у некоторых членов Совета министров, в том числе у председателя Вологодского и министра внутренних дел Виктора Пепеляева.

Пепеляев — один из инициаторов переворота 18 ноября 1918 г. и творцов военной диктатуры — с декабря 1918 г. работал в системе МВД, а с апреля 1919 г. руководил этим министерством. Имел репутацию одного из столпов режима, души «омской» власти, приверженца самой жесткой, «реакционной» линии, предельно

191-192; Журавлёв В. В. Идея народного представительства в период колчаковской диктатуры. С. 151-152. чуждого каким-либо компромиссам с демократами и социалистами¹²⁶⁶. Его младший брат Анатолий — генерал-лейтенант, долго служивший в Сибирской армии Гайды, с июля 1919 г. командовал новой — 1-й Сибирской армией¹²⁶⁷. Он был чрезвычайно популярной и уважаемой фигурой в войсках и, в отличие от старшего брата, считался левым и даже близким к ПСР¹²⁶⁸.

В октябре-ноябре 1919 г. Виктор Пепеляев неожиданно и — по свидетельству таких хорошо знавших его людей, как Гинс, Устрялов и левый кадет Л. А. Кроль (родственник эсера М. А. Кроля), — абсолютно искренне меняет свою политическую ориентацию. Он становится поборником демократизации власти, созыва Земского собора, коалиции с умеренными социалистами и даже будущего отъезда Колчака из Сибири¹²⁶⁹. Еще в Омске адмирал — видимо, не знавший тогда о «левом повороте» своего министра, — намечает Пепеляева на место Вологодского¹²⁷⁰.

В Иркутске с инициативой замены Вологодского на Пепе ляева выступил Гинс, направив соответствующую телеграмму Верховному правителю. После этого и сам премьер-министр отправил Колчаку телеграфное послание о готовности уйти в отставку¹²⁷¹. В разговоре по прямому проводу 21 ноября Вологодский осмелился сказать адмиралу «правду-матку»:

«Все слои населения до самых умеренных возмущены произволом, царящим во всех областях жизни, и бессилием правительства положить конец своеволию отдельных военных начальников. Все указывают на полную расходимость слов с делом. <...> Недопустимый по форме, чехословацкий ультиматум справедлив по существу, ибо рисует действительное положение страны»¹²⁷².

Выход Вологодский видел в устранении влияния военных на гражданское управление и в изменении состава правительства путем устранения непопулярных лиц и привлечения в кабинет влиятельных общественных деятелей¹²⁷³.

В ожидании своего назначения премьер-министром Пепеляев наметил программу — несколько более умеренную, чем в частных разговорах. Ее он изложил и во время разговора — тоже по прямому проводу — с Колчаком. Среди ее пунктов были: 1) сближение с оппозицией и представителями общественности; 2) расширение прав Государственного земского совещания вплоть до превращения его в законодательное учреждение; 3) отказ от военной системы управления страной; 4) поворот на стезю законности и борьбы с произволом и беззаконием на местах, кем бы они ни чинились; 5) сближение с чехословаками; 6) наказание тех министров, которые в течение года определяли всю внутреннюю и внешнюю политику, приведшую страну к краху. В качестве кары для нерадивых членов правительства рассматривалось три варианта: суд; работа на низших ступенях государственной службы; поступление в действующую армию¹²⁷⁴.

Возникал, правда, вопрос об одном из наиболее ключевых министров прежнего кабинета, во многом определявшем его неудачную внутреннюю политику, — самом Пепеляеве. Но до такой глубокой самокритики кандидат в премьеры подняться не смог.

Еще один пункт платформы Пепеляева проводил резкую грань между ним и земско-социалистической оппозицией: он считал обязательным продолжение борьбы с большевизмом, отметая всё, что идет с ним на соглашение¹²⁷⁵. И эта установка чуть позже стала одной из причин того, что никакого консенсуса с оппозиционерами у него не получилось.

23 ноября 1919 г. адмирал назначил Пепеляева председателем Совета министров¹²⁷⁶. Новый премьер, встретившись на квартире Яковлева с Колосовым и Ходукиным, предложил им войти в правительственный кабинет.

Ход дальнейших событий известен в двух версиях. Первая из них принадлежит Яковлеву. Согласно ей, Колосов и Ходукин взяли паузу на обдумывание. На следующий день состоялась большая встреча Пепеляева с представителями всех социалистических и общественных организаций — эсерами, меньшевиками, земцами, деятелями городского самоуправления, кооператорами, делегатами от профсоюзов. Глава правительства изложил им свою программу — причем в куда более радикальной форме, чем она декларировалась официально, — и подверг критике идеи формирующегося Политцентра. В частности, Пепеляев сказал:

«Я не могу принять лозунг <...> долой Гражданскую войну, ибо это значит мир с большевиками, а я формирую правительство борьбы с ними; я не могу согласиться на отречение адмирала Колчака от звания Верховного правителя, ибо нам, хотя бы для иностранцев, нужен символ государственного единства России, и адмирал есть тот символ, носитель этой власти. Я могу рекомендовать ему уехать на юг, к Деникину, если его имя стало так одиозно, но и только»¹²⁷⁷.

Далее премьер добавил:

«...Я готов в состав правительства ввести лиц, которые вы мне укажете. Я добьюсь признания законодательных прав Земского совещания и превращения его в Земский собор. <...> Иду вам навстречу с открытой душой и прошу вашей помощи в трудной работе».

Начался обмен мнениями, но оппозицией уже было заранее принято определенное решение, и его озвучил Колосов, провозгласив:

«Для того чтобы общество поверило новому правительству, <...> нужно устранить всех виновных в создании диктатуры и ее ужасов, и прежде всего одного человека».

Пепеляев простодушно спросил: «Кого же именно?»

Колосов ответил: «Вас, Виктор Николаевич».

Соглашение сорвалось¹²⁷⁸.

Другая версия принадлежит Ходукину, и она отличается от первой не по сути, а в деталях. Согласно ей, Колосов и Ходукин еще во время первой аудиенции заявили Пепеляеву: «Для нас ваша программа неприемлема, мы идем своей дорогой и не остановимся ни перед чем — даже перед вооруженным восстанием. В намеченном вами кабинете особенно для нас неприемлема фигура б[ывшего] министра внутренних дел Пепеляева, а теперешнего премьера — тем более». Пепеляев на это ответил: «Вы более чем откровенны». Вторая встреча, по свидетельству Ходукина, происходила скорее по инерции и, разумеется, не дала никаких результатов¹²⁷⁹.

Насчет фразы о вооруженном восстании мы сомневаемся — уж больно смелым изображает себя Ходукин, но в целом не так важно, когда и в каких выражениях была высказана позиция будущего Политцентра. В связи с этим возникает только один вопрос: если бы на месте Пепеляева оказался другой человек, не имевший столь одиозной в прошлом репутации, то возможен ли был бы компромисс?

Думается, что нет, и прошлое Пепеляева было лишь предлогом для отказа от сотрудничества.

Гинс пишет, что Ходукин открыто говорил, что «омское правительство теперь не имеет ни морального, ни юридического права собирать даже Земский собор»¹²⁸⁰. Резолюция с формулировками, близкими к будущей декларации Политцентра, была принята на заседании Иркутской городской Думы 26 ноября 1919 г. В общем, эсеро-меньшевистско-земскую оппозицию могло устроить только одно: ликвидация — мирным или вооруженным путем — колчаковской власти и передача всех управленческих прерогатив в руки политцентровцев¹²⁸¹.

Попытка договориться и предотвратить надвигающуюся катастрофу была упущена, и прежде всего из-за упрямства, самонадеянности и недальновидности людей Политцентра. Но, с другой стороны, слишком большая пропасть, начиная еще с омских убийств в ночь с 22 на 23 декабря 1918 г., отделяла эсеров и демократов от колчаковского истеблишмента, и преодолеть всё это было бы крайне тяжело даже для куда более гибких людей, чем Колосов и Ходукин.

Сформировав правительство, премьер оставил вместо себя в Иркутске своего заместителя С. Н. Третьякова и вечером 30 ноября 1919 г. уехал для утверждения своей программы к Колчаку¹²⁸². По дороге Виктор Пепеляев встретился со своим братом-генералом, и к Верховному правителю они приехали вместе. 7-8 декабря на станции Тайга Томской губернии братья Пепеляевы два дня пытались убедить адмирала созвать Земский собор, но тот лишь уклончиво соглашался обсудить этот вопрос по приезде в Иркутск¹²⁸³. Уже по отъезде Колчака они ранним утром 9 декабря отправили Верховному правителю телеграмму полуультимативного характера:

«Умоляем Вас в последний раз об издании акта о созыве Сибирского Земского собора, в лице которого сам народ возьмет в свои руки устройство Сибири <...> Мы ждем согласия до 24 часов девятого декабря. <...> Время не ждет, и мы говорим Вам теперь, что во имя родины мы решимся на всё. Нас рассудит Бог и народ»¹²⁸⁴.

Однако через три дня, оставаясь при своем мнении о Земском соборе, премьер заверил адмирала, что «ни теперь, ни товарища иркутского городского головы меньшевика А. Я. Гончарова перед ЧСК от 4 марта 1920 г.); Иркутская летопись 1661-1940 гг. С. 384; Берснева И. В. Иркутское восстание конца 1919 — начала 1920 гг. когда-либо» впредь ничего не предпримет «против носителя верховной власти»¹²⁸⁵. В тот же день между Колчаком и более осторожным, чем его шеф, Третьяковым состоялся разговор по прямому проводу, где собеседники сошлись на том, что речь должна идти не прямо о Земском соборе, а о реформировании Государственного земского совещания с целью придать ему законодательные функции¹²⁸⁶.

Сам Пепеляев, не умевший, по выражению Гипса, «долго гореть ровным пламенем», вскоре нагнал поезд Колчака¹²⁸⁷ и дальше уже не расставался с ним вплоть до их совместного ареста на станции Иркутск 15 января 1920 г. Политически новый премьер как-то сник и перестал играть роль катализатора радикальных перемен. Да и ситуация уже шла к скорому восстанию, и Пепеляев не мог ничего изменить.

Что же касается платформы Пепеляева, то она — с опозданием более чем на полгода — вобрала в себя все те реформы, которые предлагал Калашников в своей записке для Колчака в первой декаде мая 1919 г. Если бы предложения Калашникова воплощались в жизнь тогда же, то реакция демократических и социалистических кругов была бы совсем иной. И, конечно же, сам Калашников — хоть и прирожденный заговорщик, но при этом всё же человек здравомыслящий и напрочь лишенный, в отличие от большинства политцентровцев, какой-либо узости, — предпочел бы участвовать в мирных преобразованиях, а не готовить восстание с далеко не ясным результатом и неизбежными жертвами.

Контакты с партизанами и военными

С привлечением на свою сторону партизан Иркутской губернии у Калашникова и Политцентра ничего не вышло. Как уже писалось выше, все крестьянские повстанцы к осени 1919 г. полностью контролировались Иркутским (позже — Сибирским) комитетом РКП(б) и подчиненным ему губернским военно-революционным штабом. Когда Калашников приехал в Иркутск к концу сентября 1919 г., изменить что-либо было поздно. Иркутские эсеры упустили тот момент, когда они могли наладить сотрудничество с партизанами.

Краковецкий в своих показаниях в ГПУ по делу ПСР от 8 апреля 1922 г. сообщает такой факт: в 1919 г. (надо полагать, весной или в начале лета, когда большевики еще не взяли повстанческое движение под свой контроль) в Иркутск к членам Всесибирского комитета ПСР прибыла делегация от партизан с просьбой дать им организаторов. Всесибирскому крайкому пришлось отказать повстанцам, поскольку подходящих людей у эсеров не нашлось¹²⁸⁸.

Конечно, если бы Калашников и члены его офицерской организации не сидели в то время в штабе Гайды, изолировавшись от ПСР, они дали бы партизанам настоящих военачальников. Но без калашниковцев это оказалось невозможно. А Сибирский союз эсеров, где одним из членов Центрального бюро был штабс-капитан Петров, сформировался только в середине лета 1919 г. По всей видимости, к этой структуре партизанские представители уже не обращались, получив всё им необходимое от большевиков.

Да и с трудом можно себе представить, чтобы легальная в Иркутске ПСР, контролирующая земство и органы городского самоуправления, могла одновременно руководить крестьянскими повстанцами. Заседать в Думе и управе и воевать с оружием в руках — слишком разные профессии. Правда, с конца 1905 по июнь 1907 г. в ПСР синхронно существовали и легальное (или полулегальное) крыло, и вооруженные отряды (БО, ЛБО, ЦБО, военная организация). Однако в те годы сама партия была совсем другой, и таких деятелей, как Калашников, Михайлов, Файнберг — способных по-настоящему работать и всерьез рисковать, — в ее рядах имелось гораздо больше, чем в 1919 г.

Применительно к расквартированным в Иркутске частям колчаковской армии Калашников и люди Политцентра действовали куда успешнее. У Калашникова еще со времен руководства военной антибольшевистской организацией (в первой половине 1918 г.) осталось множество связей среди иркутского офицерства.

А пребывание в ближайшем окружении Гришина-Алмазова и Гайды добавило ему массу новых знакомств и полезных контактов.

Офицеры иркутского гарнизона в большинстве своем были настроены либо проэсеровски, либо нейтрально¹²⁸⁹. Однако Политцентру надо было увлечь за собой не только офицеров, но и солдат. И энергичная пропагандистская работа Калашникова и его товарищей (среди которых наверняка, хотя у нас нет точных данных, первое место занимал Павел Михайлов) быстро дала хорошие результаты. За Калашниковым шел весь 53-й Сибирский стрелковый полк (44 офицера и 1100 солдат), находившийся в Глазково. Предполагалось участие в восстании и Иркутской местной бригады (36 офицеров и 1325 солдат), располагавшейся рядом с Глазково — в Военном городке и на станциях Иннокентьевская и Батарейная. Такой расклад позволял быстро захватить железнодорожный вокзал и богатейшие военные склады на Батарейной.

В самом городе Калашников рассчитывал прежде всего на подчиненный лично Яковлеву Отряд милиции особого назначения (в дальнейшем — Отряд особого назначения) во главе с капитаном Ф. С. Решетиным, которого знал еще по антибольшевистской военной организации в 1918 г., и на одну из рот 2-го батальона Учебно-инструкторской школы. Всё это вместе давало, как выяснилось уже в ходе выступления, еще 800 человек. Лидер повстанцев также надеялся на присоединение к нему милицейских частей и конной сотни 4-й Сибирской стрелковой бригады¹²⁹⁰.

Позиция самого Яковлева, как и почти всегда, была двусмысленной. В своих показаниях в ОГПУ 1 октября 1924 г. он объяснял, что не верил в «буферное» государство эсеров и их «способности в делах управления». Поэтому заявил политцентровцам и близким сотрудникам, что помогать заговорщикам будет, но сам активного участия в восстании не примет¹²⁹¹. Накануне политцентровского выступления Яковлев имел контакты и с большевиками в лице Ширямова и высказался ему об эсерах желчно и ярко — прямо-таки в духе Будберга: «Эсеры неспособны ни к какой власти. Они могут служить дверью или для Колчака, или для большевиков». Естественно, что ждать серьезной поддержки от Яковлева повстанцам было нечего, но и яростного противодействия он тоже оказывать не собирался.

У заговорщиков имелись свои агенты среди офицеров и солдат колчаковских войск¹²⁹². Важнейшим из них был полковник А. Д. Сыромятников. Будучи одной из ключевых фигур в осуществлении переворота 18 ноября 1918 г.¹²⁹³, он потом долгое время был правой рукой Розанова, занимая при нем пост начальника штаба сперва в Енисейской губернии, а затем в Приамурском военном округе¹²⁹⁴. Заподозренный в сношениях с Гайдой, Сыромятников был отправлен в отставку 19 ноября 1919 г. — на следующий день после подавления гайдовского мятежа¹²⁹⁵. Приехав в Иркутск примерно 12-13 декабря 1919 г., он связался с Калашниковым, помогал ему вести сношения с чехами и предоставлял исключительно ценную военную информацию как накануне, так и в ходе выступления¹²⁹⁶.

Восстание, первоначально намеченное на середину декабря, отложили иа последнюю декаду месяца с целью его более тщательной подготовки. По сценарию Политцентра начать мятеж планировалось в Черемхово — угольном центре Иркутской губернии, находящемся в 128 км от Иркутска. Это нужно было для того, чтобы лишить правительство военной помощи с запада, а также прекратить подачу топлива в большие города и на железную дорогу¹²⁹⁷.

17 ноября 1919 г. в Черемхово прибыл И. С. Алко — представитель Военно-социалистического союза защиты народовластия, возглавляемого Калашниковым и Соколовым. Алко поставил перед собой следующие задачи: 1) сформировать актив, который бы руководил будущим движением; 2) создать прочную организацию среди черемховского гарнизона; 3) образовать крестьянские дружины как для выступления на местах, так и для помощи в нужный момент черемховским повстанцам; 4) организовать политцентровские рабочие дружины среди шахтеров.

Со всеми задачами, кроме последней, Алко успешно справился. В качестве актива стало работать черемховское политическое бюро, образованное из местных учителей и земских работников. К военной организации примкнуло абсолютное большинство офицеров и солдат, т. е. почти весь гарнизон. В селах при посредничестве земства и учительского союза возникли готовые к действию боевые отряды¹²⁹⁸. Во всей этой подготовительной работе участвовал и сам Калашников, приезжавший на какое-то время в Черемхово¹²⁹⁹.

А вот с рабочими почти ничего не удалось, хотя в попытке привлечь их к Политцентру участвовал такой исключительно самоотверженный работник, как Файнберг¹²⁹⁷. Лишь небольшая группа лично известных эсерам углекопов шла за ними¹³⁰⁰. А остальные ориентировались на большевиков, которых в Черемхово представляла уже упоминавшаяся Бердникова¹³⁰¹.

Подведем итоги. Калашников и его единомышленники за период с конца сентября по начало 20-х чисел декабря 1919 г. провели в Иркутске и отдельных местах Иркутской губернии огромную работу по подготовке восстания. Они сумели привлечь на свою сторону земцев, деятелей городского самоуправления, эсеров различного толка, меньшевиков, чешских политиков и военных, командование союзников и значительную часть офицерства и солдат. Несмотря на эти достижения, восстание всё равно оставалось делом очень сложным и не гарантирующим полного успеха. Но отступать было уже поздно.

4.8. Во время Иркутского восстания

Выступление в Черемхово

Поздним вечером 20 декабря 1919 г. заговорщики в Черемхово получили от Политцентра телеграмму с приказом начать выступление. И в течение ночи и раннего утра 21 декабря силами гарнизона — т. е. охранного батальона — переворот был совершен. Управляющий Черемховским уездом П. Г. Волохов и некоторые старшие офицеры были арестованы. Во главе уезда встал Алко как уполномоченный Политцентра. Погибло всего два человека — руководитель местной контрразведки, оказавший сопротивление при задержании, и начальник милиции, пытавшийся бежать и убитый рабочим, участвовавшим в мятеже.

22 декабря в Черемхово вошли заранее сформированные боевые дружины из соседних сел, сменив уставший батальон. Более того, на запад и восток от Черемхово по линии железной дороги отправились делегации вместе с небольшими вооруженными отрядами повстанцев, которые убедили перейти на их сторону воинские части, охранявшие пути. Влияние Политцентра распространилось на запад до станции Тулун (390 км от Иркутска), а на восток — до станции Половина (104 км от Иркутска). В волостях, примыкающих к Черемхово, создавались комитеты общественного спасения и начиналась подготовка к выборам в Сибирское народное собрание.

Располагавшийся в Черемхово чешский гарнизон, как и предполагалось, предпочел ни во что не вмешиваться, объявив о нейтралитете. Восставшие контролировали движение поездов в Черемховском уезде. Многие эшелоны, возвращающиеся с фронта, принудительно останавливались, и находившиеся там военные либо соглашались подчиниться Политцентру, либо разоружались. Пропускались лишь те составы, задержать и разоружить которые у новых властей не хватало сил. Подача угля в Иркутск была прекращена¹³⁰² — возможно, с целью давления на правительство.

Иркутский гарнизон, как признавался в своей телеграмме Колчаку 23 декабря военный министр М. В. Ханжин, не в состоянии был выдвинуть в Черемхово «достаточный отряд» «для восстановления порядка»¹³⁰³. Более того, Яковлев с согласия управляющего министерством внутренних дел А. А. Червен-Водали даже послал в Черемхово делегацию для переговоров из восьми человек, куда в числе прочих входил и Павел Михайлов. Хотя никаких результатов эта поездка не принесла, попыток задавить черемховских повстанцев тоже не предпринималось¹³⁰⁴.

Казалось бы, в Черемхово для Политцентра всё складывалось как нельзя лучше, но это была лишь видимость. В действительности же положение Алко и его соратников стремительно ухудшалось, но опасность надвигалась не со стороны колчаковцев, а от коммунистов и идущих за ними шахтеров.

Еще 21 декабря эсеры на собрании углекопов зачитали воззвание о целях восстания. Рабочие были недовольны, заявив, что если делать переворот, то только большевистский. Случившееся же они назвали «недоворотом». Всё это грозило коммунистическим выступлением и возможным нарушением чешского нейтралитета.

Черемховский комитет РКП(б) под руководством Бердниковой в тот же день решил: 1) не вступать ни в какие соглашения с представителями Политцентра; 2) послать агитаторов в охранный батальон, чтобы распропагандировать солдат и лишить эсеров их главной опоры; 3) отправить делегатов в Иркутск, чтобы посоветоваться с Сибирским комитетом РКП(б) о дальнейшей тактике¹³⁰⁵.

Сибирский комитет дал черемховским посланцам наказ «организовать захват складов оружия, вооружить всех рабочих копей с укомплектованием их в рабоче-крестьянские дружины и быть наготове к выступлению против всех врагов по первому призыву <...> партийного комитета»¹³⁰⁶.

Солдаты охранного батальона легко поддавались большевистской пропаганде. Кроме того, коммунистам чрезвычайно помогло неожиданное обстоятельство. Из Красноярска в Читу следовал состав с 263 арестованными большевиками. Его называли «поездом смерти», поскольку в «царстве» атамана Семёнова заключенных вряд ли могла ожидать какая-либо иная участь. Узнав об этом, черемховские коммунисты 23 декабря на станции Забитуй остановили эшелон и освободили всех узников. Прибыв в Черемхово, эти люди существенно усилили местную организацию РКП(б) и составили костяк созданных большевиками дружин и их штаба. К началу января 1920 г. черемховские большевики уже во многом были хозяевами города¹³⁰⁷.

Вероятно, не без давления коммунистов Алко 3 января передал власть Черемховскому уездному революционному комитету, куда на условиях паритетного представительства вошли делегаты от земства, городского самоуправления, кооперативов, военной организации, союзов учителей, потребителей и медицинских работников, эсеров, меньшевиков и, естественно, большевиков¹³⁰⁸. Ну а несколько позже (по-видимому, к началу третьей декады января) местный комитет РКП(б), создав уездный Совет рабочих и солдатских депутатов, целиком взял бразды правления в свои руки¹³⁰⁹.

Всё произошло почти так же быстро, как впоследствии в Иркутске. Эсеры — в полном соответствии с высказыванием Яковлева — опять явились лишь «дверью» для других властителей.

Выдвижение Семёнова. Иркутские аресты

19 декабря 1919 г. Третьяков, руководивший правительством вместо отсутствовавшего Пепеляева, выехал из Иркутска в Читу к Семёнову для решения ряда хозяйственных вопросов. Исполнять обязанности премьера остался левый кадет Червен-Водали, который не был даже полноценным министром, управляя МВД на правах товарища (т. е. заместителя) главы ведомства, поскольку этот пост сохранил за собой сам Пепеляев¹³¹⁰.

В Иркутске было крайне неспокойно, и все кругом знали о готовящемся восстании¹³¹¹. Колчак еще 19 декабря склонялся к решению подчинить Иркутский военный округ Семёнову¹³¹². К этому же 23 декабря призывал адмирала и Ханжин, утверждая, что только «немедленная присылка войск Забайкалья» может спасти положение¹³¹³. 24 декабря Верховный правитель назначил Семёнова главнокомандующим войсками Забайкальского, Иркутского и Приамурского военных округов, присвоив ему чип генерал-лейтенанта¹³¹⁴.

В тот же день прежний командующий Иркутским военным округом Артемьев ввел в Иркутске и его предместьях осадное положение, поручив осуществление всех военных мероприятий начальнику иркутского гарнизона генерал-майору Е. Г. Сычёву — приверженцу жесткой линии, нацеленному на беспощадное подавление ожидавшегося мятежа¹³¹⁵.

Назначение Семёнова влекло за собой неоднозначные последствия для самой власти. С одной стороны, оно выглядит логичным, учитывая, что, по меткому выражению Устрялова, «реальные силы правительства в Иркутске были чрезвычайно жидки»¹³¹⁶ и действительно лишь приход семёновцев мог по-настоящему изменить ситуацию.

А с другой стороны, выдвижение Семёнова усугубляло многие проблемы слабеющего режима. Атаман находился в плохих отношениях с чехословацкой армией и даже угрожал прервать ее эвакуацию через Забайкалье. Для социалистов и демократов Семёнов всегда был заклятым врагом. В результате власть очутилась в еще большей изоляции не только от Политцентра, но и от чехов. Кроме того, общеизвестная близость Семёнова с японцами позволяла политцентровцам задействовать в своей пропаганде патриотические чувства. Даже у многих сторонников правительства атаман не вызывал никакой симпатии¹³¹⁷.

С восстанием стоило поспешить, ибо чехи при всей своей нелюбви к Семёнову и симпатиях к Политцентру не стали бы всё же воевать с семёновцами, которых могли сопровождать и японские части. В Глазково у Калашникова всё обстояло благополучно, а вот в самом городе готовность к немедленному выступлению вызывала сомнения. К тому же начальник штаба Калашникова Соколов был слишком осторожным человеком. По его настоянию мятеж в Иркутске перенесли с намеченного 25 декабря на день позже¹³¹⁸.

Действия Соколова едва не погубили все планы повстанцев. Дело в том, что командование и штаб боевых сил тесно сотрудничали с Сибирским союзом эсеров, а в эту структуру в конце ноября внедрился агент местной контрразведки поручик Курдяев. Более того, он вошел в доверие к штабс-капитану Петрову — члену Центрального бюро союза и заместителю Калашникова. Получив от Курдяева информацию о предстоящей сходке в одном из домов, полиция поздним вечером 24 декабря задержала 12 человек. Среди них оказался весь состав Центрального бюро — Павел Михайлов, Марков и Петров.

Во время допроса 25 декабря один из арестованных — прапорщик П. С. Окладников (отец известного историка и археолога

А. П. Окладникова) — дал откровенные показания, сообщив адрес квартиры, где размещался штаб заговорщиков. Туда немедленно пришли контрразведчики. Ими было арестовано еще 24 человека, в том числе и сам Соколов (живший под фамилией Максимов). Пятеро из арестованных были случайными людьми, и их вскоре отпустили. Таким образом, всего был задержан 31 человек¹³¹⁹.

По всему предстоящему и уже начинавшемуся восстанию был нанесен огромный удар. Из всего командования боевых сил Политцентра уцелел один лишь Калашников, днем 24 декабря уехавший в Глазково. Он не только лишился своего штаба, но и, что было еще чувствительнее, потерял самого деятельного, ценного и харизматичного соратника — Михайлова¹³²⁰. Замены этой фигуре по деловым и организаторским качествам среди сибирских эсеров быть не могло. А если бы еще и Калашникова арестовали 24 декабря, то Иркутское восстание вообще не началось бы.

Начальник контрразведки при штабе Иркутского военного округа штабс-капитан Д. П. Черепанов предложил властям считать всех вышеназванных арестантов заложниками. Червен-Бодали, по словам Черепанова, не возражал против этой идеи¹³²¹. 25 или 26 декабря представители Политцентра через посредничество чехов неофициально встречались с Артемьевым, прося выпустить узников. Тот в ответ потребовал гарантии, что мятеж не перекинется на Иркутск (в Глазково он уже закончился победой). Политцентровцы вели честную игру и отказались это сделать¹³²².

Забегая немного вперед, скажем, что во время восстания Калашников и Политцентр не только не брали заложников, но и отпускали без всяких условий захваченных ими членов правительства¹³²³. В отличие от своих противников, повстанцы не хотели пользоваться методами политического шантажа.

Переворот в Глазково

24 декабря 1919 г. к 18 часам Калашников в сопровождении уполномоченных Политцентра эсера В. Н. Мерхалёва и председателя Иркутской городской Думы меньшевика М. М. Константинова прибыл в Глазково в расположение 53-го стрелкового полка. Разумеется, Калашников до этого бывал там не один раз, ибо после короткого митинга с его участием был смещен полковой командир, а полк перешел под командование самого Калашникова. Как и предполагалось, на его сторону также встала Иркутская местная бригада, через несколько часов взявшая под контроль места своей дислокации — Военный городок, станции Иннокентьевская и Батарейная, а также железнодорожный вокзал и огромные военные склады на Батарейной. Всего за Калашниковым шло 80 офицеров и 2425 солдат. Было объявлено о создании Народно-революционной армии (в дальнейшем — НРА). Калашников единодушно был избран ее главнокомандующим.

Естественно, само Глазково оказалось под властью восставших. Они переподчинили себе милицию, овладели телефонной станцией и телеграфом. Находившийся в предместье министр земледелия Н. И. Петров и ряд чинов военно-железнодорожной администрации были арестованы и отведены в казармы. С ними обращались внимательно и корректно. На следующий день всех их освободили. Ни одна капля крови в Глазково и его окрестностях не пролилась¹³²⁴. Отметим сразу, что такие — сказочно-гуманные и бескровные — перевороты случались тогда крайне редко, и в самом Иркутске всё пошло по совершенно иному — предельно кровавому — сценарию.

Коммунисты тоже не остались в стороне от происшедшего. Они провели экстренное совещание Глазковской организации РКП(б), решив собрать митинги, посвященные борьбе с колчаковщиной и вербовке рабочих в существовавшую еще с осени железнодорожную дружину, и потребовать от Калашникова довооружить эту дружину (у дружинников имелось оружие, но в недостаточном количестве). На митингах почти все рабочие поддержали большевистскую платформу и во время выступлений эсеров и меньшевиков шумели и свистели, не давая им говорить. В дружину в общей сложности записалось 400 человек.

Калашников удовлетворил все требования большевиков. Железнодорожников вооружили винтовками и пулеметами «Максим» а также выдали им полушубки. Начальником дружины был Телегин. Число ее членов вскоре выросло до 450 человек. Такая же дружин, образовалась и на станции Иннокентьевская. Общую координацию деятельности коммунистов в Глазково осуществляли Флюков (глава губернского военно-революционного штаба) и Миронов (один из лидеров местного комитета)¹³²⁵. И, конечно же, Калашников в интересах борьбы с общим врагом вынужден был считаться с большевиками и их дружинами, тем более что за ними шли практически все рабочие.

Вместе с дружинниками у Калашникова было около 3000 человек. В распоряжении НРА находилось множество пулеметов, до 50 орудий разного калибра, до 1500 снарядов, 25 тысяч винтовок, 20 бомбометов, 150 тысяч винтовочных гранат, 3 миллиона патронов и 4 аэроплана¹³²⁶.

1661-1940 гг. С. 387; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. С. 179; Парфёнов П. Последние дни правительства Колчака. С. 98; Последние дни колчаковщины. С. 168; К. Декабрьские дни 1919 г. в Иркутске. С. 161; Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. С. 609-610.

По статистике, приводимой коммунистом Суриовым, силы Сычёва количественно превосходили НРА — 6000 человек. Но это давало только кажущееся превосходство, ибо большая часть солдат была ненадежна, а командный состав сильно разложился от сытой, пьяной и часто развратной жизни. Кроме того, главные военные склады захватила НРА. Тем не менее у сычёвских войск всё же было 90 пулеметов, около 6000 винтовок, до 3000 сабель и 8 орудий. На каждого солдата у Сычёва приходилось до 500 патронов¹³²⁷. Историк П. А. Новиков, однако, называет гораздо меньшую численность сычёвцев — 3000 человек¹³²⁸; тогда можно говорить о равновесии сил и даже — с учетом положения с боеприпасами — о превосходстве НРА.

Калашников рассчитывал также, как мы уже писали, на выступление в городе Отряда особого назначения во главе с Решетиным и одной из рот 2-го батальона Учебно-инструкторской школы — т. е. еще на 800 человек. Лидер повстанцев надеялся и на присоединение к нему милицейских частей и кониой сотни 4-й Сибирской стрелковой бригады¹³²⁹. Вдобавок, как мы увидим, он мог рассчитывать не только на нейтралитет, но отчасти и на поддержку чехословацких войск и союзников. По данным Мельгунова, будущий главком НРА накануне переворота в Глазково даже «имел совещание» с чешскими представителями.

Восстание в самом Иркутске висело на волоске. Руководители Политцентра Федорович, Косминский и Коногов в ночь с 24 на 25 декабря пытались уговорить Яковлева дать приказ отряду Решетина выступить против власти. Управляющий губернией отказался, заявив о своем нейтралитете. На совещании Яковлева с верхушкой отряда — при участии самого Решетина — данное решение было подтверждено. А без решетиицев не рисковали идти в бой и все остальные части. Арест Соколова со всем его штабом еще более усилил панику среди политцентровцев¹³³⁰.

Калашникову удалось выправить ситуацию. Видимо, он по своим каналам связался с Решетимым и смог убедить своего не слишком решительного соратника всё же начать борьбу. По новой диспозиции решетинцы вместе с другими распропагандированными воинскими подразделениями должны были выступить 27 декабря, захватить почту, телеграф, тюрьму и все здания, где располагались правительственные учреждения. В случае ожесточенного сопротивления со стороны сычёвцев они отступали и закреплялись в Знаменском предместье города.

Предусматривал Калашников и мирный вариант развития событий. 25 декабря Калашников и Константинов отправили в Совет министров телеграмму с требованием передать власть Политцентру¹³³¹. Это позволило бы избежать дальнейшего кровопролития.

В правительстве в эти дни для оперативного управления образовали специальный орган — т. и. троекторию из трех человек: Червен-Водали, Ханжина и управляющего министерством путей сообщения А. М. Ларионова. Сычёв держался спокойно и утверждал, что мятеж в Глазково он быстро подавит. Для этого генерал-майор собирался обстреливать предместье из артиллерийских орудий с другой стороны Ангары и отправить свои войска в Глазково на пароходах через Ангару и по железной дороге. На берегу Ангары уже развернули батареи из трехдюймовых и шестидюймовых орудий, чтобы начать стрельбу¹³³². Надо полагать, что и части для отправки в предместье тоже были намечены.

А дальше случилось нечто потрясшее, по выражению Гинса, правительство сильнее, чем «гром среди ясного неба»¹³³³. Жанен через штаб округа известил Сычёва, что запрещает обстрел Глазково и его окрестностей, а если этот запрет будет нарушен, то он прикажет чехословацкому бронепоезду «Орлик» открыть ответный артиллерийский огонь по Иркутску.

Мотивировалось это тем, что рядом с Глазково на вокзале стояли эшелоны с чешскими, американскими и прочими частями союзников. В одном из составов находился и сам Жанен. Все эти поезда якобы могли пострадать от стрельбы. Вслед за этим и чешское командование, заявив, что оно нейтрально, отказало в отправке сычёвцев в предместье — как на пароходах, так и по железной дороге. Троектория была вынуждена отменить уже подготовленный штурм, а Сычёв убрал орудия с набережной напротив Глазково. Он даже в знак протеста подал на имя Артемьева прошение об отставке, но оно было отклонено¹³³⁴.

Фактически позиция Жанеиа и Сыровы означала прямую поддержку Калашникова. НРА ничем не ограничивалась в своих действиях, а сычёвцы оказались заперты в городе, где к тому же вот-вот ожидался бунт. Независимо от каких-либо личных и политических оценок нельзя не восхититься тем, как Калашников подготовил восстание с политико-дипломатической точки зрения. Несмотря на то что несколько позже союзники проявят колебания и всё же сделают отдельные уступки правительству, в целом их симпатии до конца останутся на стороне НРА и Политцентра. И это уже было половиной успеха. Контраст с бездарной организацией гайдовского мятежа во Владивостоке бросается в глаза.

Переговоры правительства с земцами

По предложению Яковлева Совет министров 26 декабря решил начать переговоры с земцами — в лице Ходукина, Зицермана, председателя Амурской областной земской управы А. Н. Алексеевского и еще нескольких человек — о передаче им власти¹³³⁵.

Червен-Водали поставил перед земцами условия, при выполнении которых им отдавалась бы власть: 1) неприкосновенность личности Колчака, который при этом отрекался бы от должности Верховного правителя, передавая ее А. И. Деникину; 2) неприкосновенность всего состава правительства; 3) свободный выезд в пределы Забайкалья всех военных, не желающих оставаться на службе у новой власти; 4) передача золотого запаса союзникам под международную охрану вплоть до образования единой всероссийской власти; 5) всемерная забота об отступающей армии, в особенности о раненых и больных¹³³⁶.

Земцы заявили, что, будучи частью Политцентра, они не правомочны дать ответ без его обсуждения в своей организации, но по их предварительному мнению все условия, кроме последнего, неприемлемы¹³³⁷.

Стороны договорились встретиться на следующий день в три часа дня. Посовещавшись между собой, земские деятели решили отвергнуть предложения правительства и потребовать передать власть Политцентру без всяких условий¹³³⁸. По всей видимости, они считали положение Совета министров настолько безнадежным, что не находили нужным идти даже на самый незначительный компромисс. Как стало ясно уже через день-два, земцы в своей самоуверенности очень грубо ошиблись, поскольку восстание стало захлебываться и едва не потерпело поражение.

Впрочем, возможность договориться была только 26 декабря. К середине дня 27 декабря уже изменились настроения в самом правительстве.

Во-первых, многие министры, включая Третьякова, с которым связались по телеграфу, выступали против договоренности с оппозицией, поскольку были убеждены, что земская власть быстро сменится большевистской. К этому же склонялся и сам

614; Устрялов Н.В. Белый Омск. С. 321 (запись от 26-27 декабря 1919 г.); Берснева И. В. Иркутское восстание конца 1919 - начала 1920 гг.

Червен-Водали под влиянием сообщений — правда, для 27 декабря несколько преувеличенных, — что в Черемхово и Глазково тон задают большевики и прокоммунистически настроенные рабочие. Хотя при голосовании большинство министров всё же выступило за дальнейший диалог, Червен-Водали уже не хотел его продолжения.

Во-вторых, союзники после переговоров с представителями правительства частично изменили свою позицию и приняли решение объявить всю железную дорогу и, главное, иркутский вокзал и прилегающую к нему полосу нейтральной территорией, а также восстановить в своих правах всю военную, железнодорожную и гражданскую администрацию на указанной территории. Калашников выполнил все требования союзников и удалил подразделения НРА с вокзала и железной дороги¹³³⁹.

Уступки Жанена и Сыровы, на самом деле не слишком значительные, вызвали взрыв радости у министров. Устрялов свидетельствует: «Повсюду лица веселеют. <...> Червей рассказывает, радостный, словно воскресший. Жалеют, разумеется, что беседовали с земцами, наобещали.....Ну, слава Богу, хоть не дал я им гарантий!“»¹³⁴⁰.

В-третьих, утром 27 декабря стало известно¹³⁴¹, что Семёнов послал на помощь Сычёву военный отряд под командованием генерал-майора Л. Н. Скипетрова в количестве около тысячи человек. В него входили три бронепоезда с показательными названиями «Беспощадный», «Мститель» и «Истребитель», а также 1-й Маньчжурский стрелковый полк и Монголо-Бурятский конный полк¹³⁴². По Иркутску была расклеена телеграмма Семёнова¹³⁴³ на имя Артемьева, где говорилось:

«Приказываю приложить все усилия, держаться до прибытия посланного Вам на выручку отряда <...> которому дано категорическое приказание беспощадно покончить раз и навсегда с мерзавцами, пользующимися тяжким положением Родины и старающимися повторить ошибки прошлого»¹³⁴⁴.

За Семёновнами шло несколько эшелонов с японцами, и это, как и следовало ожидать, испугало чехов. На словах они гарантировали Политцентру, что не пропустят семёновцев, и действительно, Жанен отправил Скипетрову телеграмму, что его силы должны остановиться на станции Михалёво в 27 км от Иркутска и не приближаться ближе к городу¹³⁴⁵. Но у страха глаза велики, и Сыровы издал тайный приказ избегать конфликтов с войсками атамана, если их будут сопровождать японцы. Союзники, хотя и сочувствовали мятежникам, всё же не хотели рисковать за них своими жизнями и полностью рвать все связи с властью.

Всё это приободрило правительство. Как остроумно заметил Яковлев, «настроение Совета министров подымалось и падало в зависимости от сообщений из Читы»¹³⁴⁶. К середине дня 27 декабря оно явно было на подъеме. Встреча Червен-Водали с земской делегацией состоялась на час позже намеченного — в четыре часа дня. Она была очень краткой. Даже не выслушав ответа земцев на собственные предложения, Червен-Водали объявил, что правительство получило точные сведения, что Политцентр берет власть исключительно для последующей передачи ее большевикам. 14 ввиду этого Совет министров власть передавать не намерен и будет вести борьбу с «ослушниками его воли, не стесняясь в выборах средств». Ходукин ответил: «Прошу запомнить одно: кровь прольется не по вине земства, а по вине Совета министров»¹³⁴⁷.

Переговоры закончились. Путь к кровавой развязке был открыт. Правительство обнаружило не меньшую самонадеянность и неспособность к компромиссу, чем земцы. Как показали дальнейшие события, надежды на чудодейственную помощь семёновцев и японцев были преувеличенными.

Единственное, в чем оказались правы министры и лично Червен-Водали, — так это в том, что вслед за Политцентром придут большевики.

События в Иркутске 27-29 декабря

Восстание в самом Иркутске началось 27 декабря в 16 часов 30 минут — через полчаса после безрезультатного завершения переговоров Червен-Водали с земцами. Две роты Отряда особого назначения под руководством Решетина с пением песен и большим воодушевлением пришли в центр города на Тихвинскую площадь (ныне площадь Графа Сперанского). Впрочем, нерешительный и колеблющийся капитан не смог при этом взять ответственность на себя. Он позвал свои части на бунт именем управляющего губернией, который вовсе не давал такого распоряжения, т. е. прибегнув к обману. Те немногие офицеры, кто не пошел с Решетиным, были обезоружены.

К решетинцам, как и ожидалось, примкнула 4-я рота 2-го батальона Учебно-инструкторской школы и отдельная конная сотня 4-й Сибирской стрелковой бригады во главе с есаулом М. X. Петелиным. Повстанцы насчитывали в своих рядах более 800 человек. Милицейские подразделения в тот момент к ним не присоединились.

Войска, верные Сычёву, в основном тоже располагались в центральном районе — на Амурской улице (ныне улица Ленина). Если учитывать весь гарнизон, то их было гораздо больше, чем восставших, но, видимо, последние рассчитывали на внезапность нападения, отсутствие твердости у противника и переход целых частей на их сторону.

Бои начались в 17 часов. Мятежникам сопутствовал успех: они захватили телефонную станцию, телеграф, казначейство и близко подошли к гостинице «Модерн», где жили министры. Были взяты в плен приехавшие на место баталий на автомобиле военный министр Ханжин и начальник штаба Иркутского военного округа генерал-майор А. Н. Вагин. Однако им — разумеется, опознанным — не только не причинили никакого вреда, но и вообще вскоре отпустили.

Вызвав по телефону самого Сычёва, Решетин предложил ему сложить оружие. В ответ к центру города прибыл броневик, некоторые егеря и та часть Учебно-инструкторской школы, которая осталась верна властям. Получалось, что курсанты из этого заведения, только что учившиеся вместе, теперь сражались друг против друга. Завязалась ожесточенная перестрелка. Броневик сычёвцев был забросан гранатами. Их попытку пойти в атаку остановили решетинские пулеметы. Милиция, возглавляемая поручиком П. Ф. Малышевым (в 1918 г. работавшим под началом Калашникова в антибольшевистской военной организации), формально держа нейтралитет, тайно помогала повстанцам. Она подготовила переправу через реку, чтобы на лодках перевести бойцов из Глазково для поддержки восставших на случай затягивания боев.

В общем, ситуация для Иркутской группы НРА (так в дальнейшем будем называть решетинцев) складывалась исключительно удачно. К вечеру в их руках был почти весь город. Но неожиданно всё переменилось, и фортуна отвернулась от мятежников. Они пали жертвой тонко рассчитанной военной дезинформации. Прямо во время столкновений к Решетину пришел офицер, посланный Яковлевым, и доложил, что в Иркутск входят семёновцы, которые уже заняли вокзал и вместе с японцами переправляются через Ангару. Это подтвердил и сам управляющий губернией, с которым связались по телефону.

Капитан запаниковал и, не удосужившись даже послать гонцов для проверки этого известия, примерно в 20 часов приказал покинуть все районы, занятые его частями, и уйти в Знаменское предместье, расположенное на севере города за Ушаковкой — правым притоком Ангары¹³⁴⁸.

Сознательно ли Яковлев сорвал в тот вечер победу восставших, или его самого обманули? В своих записках он настаивает на том, что о приходе семёновцев ему как бы ненароком в телефонном разговоре сообщил полковник Н. Благовещенский, возглавлявший охрану «Модерна»¹³⁴⁹. Если это правда, то не совсем понятно, почему Яковлев с таким безоглядным доверием отнесся к этой информации и не попытался хоть как-то ее проверить.

Так или иначе, но попытка повстанческого блицкрига провалилась.

Ночь с 27 на 28 декабря в Знаменском предместье проходила тревожно. Восставшие опасались наступления сычёвцев, поскольку количественно те превосходили Иркутскую группу НРА, а инициативу Решетин уже упустил. Но Сычёв сам был растерян и только подсчитывал свои силы, приходя в себя после неожиданного ухода повстанцев¹³⁵⁰.

В казармах решетинского отряда собрался почти весь состав Политцентра. Ночью сюда приезжал и сам Яковлев. Еще 25 декабря он подал Червен-Водали прошение об отставке, будучи не согласен с ориентацией Совета министров на союз с Семёновым. Управляющий губернией понимал, что подчиненный ему в прошлом отряд невозможно вернуть на нейтральную позицию. Он заявил политцентровцам, что мешать им не будет, но и поддерживать их не хочет. В сопровождении группы наиболее преданных ему военных Яковлев покинул предместье. Утром 28 декабря он в последний раз встретился с Червен-Водали, подал ему отчет о событиях прошедшего дня и просил больше не считать его правительственным чиновником¹³⁵¹. Официально — постановлением троектории — Яковлева освободили от должности 30 декабря¹³⁵².

С. 388-389). Время ухода повстанцев из центра Иркутска в Знаменское предместье дается нами по дневнику Романова (Романов Н. С. Летопись города Иркутска за 1902-1924 гг. С. 373).

Бывший управляющий губернией оставался в Иркутске вплоть до 24 января — как частное лицо на нелегальном положении. Через свои огромные связи и доверенных людей он внимательно следил за всем происходящим. Его воспоминания о ходе восстания¹³⁵³, написанные, судя по всему, по горячим следам — в первые месяцы 1920 г., - являются одним из самых ценных и, ввиду средней позиции между противостоявшими сторонами, объективных источников.

Активно агитируя ночью и утром 28 декабря, политцентровцы убедили примкнуть к повстанцам оставшиеся три-четыре роты Отряда особого назначения. Из Глазково через подготовленную ранее переправу то ли в ночь с 27 на 28 декабря, то ли в следующую перебрались на лодках в Иркутск две роты дружинников и один из батальонов 53-го полка¹³⁵⁴. Согласно свидетельству портупей-юнкера (т. е. старшего юнкера, фактически исполнявшего обязанности офицера) Иркутского военного училища Г. Н. Киселёва, тогда же в городе оказался и сам Калашников¹³⁵⁵. Надо полагать, он побывал в Знаменском предместье, и, скорее всего не без его участия, там воссоздали штаб НРА, который возглавил поручик И. Н. Зоркин, и наладили снабжение армии¹³⁵⁶.

Большевики тоже не сидели сложа руки. При поддержке Иркутской группы НРА они 28 декабря организовали в Знаменском предместье рабочую дружину численностью 400 человек. Оружие дружинники лишь частично получили от штаба НРА.

В основном они добывали его сами, в частности, оно вместе с гранатами переправлялось для них их агентами со складов у Батарейной. Губернский военно-революционный штаб РКП(б) был преобразован в Центральный штаб рабоче-крестьянских дружин во главе с прежним начальником — Флюковым, находившимся в Глазково. В Знаменское предместье отправился Ширямов, а затем и Сурнов, с 28 декабря ставший представителем большевиков в Политцентре. Этот орган чрезвычайно нуждался в поддержке коммунистических рабочих дружин и потому с большой охотой принял Суркова в свои ряды, не скрывая от него никаких своих трудностей¹³⁵⁷.

А вот сами большевики вели себя не столь открыто. Сурнов пишет, что на совещании членов РКП(б) они решили «принять активное участие в боях, забирая постепенно руководство восстанием в свои руки»¹³⁵⁸. А Флюков конкретизирует это решение, говоря, что на заседании возглавляемого им штаба были поставлены следующие задачи: 1) ликвидация колчаковщины; 2) захват оружия и боеприпасов; 3) организация рабочих и крестьянских дружин; 4) стягивание всех партизанских отрядов к Иркутску; 5) захват власти и ликвидация Политцентра; 6) захват Колчака и золотого запаса¹³⁵⁹.

Таким образом, большевики планируют после захвата власти ликвидировать Политцентр, т. е. структуру, в которую они — в лице Сурнова — входят и с частями которой совместно ведут боевые действия. «Стратегическое мышление» у них, в отличие от политцентровцев, было на высоте!

Иркутская группа НРА хотела захватить Иркутск до прихода семёновцев и поэтому два дня подряд — 28 и 29 декабря, — переходя Ушаковку, предпринимала отчаянные попытки разбить сычёвцев. Бои велись упорные и ожесточенные. Дважды казалось, что повстанцы уже овладели городом, и оба раза войскам Сычёва, где основной костяк составляли т. н. офицерская организация и юнкера Иркутского военного и Оренбургского казачьего училищ, удавалось неожиданными контратаками отбить нападение. Однако оттеснить восставших дальше Знаменского предместья у сычёвцев тоже не получалось.

Впрочем, стоит добавить, что 28 декабря решающую роль в отражении наступления НРА сыграл егерский батальон 4-й Сибирской стрелковой бригады численностью 515 человек, прибывший в этот день в Иркутск. А уже утром 29 декабря егеря, перебив 27 своих офицеров, ушли к мятежникам. Потом, когда те приказали им идти в атаку на сычёвцев, егеря попытались вернуться назад. 170 егерей погибло под перекрестным пулеметным огнем, а остальные рассеялись, частично превратившись в мародеров. В результате егерский батальон — гордость Сычёва — прекратил свое существование¹³⁶⁰.

А 29 декабря, когда сычёвцы уже дрогнули и отступили к «Модерну», ситуацию, по свидетельству Яковлева, во многом спасла личная отвага и решительность самого Сычёва. Подоспев к месту сражения на мотоцикле, он объехал всю линию боя под сильным обстрелом и этим способствовал тому, что его войска приободрились и смогли отбросить повстанцев¹³⁶¹.

Калашников не уступал Сычёву в личной храбрости. Он принимал участие в схватках и в какой-то из дней 28-29 декабря. Восставшие в тот момент штурмовали Иркутское военное училище, где сам главком НРА с осени 1919 г. работал преподавателем. Теперь он и его ученики воевали друг против друга. В училище имелся пулемет, представлявший большую опасность для мятежников. Для того чтобы завладеть им, Калашников пошел на военное коварство, граничащее с жестокостью, — единственный известный нам такой случай в его жизни.

Портупей-юнкер Киселёв так описывал происшедшее:

«...К двум пулеметчикам <...> занявшим по боевой тревоге свое место у входа в училище, подошел их курсовой офицер Калашников с двумя солдатами. Ничего не подозревавшие юнкера подпустили его к себе. Подойдя к юнкерам, Калашников выхватил револьвер, застрелил их обоих. Солдаты подхватили пулемет и унесли его...»¹³⁶²

Правда, повстанцам это не помогло: на предложение сдаться училище ответило залпами и смогло отогнать их до Ушаковки.

Бои с Семёновнами в Глазково

Поздним вечером 29 декабря Сычёв предложил НРА перемирие на целый день — с 0 до 24 часов 30 декабря. Восставшие согласились с этим¹³⁶³. Видимо, и та, и другая сторона были обескровлены и желали передышки. Но всё это относилось только к Иркутску, а не к Глазково. Туда утром 30 декабря должен был прибыть отряд семёновцев во главе со Скипетровым (около тысячи человек), и потому в Глазково передислоцировалось руководство НРА в лице Калашникова и Зоркина, а также два члена Политцентра — Ахматов и Ходукин¹³⁶⁴.

Чехословацкие войска действительно не решились задержать на станции Михалёво бронепоезда Скипетрова, которые сзади сопровождались эшелонами с японцами¹³⁶⁵. Правда, при подъезде к станции Иркутск навстречу головному бронепоезду каким-то странным образом двинулся маневровый паровоз. Он на большой скорости врезался в балластную платформу, которую толкал перед собой бронепоезд. Платформа и паровоз свалились под откос, повредив пути¹³⁶⁶. По одной из версий, паровоз пустили чехи¹³⁶⁷, по другой — железнодорожные рабочие. Как бы то ни было, без сочувственного нейтралитета чехов, охранявших дорогу, железнодорожники ничего не смогли бы сделать.

Семёновцы высадили у семафора 600 человек при четырех орудиях и восьми пулеметах. Эту группу возглавил командующий Монголо-Бурятским конным полком генерал-майор С. А. Панченко. Забайкальские военные двинулись в Глазково и быстро захватили часть предместья, примыкающую к вокзалу¹³⁶⁷.

По наскоро отремонтированному пути поезда Скипетрова всё же подошли — хоть и не к станции Иркутск, по к Глазково, откуда 60 военных на пароходе «Бурят» были перевезены в город на помощь сычёвцам. Рота пехоты в количестве 200 человек, высадившаяся ранее в Михалёво, была переброшена в село Лиственничное (ныне поселок Листвянка) в 65 км от Иркутска — там, по-видимому, не было никаких повстанцев и партизан, — а оттуда на автомобилях доставлена в Иркутск¹³⁶⁸.

Таким образом, основные силы Скипетров направил не в город, а в Глазковское предместье. Сычёв утверждает в мемуарах, что возражал против этого и «послал Скипетрову полусовет-полупросьбу» переправить всё его войско в Иркутск, разбить там красных, а потом в обход Глазково отправить свои части на станцию Иннокентьевскую. Однако Скипетров ответил Сычёву, что лучше знает, что нужно делать¹³⁶⁹. Впрочем, нельзя исключать и того, что Сычёв всё это позднее присочинил, чтобы доказать свою прозорливость.

О том, что произошло в Глазково после трех часов дня 30 декабря, существует несколько расходящихся между собой мемуарных версий.

Первая — большевистская, отстаиваемая Флюковым (начальником штаба рабоче-крестьянских дружин) и Телегиным (руководителем Глазковской железнодорожной дружины). Флюков пишет, что, узнав о продвижении семёновцев к центру Глазково, Калашников запаниковал:

«Во дворе училища (имеется в виду железнодорожное училище, где располагался штаб Политцентра. — Г. К.) встречаю Калашникова. Вид у него взволнованный и растерянный. <..., Спрашиваю, в чем дело. Калашников отвечает, что семёновцы высадились на Звёздочке (роща в южной части Глазково. — Г. К.) и захватывают станцию Иркутск. <...> Меня возмутила полная растерянность политцентровского главкома. Говорю ему, мы ведь только что решили на заседании [штаба НРА] идти с [воинскими] частями, почему же вы не выполняете решение штаба? Давайте как можно скорее всех мобилизовывать <...> Он согласился».

Далее, по Флюкову, всё было легко и без всяких проблем:

«Я нагоняю дружину. Идем на станцию Иркутск. Там опрокидываем семёновцев, их сотни три (на самом деле 600. — Г. К.). Особенно хорошо дерется железнодорожная дружина, она под нашим командованием. Из политцентровских войск участвует часть 53-го Сибирского стрелкового полка. Не прошло и часа, как мы захватываем станцию Иркутск, преследуем семёновцев на Звёздочку...»¹³⁷⁰

Командио-распекающий тон Флюкова по отношению к главкому НРА выглядит абсолютно нереальным в тех условиях, даже если предположить, что тот действительно вначале растерялся от прессинга семёновцев. И при описании боевых действий он донельзя упрощает происходившее. Его однопартиец Телегин ничего не говорит о растерянности Калашникова, но дает гораздо более подробную и неоднозначную картину боя. По его рассказу, сперва семёновцы под прикрытием сильного артиллерийского огня пошли в наступление. Одна из рот 53-го полка не выдержала такого напора и оголила левый фланг. Дружинникам тоже пришлось отступить. И от поражения мятежников спас резерв — 120 дружинников и 30 солдат из бывшей конвойной команды Военного городка, — который залег в засаде и неожиданно бросился на врага с винтовками наперерез. Сыграли свою роль и подошедшие из Черемхово пулеметчики. Потом повстанческая группа была разделена на два отряда, и один из них зашел в тыл семёновцам, чем окончательно деморализовал противника. Под общим натиском семёновцы обратились в бегство¹³⁷¹.

Вторая версия принадлежит хорошо осведомленному Яковлеву и немного дополняется Ахматовым. По сведениям Яковлева, страх перед Семёновнами в Глазково был так велик, что часть рабочих, дружинников и солдат сбежала на Иниокентьевскую, а имущество 53-го полка предусмотрительно уложили на грузовики для возможной экстренной отправки в Черемхово. А далее произошло следующее:

«Вся тяжесть борьбы пала на 2 батальона 53-го полка, которые Калашников лично повел в наступление, рассыпав их тремя широкими, но редкими цепями. С первых же выстрелов эти цепи одна за другой стали отступать. Наступила критическая минута. Калашников вызвал, как последний резерв, команду связи 53-го полка, насчитывавшую несколько десятков человек; присоединил к ним пулеметную команду партизан Зверева (тут Яковлев путает — это были пулеметчики из Черемхово. — Г. К.), только что подошедших к Иркутску, и, сев на коня впереди них, повел солдат в новый бой. Удачная, воодушевленная атака сразу дала 70 человек пленных семёиовцев, что показало их слабость. <...> Через десять минут оправившиеся солдаты гнали семёновцев от Иркутска».

Яковлев так резюмирует значение этого «чуда в Глазково»: «Кризис миновал — Иркутское восстание было спасено этой минутой. Трудно даже предположить, что сделали бы семёновнцы с крамольным Иркутском, если бы боевое счастье пошло против повстанцев»¹³⁷².

Ахматов подтверждает обходной маневр части дружинников, который позволил им оказаться, как и описал Телегин, в тылу семёновцев. Но, по словам Ахматова, это была не импровизация, а осознанное решение штаба НРА. Идея этого обхода принадлежала полковнику Н. Н. Красильникову¹³⁷³ — одному из тех офицеров, которые были привлечены в штаб НРА. Отряд, совершавший эту операцию, состоял из 250 человек¹³⁷⁴.

Отметим, что Яковлев, как уже писалось, беспристрастен в своих мемуарах и, в частности, отмечает храбрость и отвагу главы противоположного лагеря — Сычёва, спасшего свои войска от поражения 29 декабря. Поэтому мы в целом склонны доверять запискам бывшего управляющего Иркутской губернией. Вполне правдоподобны и свидетельства Ахматова: вряд ли глазковские дружинники успели так хорошо освоить воинскую премудрость, что сами придумали столь удачную «обходную» комбинацию.

Третья версия происшедшего 30 декабря исходит от историка А. П. Еленевского, генерал-майора С. Н. Войцеховского, полковника А. Г. Ефимова и видного общественного деятеля Сибири И. И. Серебренникова. Все они в той или иной степени говорят об активном вмешательстве чехов в сражение.

Еленевский, ссылаясь на одного из бывших курсантов Оренбургского казачьего училища, сообщает, что восемьдесят учеников этой военной школы вместе с забайкальскими частями наступали на Глазково и станцию Иркутск. Однако их «атака была отбита огнем двух чешских пулеметов из тыла, при этом около двадцати юнкеров было убито»¹³⁷⁵.

Войцеховский весной 1920 г. в своем докладе Семёнову о свержении колчаковской власти утверждал, что при подходе к станции Иркутск по Семёновнам был открыт «убийственный огонь» из ружей и пулеметов со стороны чехов¹³⁷⁶. Про чешский обстрел с тыла пишет и Ефимов¹³⁷⁷. Наконец, об огне чешских пулеметов говорит живший тогда в Иркутске Серебренников¹³⁷⁸.

Всё это вызывает большие сомнения. Войцеховский¹³⁷⁹ и Ефимов пребывали в те дни очень далеко от Иркутска и явно пересказывают чьи-то сплетни, а Серебренников, хотя и находился в Иркутске, был далек от центра событий и явно передает чужую версию. А главное, во всех этих рассказах сквозит попытка возложить на чехов ответственность за собственные военные неудачи — черта, вообще свойственная белогвардейской историографии и мемуаристике.

Для прагматичных чехов было бы странно, нелогично и рискованно стрелять по, как им казалось, грозным забайкальцам сразу же после их прибытия. Разве что 31 декабря, когда те уже продемонстрировали свою слабость, чехи могли это сделать, полагая, что ничем не рискуют.

Есть еще и четвертая версия причин неудачи семёновцев 30 декабря, и она принадлежит самому атаману. Он тоже во всём винит чехов, уверяя, что в разгар боя в Глазково, когда его части уже заняли Звёздочку, в события вмешались чехи и Жанен, потребовав немедленно прекратить схватку и отвести войска. В противном случае чешские легионы грозились применить силу. И якобы только поэтому забайкальцы ушли из предместья¹³⁸⁰. Жанен и чехи действительно выступали против присутствия семёновцев в Глазково и на вокзале¹³⁸¹, но отнюдь не из-за этого забайкальцы покинули место баталий. Лживость этой версии, в основе которой лежит нежелание признать свое поражение, очевидна.

Согласно сводке штаба НРА от 30 декабря, семёновцы бежали из Глазково столь поспешно, что повстанцы еле успевали за ними. Погоню они прекратили у села Кузьмиха, взяв в плен 120 человек и захватив три пулемета, громадные запасы оружия, патронов и лошадей. Множество забайкальских военных погибло или получило ранения. Жертвы среди НРА были минимальны — один убитый (он был взят в плен Семёновнами и тут же казнен) и шесть раненых¹³⁸².

31 декабря забайкальцы опять попытались войти в Глазково, но их уже без особых проблем отбросили, причем еще дальше, чем накануне, — к Михалёво¹³⁸⁰. Последний бронепоезд с Семёновнами из глазковской группы ушел на эту же станцию 2 января¹³⁸³.

Что же касается японцев, то надежды правительства на их помощь оказались совсем безосновательны. Во-первых, японские эшелоны отстали в пути от семёновцев и прибыли на станцию Иркутск только 1 января¹³⁸⁴, когда ситуация уже переломилась в пользу восставших. Возможно, японцы сознательно решили задержаться, чтобы посмотреть, у кого будет преимущество. Во-вторых, вагоны в их поездах были почти пустыми¹³⁸⁵, т. е. они изначально не хотели рисковать своими людьми ради спасения колчаковской власти. В-третьих, в местах размещения японских частей на иркутском вокзале и в Глазково за ними был установлен тройной присмотр — глазковских повстанцев¹³⁸⁶, чехов и еще солдат американского батальона¹³⁸⁷, подчинявшихся, естественно, Жанену.

В результате японцы предпочли ни во что ни вмешиваться¹³⁸⁸. Более того, их представитель даже посетил штаб НРА и заверил, что японские войска намереваются лишь охранять свою и союзнические миссии, соблюдая нейтралитет в отношении внутренних российских дел¹³⁸⁹. И это было еще одной победой Калашникова и его соратников.

Бои в Иркутске с 31 декабря по 2 января

Примерно 500 большевиков, свезенных из разных мест Сибири томились в иркутской городской тюрьме. Помимо них, в ней с держались только уголовники: «политиков» из других парт не было. Тюрьма находилась рядом со Знаменским предместьем и во время боев неоднократно попадала под обстрел сычёвцев¹³⁹⁰.

Сурнов, представлявший РКП(б) в Политцентре, решил принять меры к освобождению своих однопартийцев. Но тут он встретил противодействие со стороны Политцентра. Ему сказали: «...Выпустить большевиков — значит озлобить чехов и японцев, которые могут нарушить нейтралитет». В качестве компромисса Сурнов добился разрешения обследовать состояние тюрьмы вместе с одним из политцентровцев¹³⁹¹. Встретившись днем 30 декабря с коммунистами — делегатами от общих камер, Сурнов попросил их составить списки всех политзаключенных и обещал в предстоящую ночь прислать отряд для освобождения товарищей.

Заявив политцентровцам, что в случае их отказа санкционировать эту операцию большевистские рабочие дружины проведут ее сами, Сурнов получил разрешение на «эвакуацию» тюрьмы — так это было названо, чтобы не беспокоить чешских легионеров. И в ночь с 30 на 31 декабря все арестанты-коммунисты были освобождены. Среди них имелись такие видные большевики Сибири и востока России, как А. М. Краснощёков, В. Л. Букатый, И. Н. Бурсак, В. В. Рябиков. Примерно 250 — т. е. половина из выпущенных на свободу — сформировали свою отдельную роту среди рабочих дружин и уже 31 декабря участвовали в боях.

Прибавление таких кадров резко усилило позиции коммунистов. 2 января 1920 г. Иркутский комитет РКП(б) провел совещание с партийным активом, на котором подтвердил свою цель — максимальное использование создавшейся конъюнктуры для проведения в жизнь задач и лозунгов советской власти. Было сменено руководство штаба дружин, начальником которого стал Букатый. В штабе создали четкую структуру из восьми отделов — оперативного, мобилизационного, связи, разведки, артиллерийского, санитарного, контрразведки и информационного.

Число членов рабоче-крестьянских дружин в короткий срок достигло 3000 человек. Судя по всему, при этих подсчетах учитывалось и то, что в первые дни 1920 г. в Знаменское предместье перебрались вся глазковская железнодорожная дружина во главе с Телегиным и шахтеры, прибывшие из Черемхово¹³⁹².

В общем, большевики, как обычно, проявляли чудеса организованности, дисциплины и умения привлечь к себе массы — прежде всего рабочих и солдат. Мы очень сильно сомневаемся, что эсеры в эти дни вели такую же громадную работу. Конечно, и среди них имелись хорошие организаторы — такие, как Калашников и Павел Михайлов (тогда уже арестованный), — но их было явно меньше, чем у коммунистов.

Возвращаемся к боям в самом Иркутске. Они велись 31 декабря и 1-2 января и отличались крайним упорством и взаимной безжалостностью. Яковлев вспоминал: «С небывалым ожесточением обе стороны шли в бой, добивая раненых, не беря никого в плен. На стороне Решетина дрались даже подростки 14-16 лет; у Сычёва — их ровесники, ученики кадетских корпусов»¹³⁹³. Гинс вторит Яковлеву: «Отчаянная ненависть в обороне и беспощадная злоба в наступлении оставили следы на поле битвы: многие трупы были изуродованы»¹³⁹⁴. Если бы Ханжин, Вагин или кто-то еще из высших правительственных чиновников попали в руки повстанцев в эти дни, то их, наверное, не только бы не отпустили, ио и вряд ли бы оставили в живых.

31 декабря и 1 января сычёвцев от поражения во многом спасли семёновцы, находившиеся в Иркутске¹³⁹⁵. Кроме того, войска Сычёва, как и в прежние дни, активно использовали артиллерию, в то время как НРА, имея пушку, не пользовалась ею, щадя население¹³⁹⁶. Вскоре пыл забайкальцев стал спадать, и они перестали внушать ощущение грозной силы. Некоторые из них даже занялись грабежами, а большинство вело себя пассивно, утратив всякое желание помогать Сычёву. Получив от властей денежную помощь, они формально сохранили верность правительству, ио активности уже не проявляли¹³⁹⁵.

Никому из участников столкновений не удалось к вечеру 2 января одержать победу. После ряда наступлений и контратак с обеих сторон НРА и сычёвцы возвращались на прежние позиции. Но психологическое преимущество и инициатива были всё же на стороне мятежников, и решающую роль в этом сыграл разгром семёновцев в Глазково. К тому же НРА и рабочие дружины постоянно пополнялись людьми, а многие сычёвцы, особенно простые солдаты, напротив, переходили к восставшим*. Сам Сычёв позднее вспоминал: «...Дух войск уже пал окончательно. Цель борьбы окончательно пропала, наличными силами гарнизона можно было бороться дня два-три... и только»¹³⁹⁷.

Начались колебания среди ранее лояльных властям казаков. Атаман Иркутского казачьего войска генерал-майор П. П. Оглоблин направил Червен-Водали довольно резкое и двусмысленное письмо, где заявлялось, что казачество поступит так, «как подсказывает ему совесть и диктуют интересы»¹³⁹⁸.

Сычёв пишет, что Артемьев тогда же собрал военный совет, на котором решено было просить Червен-Водали «войти в переговоры с Высокими комиссарами (т. е. высокопоставленными представителями. — Г. К.) иностранных держав о взятии ими под свое покровительство населения города», содействии вывозу офицерских семей и эвакуации верных властям войск за Байкал. Червен-Водали согласился с военными и собрался ехать к Жанену¹³⁹⁹.

Между тем Жанен и союзные миссии и без того стали вмешиваться в ход событий. Причиной этого явился эпизод, крайне обеспокоивший союзников и их главную военную силу — чешские войска. 1 января на станции Байкал (в 60 км от Иркутска, следующая за Михалёво) у них произошла вооруженная стычка с группой семёновцев (вероятно, той самой, которую повстанцы накануне отогнали из Глазково). В итоге погибло несколько чешских солдат и на какое-то время прервалась железнодорожная и телеграфная связь. Если предположить, что днем ранее между забайкальцами и чехами уже было столкновение в Глазково, то се-мёновцы могли действовать и в отместку.

Скипетров попытался разрядить ситуацию, принеся чехам свои извинения. Но они, играя на страхе всех союзных дипломатов и военных лишиться возможности уехать на восток, раздули этот конфликт до предела. Сыровы сделал представление союзникам о необходимости полного очищения от забайкальцев всей Кругобайкальской железной дороги, заявив, что иначе чехи не ручаются за ее безопасность. Жанен, разумеется, встал на сторону Сыровы¹⁴⁰⁰. К тому же французский генерал и сам не любил Семёнова, считая его «вождем банды убийц» и грабителей¹⁴⁰¹.

2 января в середине дня в поезде Жанена собрались Высокие комиссары Франции, Англии, США, Японии и Чехословакии, а также высшее военное командование союзных держав, включая, конечно, Сыровы. Они под некоторым нажимом Жанена единогласно приняли постановление, требующее от атамана, причем в самой ультимативной форме, убрать свои войска с железнодорожных путей¹⁴⁰².

Вслед за этим к Жанену пришла вся троектория — Червен-Водали, Ларионов и Ханжин. Червен-Водали долго объяснял союзникам, каковы цели правительства и почему оно не хочет передать власть Политцентру. Он повторил свою любимую мысль, что «настоящее движение — только переход к большевизму», а планы политцентровцев заключить мир с коммунистами — это «преступление против государства». Затем глава троектории спросил, может ли власть рассчитывать на помощь союзников в подавлении мятежа. Посовещавшись, те дипломатично объявили, что «не имеют возможности дать окончательный ответ на поставленный вопрос»¹⁴⁰³.

Тогда Червен-Водали заявил, что Совет министров готов к перемирию с Политцентром при посредничестве Высоких комиссаров на следующих условиях: 1) военные действия прекращаются, а Иркутск, станция и Глазковское предместье занимают войска союзников; 2) союзники обеспечивают беспрепятственный проезд на восток Колчаку, членам правительства, а также иркутскому гарнизону и всем желающим уехать колчаковским военным; 3) золотой запас — как находящийся в Иркутске, так и тот, что в поездах при Верховном правителе, — тоже должен быть отправлен на восток. Относительно самого адмирала Червен-Водали высказался, что будет просить его уйти в отставку, передав свои полномочия А. И. Деникину¹⁴⁰⁴. Фактически всё это было предложением о сдаче власти в Иркутске при сохранении возможности воссоздать ее на востоке страны.

Проведя совещание, Высокие комиссары ответили Червен-Водали, что союзники готовы «прозондировать» членов Политцентра на тот случай, если они хотят вступить в переговоры с властью, но «не могут взять на себя ответственность за исполнение предложенных условий». За такой резолюцией, фактически означающей отказ помочь министрам сдать власть на их условиях, по-видимому, скрывалась боязнь укреплять Семёнова деньгами и воинскими частями Колчака.

Возмущенный Червен-Водали в пламенной речи попросил изменить это решение «во имя закона нравственности и человеколюбия», иначе из создавшегося положения можно будет выйти «только кровью и ценою жертв, которых сейчас невозможно исчислить».

Собравшись после перерыва, союзники немного смягчили свой предыдущий вердикт, заявив, что сделают всё возможное, «чтобы привести обе враждующие партии к приемлемому соглашению». Червен-Водали был вынужден отблагодарить Высоких комиссаров за «проявление доброй воли» и сказал, что хочет перемирия на 24 часа, чтобы можно было обсудить условия дальнейшего соглашения¹⁴⁰⁵.

У Жанена — как рояль в кустах — тут же нашелся некий доверенный человек, которого он послал к Калашникову, тем более что штаб НРА находился в двух километрах от поезда французского генерала. Впрочем, Калашникова он и сам лично знал, что не скрывалось во время разговора. Очень скоро посланец Жанена принес записку о том, что повстанцы не возражают против перемирия, если оно будет предложено Высокими комиссарами. Вслед за этим к Калашникову, уже в полночь, отправилась целая делегация из представителей Франции, Англии, Японии и Чехословакии, которая была им немедленно принята¹⁴⁰⁶.

Калашников согласился на перемирие и переговоры, написав следующую бумагу: «Хотя мы и располагаем достаточными силами, чтобы достичь хорошего результата при помощи оружия, я присоединяюсь к предложению господ Высоких комиссаров нам дружеских держав, сделанному во имя человеколюбия и чтобы остановить кровопролитие в бесполезной борьбе между гражданами одной страны»¹⁴⁰⁷.

Тут же были утверждены делегаты от Политцентра и НРА — Ахматов, Ходукин и Зоркин, — которые в 1 час 45 минут ночи 3 января прибыли в поезд Жанена. Политцентровцы и троектория обменялись поклонами и подписали соглашение о перемирии — на 24 часа с 12 часов дня 3 января. В этот же день предполагалось начать между ними переговоры при посредничестве Высоких комиссаров¹⁴⁰⁸.

Переговоры правительства с Политцентром

Переговоры делегаций правительства и Политцентра проходили 3 января 1920 г. в поезде Жанена и 4 января в парадных комнатах станции Иркутск в присутствии представителей союзных держав. Перемирие было продлено на весь день 4 января. Сперва, в середине дня 3 января, стороны обменивались посланиями через Высоких комиссаров, а с вечера того же дня до поздней ночи 4 января — при одном большом перерыве — уже вели беседы напрямую друг с другом. В переговорах, помимо троектории и трех первых делегатов Политцентра, в разное время участвовали: от Совета министров — министр финансов П. А. Бурышкин, начальник штаба Иркутского военного округа генерал-майор Вагин и товарищ министра народного просвещения Н. О. Палечек; от политцентровцев — А. А. Иваницкий-Василенко и полковник Н. Н. Красильников¹⁴⁰⁹.

Предметом переговоров были условия, на которых правительство передаст власть Политцентру. Договориться сторонам не удалось. Министры и политцентровцы достигли согласия только в вопросе об отставке Колчака, но даже и тут имелись расхождения: троектория хотела, чтобы он отрекся в пользу Деникина, а Политцентр — чтобы никакие преемники не указывались. Однако главными пунктами разногласий были судьба золотого запаса и прочих находившихся на территории Иркутской губернии материальных ценностей и возможность беспрепятственной эвакуации на восток колчаковских войск.

Политцентр, разумеется, хотел оставить себе — как будущей власти — золотой запас и материальные ценности. А применительно к Белой армии у политцентровцев были более сложные установки. Во-первых, они требовали разоружения юнкерских школ и всех организаций, принимавших участие в боях на стороне Совета министров. Во-вторых, восставшие боялись, что эвакуированные в Забайкалье воинские части вместе с чиновниками уходящего правительства создадут там новый центр власти, с самого начала угрожающий Политцентру. И, в-третьих, политцентровцы заявляли, что эвакуация всех белых военных на восток означает свободный доступ в Восточную Сибирь советских войск, крах идеи буферного государства и полное торжество большевиков.

Казалось бы, второе и третье из этих положений явно противоречили друг другу. Но это не совсем так. Повстанцы надеялись, что значительная часть колчаковских частей перейдет, как уже происходило в Иркутске и Глазково, на сторону Политцентра и будет служить новому правительству. Но такое развитие событий представлялось им возможным лишь в том случае, если в Забайкалье не сложится новая полулегитимная власть из остатков старой¹⁴¹⁰.

Об отношении будущего политцентровского правительства к коммунистам наиболее ярко говорил Ахматов, настроенный к ним, в отличие от большинства своих единомышленников, весьма критически: «...Демократическое правительство не покидает мысль о борьбе с большевизмом. <...> Если нам удастся сообщить русскому крестьянину и солдату в советских войсках о том, что мы делаем на территории, не занятой ими <...> если они узнают, что мы даем народу истинную демократическую власть, к чему мы стремимся, их победоносное наступление перейдет в колебание и замешательство»¹⁴¹¹.

Вагин возразил: «Я не вижу всё-таки, почему бы они стали колебаться».

Ахматов ответил: «Может быть, сами большевики и не будут колебаться, ио мы ожидаем проявления замешательства в народных массах, которые поддерживали большевизм тем или иным способом, на самом деле не будучи большевиками, но боясь большевизма справа...»¹⁴¹²

Чуть позже он добавил: «...Мы предпримем мирные переговоры с советской Россией, и солдаты будут знать, что перед ними та демократия, против которой им нет смысла воевать. <...> Надо показать здешним массам и тем, которые находятся под большевистским знаменем, — действительно свободную и демократическую организацию»¹⁴¹³.

Жизнь очень скоро доказала, что всё сказанное Ахматовым не более чем прекраснодушный идеализм.

Ходукин позже отмечал, что во время переговоров Высокие комиссары не скрывали своей симпатии к Политцентру и недовольство поведением членов правительства¹⁴¹⁴. То же самое сообщают, ссылаясь на хорошо осведомленные источники, Гинс и Устрялов¹⁴¹⁵. Это видно и по стенограмме переговоров. Во всяком случае, Жанен и английский Высокий комиссар Р. М. Ходжсон явно были на стороне Политцентра.

Несмотря на внешнюю безрезультатность и тяжелый характер переговоров, Совет министров в подавляющем большинстве всё же склонялся к передаче своих полномочий Политцентру. На совещании, проходившем 4 января, правительство дало своим уполномоченным полную свободу действий, не исключая, в случае необходимости, и согласия на сдачу власти¹⁴¹⁶.

Еще раньше, 3 января, Совет министров отправил телеграмму Колчаку в Нижнеудинск, где кратко известил его о положении дел и заявил: «Необходимым условием вынужденных переговоров является Ваше отречение <...> Совмин единогласно постановил настаивать на том, чтобы Вы отказались от прав Верховного правителя, передав их генералу Деникину...»¹⁴¹⁷

4 января 1920 г. Колчак подписал указ, который лишь отчасти удовлетворял пожелания правительства и уж совсем не мог понравиться Политцентру. В указе объявлялось, что ввиду предрешения вопроса о передаче власти Деникину адмирал в целях сохранения на востоке оплота государственности предоставляет Семёнову «всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной окраины» и поручает атаману образовать органы государственного управления в пределах распространения его власти¹⁴¹⁸.

Это было именно то, чего больше всего боялся Политцентр. Если бы переговоры продолжались 5 января, то получение этого указа сорвало бы любую попытку соглашения. Но случилось так, что он уже не сыграл никакой роли в развитии событий.

Уход частей Сычёва из Иркутска

Согласно воспоминаниям Гинса, во время совещания членов правительства в гостиницу «Модерн», где оно проходило, прибыл Сычёв. Он вызвал к себе Червен-Водали и спросил о планах Совета министров. Червен-Водали, утомленный всем происходящим, заявил Сычёву, что правительство решило сдать власть. В действительности это было не окончательное решение, а скорее общее намерение, которое еще предстояло отшлифовать и обговорить на переговорах. Но Сычёв понял сказанное Червен-Водали в буквальном смысле. Ответив: «Ну, что ж, мы ничего против этого не имеем», он отбыл из «Модерна»¹⁴¹⁹.

Сычёв выдвигает свою версию происшедшего: он только вечером 4 января (явная ошибка памяти — речь, конечно же, идет о 3 января) узнал о том, что правительство ведет переговоры непосредственно с Политцентром. Ни он, ни Артемьев не могли с этим согласиться и пришли к выводу, что надо готовиться к эвакуации войск из Иркутска. В середине дня 5 января (опять явная ошибка — естественно, это происходило 4 января) Сычёв встретился с Червен-Водали, который сказал ему, что Совет министров не хочет отдавать власть Политцентру, но дальнейшая борьба «и бесполезна, и бессмысленна». Сычёв сообщил главе правительства, что решил начать эвакуацию. Червен-Водали дал на это свое согласие¹⁴²⁰. И в 15 часов Сычёв отдал начальникам всех верных ему частей соответствующий приказ¹⁴²¹.

Сычёв велел войскам с 18 часов оставить фронт и стягиваться к Оренбургскому казачьему училищу для отступления из города. Вслед за этим сычёвцы вместе с Семёновнами покинули Иркутск в направлении станции Байкал, не забыв прихватить с собой арестованных 24-25 декабря по делу о подготовке мятежа¹⁴²². Семёнов-цы также попытались вывезти всё золото, хранящееся в иркутском государственном банке, но это им не удалось. Золотой запас у них отбили еще в городе после короткого боя. По одной версии, это сделали перешедшие на сторону восставших 54-й Сибирский стрелковый полк и оставшиеся егеря¹⁴²³, по другой — местная милиция во главе с П. Ф. Малышевым, окончательно подчинившаяся Политцентру¹⁴²⁴, а по третьей — чешский караул, явившийся охранять казначейство по распоряжению Жаиена¹⁴²⁵.

Мотивы поступка Сычёва не до конца ясны. Вероятно, со своей, военной точки зрения он считал недопустимыми переговоры с мятежниками и выразил таким образом свой протест, возложив дальнейшее развитие событий на совесть политиков. Однако кажется, что он не вполне искренен в своих мемуарах: факты говорят о том, что ни Червен-Водали, ни другие члены правительства, ни даже высшие военные в лице Ханжина и Вагина — т. е. военного министра и начальника штаба округа — ничего не знали о планах Сычёва (хотя Ханжин, судя по его дальнейшим действиям, мог всё же о чем-то догадываться). Правительственная делегация с 18 часов 12 минут¹⁴²⁶ вела серьезнейшие переговоры с политцентровца-ми при участии союзников, не имея ни малейшего представления о том, что гарнизон Иркутска в эти часы и минуты уже выводится из города.

Развитие ситуации вечером 4 января хорошо видно по стенограмме переговоров в парадных комнатах вокзала. Так, в один прекрасный миг в зал врывается некий казачий офицер и, волнуясь, сообщает: «Отряд Семёнова покинул город <...> Генерал Сычёв бежал на автомобиле <...> по дороге заехал к начальнику Оренбургского казачьего училища; не застав его, оставил ему следующую записку: „Спасайся, как я сам это делаю“. Он снял части ввиду начавшегося разложения и колебания среди них».

Члены правительства, не скрывая своего замешательства, ежеминутно спрашивают то одного, то другого, что нужно делать. Им никто не отвечает, и они совсем падают духом. Ларионов со вздохом опускается на стул, а Вагин стоит смущенный.

Ханжин еще перед приходом казачьего офицера ушел из парадного зала в поезд Жанена. Получив, по-видимому, от него исчерпывающую информацию о происходящем в Иркутске, военный министр через французского представителя передал переговорщикам, что внезапно заболел и не сможет к ним вернуться. Затем он поспешно скрылся не только со станции, но и вообще из города.

После этого к участникам переговоров пришел сам Жанен и объявил: «В городе творится Бог знает что, полная анархия <...> такие донесения получены мною из чешского штаба. Я издал приказ <...> ввиду оставшихся отдельных банд, как семёновских, так и других солдат, чешскому гарнизону немедленно взять охрану города и мирных жителей в свои руки».

А вслед за этим в зал входит уходивший на время Ходукин и говорит: «...Калашников отдал приказ войскам войти в город по просьбе самого населения, которое явилось делегацией к нашим частям, расположенным вне города (в Глазково. — Г. К.). <...> Ввиду того, что правительственные войска разбежались, население просило об охране, 53-й Сибирский полк вступил в город. Перемирие нарушено в силу того, что правительственные войска фактом своего бегства произвели движение, цель которого неизвестна».

Ходукин добавляет: «Город фактически занят <...> Некоторые части перешли добровольно к восставшим и заняли город от их имени. <...> Я объявляю заседание закрытым. <...> Политический центр вступает в исполнение своих обязанностей и передает власть Национальному собранию, которое будет созвано в самом непродолжительном времени»¹⁴²⁷.

Делегаты от обеих сторон подходят друг к другу и мирно беседуют. Вагин незаметно исчезает. Слышно, как на перроне вокзала расставляется караул НРА. В 23 часа 40 минут все переговорщики расходятся¹⁴²⁸.

К тому, что сообщил Ходукин, стоит добавить некоторые конкретные факты. По мере ухода сычёвцев и семёновцев из Иркутска центр событий переместился в кабинет Малышева. Там находились оставшиеся в городе политцентровцы. Они собирали вокруг себя сочувствующих военных. На сторону НРА в эти часы перешли, как уже писалось, милиция, 54-й Сибирский стрелковый полк, егеря, а также Иркутское казачье войско во главе с Оглоблиным. В 19 часов все эти части стали занимать город.

Отряд, охранявший «Модерн», после небольших колебаний сдался повстанцам, а Благовещенский был арестован¹⁴²⁷. Министры успели покинуть гостиницу'¹⁴²⁷. Аресты тех из них, кто не сумеет или не захочет скрыться, начнутся на следующий день, и среди задержанных будут двое из трех членов троектории и переговорщиков 3-4 января — Червен-Водали и Ларионов¹⁴²⁹.

Юнкера Оренбургского казачьего училища пытались эвакуироваться, но их остановили подразделения НРА. Курсантов вернули обратно, забрали оружие, а потом под конвоем переместили в Иркутское военное училище¹⁴³⁰. Что же касается юнкеров последнего училища, то, забытые Сычёвым, они по-прежнему стояли на своих боевых позициях около реки Ушаковки, а потом — возле Тихвинской (Воскресенской) церкви в центре города. Лишь в 23 часа они узнали о том, что брошены своим начальством. Разоружить их должны были чехи, но пятнадцать курсантов, имея три пулемета, оказали им отчаянное сопротивление, убив немало чешских солдат. Когда к чехам подошло подкрепление, юнкерам пришлось сдаться. С ними ничего не сделали, отправив назад в училище¹⁴³¹.

Пока у власти находился Политцентр, в котором военными делами заведовал Калашников, к пленным курсантам относились гуманно. Еленевский с их слов пишет: «...Кормили очень хорошо, по-старому играл оркестр за обедом и ужином, было выдано по два комплекта нового оборудования, выход в город по увольнительным запискам — без всяких ограничений». Впоследствии, с приходом большевиков, положение юнкеров резко ухудшилось, и одно время они даже были заложниками¹⁴³².

К позднему вечеру 4 января о случившемся в Иркутске стало известно в Знаменском предместье. Громовым «ура!» встретило оно весть о победе. К двум часам ночи передовые части Иркутской и Глазковской группы НРА окончательно заняли город. А днем 5 января 1920 г. состоялось торжественное шествие войск НРА и рабоче-крестьянских дружин по улицам Иркутска¹⁴³³. В эти минуты, наверное, казалось, что боевое товарищество и триумфальный успех навсегда стерли все их разногласия и противоречия.

И, наверное, больше всех был рад происшедшему главком НРА. В это восстание и в эту победу Калашников вложил не только весь свой боевой опыт и организаторский талант, но и всю свою душу. Вот только не ведал он, что победа эта пиррова и на смену низвергнутой диктатуре — в который уже раз за 1917-1920 гг.! — стремительно придет другая, куда более жестокая и коварная, а его триумф 5 января лишь ускорит приход большевиков к власти.

4.9. При Политцентре

Судьба заложников

Прежде чем говорить о иедолгом пребывании Политцентра у власти и роли Калашникова в этот период, остановимся на судьбе 31 заложника во главе с П. Я. Михайловым, которых по приказу Сычёва увезли вечером 4 января 1920 г. из Иркутска. Он велел начальнику иркутской контрразведки Д. П. Черепанову передать их в распоряжение главы отряда семёновцев генерал-майора Л. Н. Скипетрова.

К вечеру 5 января Черепанов привез Михайлова и его товарищей на станцию Байкал, где к тому времени находился поезд Скипетрова. Заложники были размещены в каютах 3-го класса на пароходе «Ангара». Они оказались под властью коменданта парохода и начальника гарнизона станции штабс-капитана К. Ф. Годлевского и руководителя контрразведки при Скипетрове подполковника Л. В. Сипайло¹⁴³⁴.

Оба имели самую мрачную, одиозную репутацию. Годлевский в 1919 г. был начальником контрразведывательного пункта в поселке Антипиха, расположенном в 9 км от Читы. Арестованные, среди которых были как действительно замышлявшие заговоры, так и ни в чем не повинные люди, подвергались при Годлевском различным истязаниям. В частности, им выворачивали руки с помощью винтовки и пытали шомполами.

Осенью 1919 г. по обвинению в заговоре против Семёнова в Антипихе было расстреляно 77 человек, причем большинство, по словам офицера Н. П. Даурца (скорее всего, псевдоним), убили «влет», т. е. смертника «заставляли подпрыгнуть и лететь в яму, а в это время в него стреляли». Недобитых убивали уже в самой яме¹⁴³⁵.

Сипайло, начавший свою карьеру в читинских контрразведывательных структурах, получил затем широкую известность как начальник контрразведки и правая рука барона Р. Ф. фон Унгерна-Штернберга — командующего Азиатской конной дивизией. Весной-летом 1921 г. Сипайло также был комендантом занятой частями Унгерна столицы Монголии — Урги (ныне Улан-Батор). Его жестокость, сочетавшаяся с сексуальным садизмом, была исключительной даже для того времени¹⁴³⁶.

И вот к таким людям попали заложники из Иркутска во главе с Павлом Михайловым. Разумеется, шансов выжить у них не оставалось, и вопрос заключался лишь в степени мучений, которые они испытают перед гибелью и в момент казни.

Вечером 5 января 1920 г., сразу по прибытии арестантов на пароход «Ангара», у них по приказу Годлевского отобрали съестные припасы, табак, перочинные ножи, кольца, часы и т. п. Выкликая узников по списку, он ругался матерной бранью и дважды ударил одного из них по голове. Годлевский велел часовым следить, чтобы среди заключенных не велись громкие разговоры и не происходило ни малейшего движения. За неисполнение требований караула он разрешил стрелять по ним на поражение.

Утром 6 января уже Сипайло вызвал к себе всех чинов иркутской контрразведки и, держа в руках бутылку водки и стакан, потребовал, чтобы они работали на него. При этом поведал, что собственноручно расстрелял в сопках три тысячи человек.

В тот же день Михайлов обратился к сотруднику иркутской контрразведки В. П. Базанову с жалобой на плохое питание и лишение арестантов права курить. Базанов, если он не приукрашивает свое поведение, заявил протест Годлевскому, но тот отреагировал на него откровенной грубостью. Вслед за этим находившихся на пароходе иркутских контрразведчиков высадили на берег.

Вечером 6 января 1920 г. «Ангара» вышла в открытые воды Байкала. Всех узников заперли в одну небольшую каюту 3-го класса. Оттуда через другую, большую каюту был выход на корму. В большой каюте попеременно находились Годлевский и Сипайло, а также несколько солдат. Поздней ночью заключенных по одному выводили из маленькой каюты в большую, где они давали подписку о выезде за пределы Сибири в течение трех дней. Затем их раздевали, оставляя в одном нижнем белье, и выводили на корму, говоря, что там переоденут в арестантские халаты¹⁴³⁷.

На краю кормы стоял фельдфебель Лукин — сотрудник Сипайло по читинской контрразведке¹⁴³⁸. Лукин деревянной колотушкой бил каждого заложника по голове и, уже убитого или потерявшего сознание, бросал за борт, под винт парохода. «Ангара» шла быстро, так что криков погибающих почти не было слышно. Среди жертв этой расправы, помимо Михайлова, были, в частности, члены Центрального бюро Сибирского союза эсеров Б. Д. Марков и Н. П. Петров, первый начальник штаба повстанцев В. В. Соколов, давший откровенные показания прапорщик П. С. Окладников и одна женщина — секретарь Иркутской губернской трудовой инспекции В. А. Ермолаева¹⁴³⁹.

После этого участники убийства, включая офицеров, поделили между собой вещи убитых. А через несколько часов — вероятно, ближе к утру 7 января — на вернувшийся на станцию Байкал пароход прибыл сам Скипетров со своим штабом и устроил там пирушку¹⁴⁴⁰. Полковник Ильин, однако, свидетельствует, что она (а может быть, ее продолжение) состоялась в поезде Скипетрова. По описанию Ильина, на большом столе находились бутылки с вином, графин с водкой, окорока ветчины, телятины и множество закусок. За столом напротив друг друга сидели Скипетров и Сычёв. Так они отметили Рождество¹⁴⁴¹.

В Иркутске не сразу узнали о расправе над заложниками. Придя к власти, Политцентр обратился к Жанену со специальной нотой, где содержалась просьба «оказать свое содействие в розыске арестованных и возвращении их в Иркутск». Жанен запросил атамана о судьбе узников и предложил передать их чехословацким легионерам. Семёнов, считавший себя — в соответствии с указом Колчака от 4 января 1920 г. — правителем «Российской Восточной окраины», в ответ просто нагрубил французскому генералу, заявив, что он, атаман, ему не подчиняется.

К тому же Семёнов не торопился выполнять постановление Высоких комиссаров и высшего военного командования союзных держав от 2 января, требующее от него убрать свои войска с железнодорожных путей. Более того, 7 января его солдаты даже стреляли по поезду, где ехали представители союзников.

Жанен рассвирепел и 8 января приказал чешским и американским частям разоружить семёновцев на близлежащих к Иркутску станциях Кругобайкальской железной дороги. Распоряжение Жа-нена было выполнено 9-10 января, причем на станции Байкал не обошлось без стрельбы, и от рук чешских легионеров погибли 15 и получили ранения 20 забайкальцев¹⁴⁴². Среди задержанных были Скипетров и Сипайло.

Лишь после этого стало известно об участи Михайлова и его товарищей. С 13 по 20 января на станции Байкал работала комиссия Политцентра по расследованию всего происшедшего, куда также входили и представители всех союзных миссий. Она выяснила все обстоятельства трагедии и хотела добиться выдачи виновников бойни на «Ангаре». Сыровы не возражал против этого, но сказал, что окончательное решение зависит от Жанена. Чешское командование послало ему соответствующую телеграмму.

Но к 20 января ситуация изменилась. Семёнов, угрожая снять с себя всякую ответственность за благополучный проезд чешских поездов по Забайкальской и Уссурийской железным дорогам, сумел добиться от Жанена согласия на освобождение своих людей и частичное возвращение им оружия. Поэтому французский генерал ничего не ответил на телеграмму Сыровы. Комиссия вынуждена была покинуть станцию Байкал. Вслед за этим отряд во главе со Скипетровым вернулся в Читу¹⁴⁴³. Однако к тому времени и Политцентр уже прекратил свое существование.

Вспоминая эти события, Устрялов писал: «О преступном и отвратительном поступке семёновских героев, удиравших из-под Иркутска, говорили повсюду с ненавистью, презрением и содроганием».

А Жанен в этой связи заявил, что «омское правительство» несет ответственность за «длинный ряд убийств, который развертывался начиная с уфимских учредиловцев в декабре 1918 г. до иркутских заложников, утопленных в Байкале в январе 1920 г.»¹⁴⁴⁴.

Жанен полностью прав: концовка диктатуры Колчака — кровавые события иа Байкале в ночь с 6 на 7 января 1920 г. — символично совпала с ее началом: бойней над учредиловцами в Омске в ночь с 22 на 23 декабря 1918 г.¹⁴⁴⁵

Манифест Политцентра. Формирование новых органов власти

В день прихода к власти — 5 января — Политцентр издал за подписью всех восьми его первоначальных членов документ под претенциозным названием «Манифест»¹⁴⁴⁶. Сурнов, тоже состоявший в Политцентре, не подписал его, поскольку входил в эту структуру как представитель РКП(б), а не в качестве постоянного члена.

Начало Манифеста, как и его конец, выдержаны в напыщенно-вульгарном стиле и оставляют впечатление какого-то нелепого соревнования с похожими текстами большевиков.

Так, в начале Манифеста говорилось: «Атаманы Семёнов и Калмыков (последнего и сам Колчак считал разбойником и убийцей¹⁴⁴⁷. — Г. К.), генерал Розанов и адмирал Колчак объявляются врагами народа».

Правда, зловещий оттенок от использованной терминологии отчасти нивелировался более сдержанной фразой: «Ответственные руководители реакционной политики предаются гласному суду с участием присяжных заседателей»¹⁴⁴⁸.

А в конце Манифеста администрация Колчака была названа «правительством изменников родине и народу»¹⁴⁴⁹. Такая формулировка кажется нам демагогической и несправедливой по существу. Верховный правитель и его чиновники прямо или косвенно ответственны за множество злодеяний, но «изменниками родины» они не были.

Основная часть Манифеста, где рассказывалось о деяниях и планах новой власти, написана удачнее, в спокойном и деловом тоне. В целом этот раздел развивал программную декларацию Политцентра от 10 декабря 1919 г.

В частности, в политической сфере провозглашалось: 1) восстановление всех гражданских прав и свобод; 2) созыв 12 января Временного Совета Сибирского народного управления (в дальнейшем — ВССНУ), которому передавалась власть вплоть до начала работы Сибирского народного собрания; 3) передача властных полномочий на местах земским управам и городским думам; 4) немедленные шаги к установлению перемирия на «советском фронте»; 5) переговоры с большевиками «на основе гарантии самоуправления областей, освобожденных от реакции» и не занятых Красной армией¹⁴⁵⁰.

В области экономики Манифест добавил к декларации Политцентра лишь один новый пункт — «безусловное осуществление восьмичасового рабочего дня и оплаты труда на основании прожиточного минимума»¹⁴⁵¹.

Положение о ВССНУ Политцентр принял 6 января. В этот орган должны были войти 26 человек, а именно: все восемь членов Политцентра; шесть представителей от Иркутской губернской земской управы; три делегата от Иркутской городской Думы; три представителя от кооперативных организаций; трое уполномоченных от объединений трудового крестьянства Иркутской губернии; три делегата от профессиональных рабочих союзов.

Целями ВССНУ ставились подготовка созыва в кратчайший срок Сибирского народного собрания и издание законодательных актов «по проведению в жизнь мероприятий», декларированных Политцентром. Предполагалось, что ВССНУ изберет в качестве исполнительного органа власти Совет управляющих ведомствами¹⁴⁵².

Впрочем, уже 6 января Политцентр назначил уполномоченных по ведомствам (т. е. министров), что было разумно, ибо никакая власть не может существовать без правительства. Калашников возглавил военное ведомство и с перерывом на два дня (10-12 января) занимал эту должность вплоть до отстранения Политцентра от власти.

Уполномоченными по ведомствам стали, в частности: Белоцерковец — путей сообщения, Ахматов — иностранных дел (до 9 января), В. О. Сидоров — внутренних дел (до 9 января), Космин-ский — внутренних дел (с 9 января), Г. Б. Патушинский (министр юстиции ВСП с 30 июня по 21 сентября 1918 г.¹⁴⁵³) — юстиции (до 19 января), Н. Я. Быховский (известный эсер-экономист) — земледелия, А. Я. Гончаров — народного образования (с 9 января — народного просвещения), Константинов — печати¹⁴⁵⁴.

Калашников оставался главкомом НРА. Комендантом Иркутска был назначен его давний соратник по военной организации штабс-капитан И. И. Кашкадамов, а начальником гарнизона — есаул М. X. Петелин¹⁴⁵² (командующий отдельной конной сотней 4-й Сибирской стрелковой бригады накануне и во время Иркутского восстания).

Еще вечером 5 января, выступая с речью на заседании Иркутской городской думы, Калашников говорил о задачах НРА предельно четко и конкретно: «Во-первых, как можно скорее окончить Гражданскую войну, разбивающую демократию на два лагеря. Во-вторых, уничтожить реакцию в Забайкалье. В-третьих, установить гражданский правопорядок». Он также сказал, что «необходимо установление демократического порядка в армии», и закончил свое выступление довольно-таки высокопарно и обнадеживающе: «Армия знает, за что борется. Ее конечный идеал — объединение всех армий России для борьбы за идеалы мировой демократии»¹⁴⁵⁵.

В качестве главкома Калашников 9 января издал приказ, согласно которому отменялось ношение погон и вводились другие — в виде различных щитков (отметок на рукаве) и нашивок — знаки отличия между солдатами, офицерами и высшими командирами. В приказе отмечалось, что «в строю и при исполнении служебных обязанностей должна поддерживаться строгая, разумная дисциплина и точное исполнение приказаний». Но при этом декларировалось, что «взаимоотношения командного состава с подчиненными должны быть вежливыми» и вместо слова «господин» положено говорить «гражданин»¹⁴⁵⁶.

10-11 января произошли изменения в составе Полптцентра. Из него по разным причинам ушли Ахматов, Коногов и Ходукин, которые при этом остались работать в различных структурах новой власти. Место ушедших заняли эсеры С. А. Кудрявцев и А. Т. Самохин¹⁴⁵⁷.

С 5 по И января проходили выборы в ВССНУ. Туда вошло 23 человека, поскольку контролируемые большевиками профсоюзы отказались посылать в ВССНУ своих представителей. 12, 13 и 16 января состоялись три его заседания. Председателем ВССНУ был избран Ходукин, а одним из секретарей — Файнберг.

13 января было решено возложить функции исполнительной власти на сам Политцентр, члены которого на заседании ВССНУ 16 января избирались заново. В результате Политцентр покинули Фельдман и Кудрявцев, а новыми его членами стали эсер Герштейн и меньшевик И. И. Галактионов. Политцентру также независимо от ВССНУ предоставлялось право в экстренных случаях издавать законодательные акты¹⁴⁵⁸.

В эти январские дни у власти оказались, заняв серьезные посты, бывшие члены ЛБО Калашников, Фельдман, Файнберг и близкий к отряду Белоцерковец. В подготовке Иркутского восстания принимали участие и Резовская, и Левенсон. Несколько гиперболизируя, можно сказать, что ЛБО, хоть и в неполном составе, в декабре 1919 — январе 1920 г. в последний раз выступил на политическую авансцену. И его бесспорным, харизматичным лидером — третьим по счету после Трауберга и Лебединцева — был Калашников.

Экономические и политические шаги Политцентра

В Иркутске из-за нарушения транспортного снабжения с западными и восточными районами страны сложилась крайне тяжелая ситуация с продовольствием и товарами первой необходимости. К тому же спекулянты сильно вздували цены. Тогда Политцентр, как и обещал еще в декларации 8 декабря и Манифесте 5 января, «решил стать на путь государственного контроля над торговлей с передачей продовольственного дела в руки кооперативов»¹⁴⁵⁹.

16 января Политцентр принял постановление «Об учете наличных торговых запасов, предметов первой необходимости и продуктов продовольствия», где, помимо указаний насчет учета, запрещались вывоз всех товаров и их оптовая торговля, а розничная торговля могла производиться только по карточкам и не свыше устанавливаемых городским самоуправлением норм потребления¹⁴⁶⁰.

Впрочем, при власти Политцентра все эти планы не успели осуществиться, а впоследствии большевики довели их до конца в куда более радикальной форме, минуя уже всякую кооперацию и самоуправление. По сути же дела мы согласны с И. В. Берс-невой, что «в экстремальных условиях того времени активное государственное регулирование в области торговли и продовольствия было не только оправданным, но и необходимым», однако эти меры «могли принести только краткосрочный положительный результат». В дальнейшем же в этой сфере надо было бы действовать осмотрительно и осторожно, расширяя программу преобразований¹⁴⁶¹.

Более важными явились некоторые политические шаги новой власти.

В Манифесте объявлялось об освобождении находившихся в тюрьме узников колчаковского режима¹⁴⁶². В действительности большевики были вызволены из тюрьмы еще в ночь с 30 на 31 декабря. А вот эсеры своих однопартийцев-заложников спасти не смогли: их сначала тщательно охраняли, а потом вывезли в распоряжение Сипайло и Годлевского. Так что фраза из Манифеста была не более чем красивой декларацией. Но практически сразу же городская тюрьма стала заполняться новыми арестантами — бывшими колчаковскими министрами, офицерами, юнкерами. К 23 января в заключении оказался 191 человек¹⁴⁶³ (возможно, какая-то их часть была арестована уже после устранения Политцентра от власти). Задержанных — в политцентровские времена — кормили плохо, но им разрешались передачи с воли. При этом обращение с узниками было корректным и издевательств не допускалось¹⁴⁶¹.

Своим постановлением от 5 января Политцентр учредил городские и уездные следственные комиссии «для рассмотрения дел о лицах», арестованных в период свержения старой власти, «во внесудебном порядке» и для производства в случае необходимости «новых арестов и обысков в том же порядке». Эти комиссии имели право освобождать лиц, задержанных без достаточных оснований, вести дознания о тех, чье задержание признано необходимым, производить обыски, выемки и аресты «через подлежащие местные власти». При проведении дознаний комиссиям полагалось руководствоваться уставом уголовного судопроизводства¹⁴⁶⁴.

7 января Политцентр образовал также ранее уже неоднократно упоминавшуюся Чрезвычайную следственную комиссию (ЧСК) во главе с меньшевиком К. А. Поповым для ведения дел о членах свергнутого правительства и других высших чиновниках¹⁴⁶⁵. Эта же комиссия впоследствии допрашивала и самого Колчака.

16 января на своем заседании ВССНУ большинством голосов восстановил смертную казнь¹⁴⁶⁶, которую, впрочем, никто юридически после падения Колчака и не отменял. Перед голосованием эсер и писатель И. Г. Гольдберг произнес вдохновенную речь, где, ссылаясь на гибель Временного правительства в 1917 г. якобы из-за его излишней гуманности, доказывал, что демократия должна в некоторые моменты проявлять твердость¹⁴⁶⁷.

Тогда же был образован Верховный народный суд¹⁴⁶⁶, и, что более важно, ВССНУ «ввиду исключительных обстоятельств» принял закон о военно-полевых судах. Учреждать их имел право главком НРА по соглашению с уполномоченным Политцентра в армии. Судить такие суды могли активных участников карательных экспедиций над мирным населением, лиц, оказывающих вооруженное сопротивление военным и гражданским властям, а также виновных в умышленном повреждении транспортных коммуникаций, поездов и воинского снаряжения. Суд должен был состоять из трех лиц, назначаемых начальником гарнизона или воинской части, и мог выносить приговор от «срочной» каторги до смертной казни. Решение суда считалось окончательным и вступало в силу через 24 часа¹⁴⁶⁸.

Гинс по поводу всего этого писал, что «эсеровское большинство выявило свое перерождение в большевизм»¹⁴⁶⁹. В реальности же за 16 дней пребывания Политцентра у власти смертная казнь не применялась. Трудно сказать, как обстояло бы дело, если бы Политцентр и дальше удерживал в своих руках бразды правления, но есть основания полагать, что по пути подавления гражданских свобод и развертывания террора в духе ЧК политцентровцы не пошли бы.

Наконец, добавим еще, что по указанию Политцентра произошел арест Колчака и В. Н. Пепеляева, прибывших в Иркутск 15 января на чешском поезде¹⁴⁷⁰.

Калашников сыграл в этом событии ключевую роль. Именно он отправил 13 января 1920 г. председателю Политцентра Федоровичу письмо следующего содержания: «Считая крайне необходимым иметь Колчака в распоряжении русской власти, прошу не отказать внести вопрос в Политический центр об обращении к политическому представителю Чехословацкой республики и представителю командования с категорическим требованием о выдаче Колчака»¹⁴⁷¹.

Политцентр в тот же день провел совещание с иностранными представителями¹⁴⁷². Вслед за этим Жанен, переговорив с Сыровы, дал свое согласие на задержание адмирала и его передачу представителям Политцентра. 14 января — накануне ожидавшейся развязки — Жанен и все Высокие комиссары покинули Иркутск, отправившись по железной дороге на восток: они не хотели присутствовать в городе во время ареста бывшего Верховного правителя¹⁴⁷³.

Возможно также, что, видя слабость Политцентра, взявшего власть при их непосредственном участии, союзники не пожелали быть свидетелями его падения и торжества большевиков.

Предвосхищая решение Жанена, Калашников 13 января телеграфировал всем комендантам железнодорожных станций, революционным штабам и начальникам гарнизонов: «Адмирал Колчак не будет пропущен далее Иркутска, где будет выдан народной власти»¹⁴⁷⁴. А 15 января в приказе коменданту станции Иркутск и командующему восточной группой войск НРА Калашников заявил:

«Предписываю вам немедленно принять самые решительные меры для того, чтобы поезд Колчака не был пропущен на восток, в случае надобности примените вооруженную силу <...> а также используйте все технические средства к задержанию, как-то раз борку пути, неподачу паровоза. Колчак не должен быть выпущен из Иркутска»¹⁴⁷⁵.

Разумеется, Калашниковым двигали не какие-то политические расчеты, а убежденность в том, что Колчак обязан предстать перед судом и понести наказание за свои преступления¹⁴⁷⁶.

Усиление влияния большевиков

К рассказу о Политцентре стоит сразу сделать существенную оговорку: у него никогда не было настоящей, реальной власти. С первой же минуты он фактически делил бразды правления с Иркутским губернским комитетом (в дальнейшем — губкомом) РКП(б), причем влияние Политцентра, подобно шагреневой коже, ото дня ко дню, при любом его действии, сжималось и уменьшалось.

Сибирский комитет РКП(б) 7 января самораспустился, а его функции перешли к Иркутскому губкому¹⁴⁷⁷, который с 5 января возглавил А. М. Краснощёков — умеренный большевик и сторонник реального сотрудничества с Политцентром, хотя и рассматривавший его всё же как «переходную ступень к Советам».

Но немалое влияние имели и радикальные коммунисты во главе с Ширямовым, требовавшие ускоренной «советизации» Иркутска и его окрестностей¹⁴⁷⁸.

Впрочем, и радикалы тоже поначалу осторожничали, откладывая осуществление своих планов из-за опасений противодействия иностранных держав и в особенности чешских легионеров¹⁴⁷⁹. При этом Сурнов продолжал быть представителем РКП(б) в По-литцеитре и присутствовал на всех его заседаниях¹⁴⁸⁰. 7 января Политцентр даже назначил его управляющим Иркутской губернией¹⁴⁸¹.

Несколько позже позиция большевиков была сформулирована следующим образом: «Поскольку Политцентр составляют правые социалистические партии и преследует он цели явно мелкобуржуазные, коммунисты против него и за действительную пролетарскую диктатуру, но т[ак] к[ак] Политцентр ставит своей ближайшей практической задачей гражданский мир и борьбу с реакцией, они будут его поддерживать как временную власть»¹⁴⁸².

Такая растяжимая и компромиссная формулировка давала простор для разных толкований, однако в целом, несмотря на авторитет Краснощекова, среди иркутских большевиков и поддерживающих их масс стремительно росли непримиримые антиполитцентровские настроения¹⁴⁸³.

Пока же Иркутский губком поставил перед собой следующие цели: создать — под видом рабоче-крестьянских дружин — хорошо оснащенные и многочисленные вооруженные силы, способные противостоять чехам, перетянуть на свою сторону большинство воинских частей НРА и добиться путем активной агитации в массах созыва в Иркутске Совета рабочих депутатов¹⁴⁸⁴.

Со всеми этими задачами большевики справились блестяще, и притом в самые сжатые сроки.

Гинс вспоминает: «В то время как 5 января Политический центр рассылал своих комиссаров по правительственным учреждениям, рабочие-коммунисты прислали свои телеги к зданию гостиницы „Модерн“ и увезли оружие, разбросанное уходившими с фронта солдатами. Это было практичнее. Они организовывали силу, в то время как эсеры ее теряли...»¹⁴⁸⁵ Ширямов позже напишет, что большевистская позиция была «метко схвачена» этими словами¹⁴⁸⁶.

Количество дружинников непрерывно возрастало за счет прихода в Иркутск партизан и новых формирований из близлежащих селений¹⁴⁸⁷. Так, вечером 9 января в город вошли партизаны Зверева в количестве не менее 400 человек¹⁴⁸⁸. При этом Зверев именовад себя главнокомандующим Северо-Восточным фронтом советских войск Сибири¹⁴⁸⁹.

С 8 января начала выходить газета «Сибирская правда» — орган губкома РКП(б), а с И января еще один печатный орган — «Рабочий и крестьянин», издаваемый Центральным штабом рабоче-крестьянских дружин. В обеих газетах Политцентр подвергался резкой критике и велась агитация за переход власти к Советам¹⁴⁹⁰.

В таких ключевых подразделениях НРА, как Отряд особого назначения и батальон Учебно-инструкторской школы, господствовали просоветские настроения и высказывалось даже недовольство, почему коммунисты медлят с осуществлением советской программы. Абсолютное большинство частей НРА на собраниях своих делегатов высказывалось в поддержку идеи Советов¹⁴⁹¹. Так, солдаты одной из рот послали в Иркутский губком такой наказ: «Приступите к делу <...> по первому зову оказываем вам свою боеспособную силу против наших врагов эсеров и русских офицеров. Долой диктатуру Калашникова! Да здравствуют Советы!»¹⁴⁹²

Многие солдаты НРА, считая оконченной свою службу после победы Иркутского восстания, расходились по домам¹⁴⁹³. Оставались в основном, как выразился Гинс, «во-первых, солдаты по призванию, жаждавшие стать господами положения, а во-вторых, вооруженные коммунисты»¹⁴⁹⁴. Рядовые зачастую не подчинялись командирам, срывали с них форму, избивали¹⁴⁹⁵. Был, по словам Ширямова, и один случай убийства офицера недовольными солдатами¹⁴⁹⁶. Некоторые солдаты НРА пьянствовали, бесчинствовали и занимались грабежом¹⁴⁹⁷.

Калашников терял контроль над своей армией. Изменить ситуацию могли бы только жесткие меры дисциплинарного и силового воздействия, но в этом случае требовалась политическая опора в лице твердой и сильной власти Политцентра.

С 6 января проводились ежедневные митинги среди рабочих и пришедших в Иркутск крестьянских партизан, почти всегда заканчивавшиеся принятием просоветских и антиполитцентровских резолюций. Эсеры и меньшевики посылали на эти собрания своих лучших ораторов, тщетно пытаясь убедить народные массы поддержать Политцентр. Рабочие аудитории выслушивали речи политцентровцев, но, как правило, выносили решения не в их пользу. А партизаны чаще всего вообще не желали видеть у себя умеренных социалистов, выгоняя их со своих митингов¹⁴⁹⁸.

8-9 января в Иркутске под председательством одного из членов губкома РКП(б) К. И. Миронова проходил съезд профсоюза железнодорожников. Член Политцентра Иваницкий-Василенко выступил на нем с большим докладом, много говорили и другие политцентровские деятели. Однако гораздо большим успехом пользовались большевистские ораторы, провозглашавшие мобилизацию революционных сил под лозунгом Советов. И только под конец съезда благодаря Краснощёкову было принято компромиссное постановление о поддержке Политцентра, пока он будет следовать по пути борьбы с «реакцией» и «атаманщиной»¹⁴⁹⁹.

Все прочие профсоюзные собрания — почтово-телеграфных служащих, официантов, металлистов, деревоотделочников, кожевников, съестников (туда входили булочники, кондитеры, колбасники, скотобойнпки, мясники, маслобойники), — проходившие

10-14 января, уже безоговорочно высказывались за передачу власти Советам.

Находившийся под влиянием большевиков Иркутский губернский совет профсоюзов, отказавшись послать своих представителей во ВССНУ, собирался всё же впоследствии отправить туда делегатов для оглашения резолюции, где были такие слова: «Единственной твердой, выражающей волю трудящихся, формой власти является советская конституция, осуществляющая диктатуру пролетариата и крестьянства»¹⁵⁰⁰.

6 января в одном из домов Иркутска открылся пункт записи в члены РКП(б). Историк-коммунист А. Г. Солодянкин с подъемом пишет: «Огромная очередь тянулась с улицы на второй этаж. Желающие вступить в партию долгие часы ожидали своей очереди даже при несложной процедуре приема»¹⁵⁰¹. Подтверждает это и Серебренников, давая, впрочем, далекое от восторженности толкование происходящего: «...Перед помещением комитета [РКП(б)] стояли целые хвосты приобщиться к благам, кои дает партия-победительница. <...> Таковым [хвостам] мог позавидовать Шаляпин в дни его славы и успеха»¹⁵⁰².

Любопытно, что, по данным Серебренникова, значительная часть арестов в период формального правления Политцентра осуществлялась не по его ордерам, а напрямую большевистскими вооруженными отрядами¹⁵⁰³.

Очевидно — даже с учетом возможных преувеличений со стороны таких историков-коммунистов, как Солодянкин и П. С. Парфёнов, — что РКП(б), причем не только в Иркутской губернии, но и на Дальнем Востоке, действительно пользовалась немалой поддержкой народных масс. Учитывая, что в остальной России взимаемая с крестьян продразверстка и прочие «прелести» коммунистического режима, напротив, в это время делали его непопулярным в народе, феномен сибирского и дальневосточного большевистского ренессанса выглядит несколько парадоксально и требует, пожалуй, специального исторического исследования. Может быть, дело состояло в том, что в конце 1917 — первой половине 1918 г. коммунисты на востоке страны не успели вызвать к себе повсеместную ненависть народа, а после, в 1919 — начале 1920 г., о реальной жизни в условиях диктатуры РКП(б) в европейской части России мало кто знал.

Так или иначе, но в условиях давления со стороны большевиков и шедших за ними широких слоев населения Политцентр согласился с созывом Совета рабочих и солдатских депутатов. Для выборов в него была создана специальная избирательная комиссия, а его открытие намечалось на конец января¹⁵⁰⁴.

Но амбиции Иркутского губкома — или, по крайней мере, части его руководства — шли гораздо дальше, и это беспокоило и раздражало политцентровцев. Уже 8-9 января глава Политцентра Федорович и его заместитель Косминский за обедом в одном из домов, не стесняясь присутствия малознакомого им кадета Л. А. Кроля, открыто говорили, что их положение чрезвычайно тяжелое. По свидетельству Кроля, они понимали, что во многом «произвели переворот чужими руками, большевистскими, и эти силы теперь наседали, становились требовательнее, толкали к непосредственному большевизму»¹⁵⁰⁵.

Политцентр предложил коммунистам разделить с ним бразды правления, войдя в его структуры в качестве полноправных членов, однако большевики не согласились. Тогда политцентровцы (скорее всего, в виде своеобразной провокации) заявили губкомовцам, что если те не хотят с ними сотрудничать, то пусть берут власть целиком. Коммунисты отказались и от этого — из-за расхождений между своими лидерами и отсутствия директив от центра¹⁵⁰⁶. В результате ситуация зависала без всякого движения, становясь всё более непредсказуемой и напряженной.

Переговоры о создании буферного государства

Чтобы как-то стабилизировать обстановку, Политцентр решил как можно быстрее отправить свою делегацию на переговоры с большевиками. Политцентровцы надеялись договориться о создании в Восточной Сибири — с последующим возможным присоединением Забайкалья и Дальнего Востока — буферного демократического государства, в котором будут сосуществовать различные политические силы, включая коммунистов. Это позволяло бы ввести бурную оппозиционную активность иркутских большевиков в какое-то упорядоченное русло.

Главой этой делегации был Ахматов, а ее членами — Коногов, Колосов и Зоркин (представитель НРА, ранее бывший начальником ее штаба). Колосов находился в уже занятом советскими войсками Красноярске и по просьбе Политцентра договорился с ними о беспрепятственном проезде делегатов на запад. Политцентровцы и губком условились, что в составе делегации будет и представитель коммунистов. Те решили отправить Краснощёкова, дав ему наказ выступить против буфера и за относительно скорую советизацию Иркутска. Политцентровцы радовались тому, что в их делегацию включен наиболее близкий им по взглядам губкомовец, однако отсутствие Краснощёкова в Иркутске в последующие десять дней роковым образом сказалось на судьбе Политцентра.

И января поезд с делегацией уехал из Иркутска, прибыв сперва в Красноярск, а оттуда — в Томск¹⁵⁰⁷. С другой стороны в переговорах приняли участие председатель Сибирского революционного комитета (орган управления освобождаемой от колчаковцев Сибири) И. Н. Смирнов и члены Реввоенсовета 5-й армии.

Основные аргументы, с помощью которых Ахматов, Колосов и Коногов пытались склонить большевиков в пользу буфера, были следующими:

1) он гораздо более удобен для вытеснения Японии из Забайкалья и Дальнего Востока, чем советская власть: с последней японцы будут бороться, а при буферном государстве поведут себя куда осторожнее;

2) буфер, при котором сохраняются демократические свободы и в правительство входят представители всех социалистических партий, вполне устроит американцев, соперничающих с японцами на Дальнем Востоке, и помощь США можно будет использовать для противостояния с Японией;

3) чешские легионеры, доверяющие Политцентру, при буфере согласятся оставить в России золотой запас, выдать политцентровцам Колчака и передать буферному государству контроль над Кругобайкальской железной дорогой, а в случае перехода власти к коммунистам всё это окажется под большим вопросом¹⁵⁰⁸.

Таким образом, красной нитью в рассуждениях политцентровцев проходила патриотическая идея буфера как образования, необходимого для выдавливания японцев с востока России и возвращения стране ее материальных ценностей. О том, что еще недавно, 4 января, Ахматов на встрече с Высокими комиссарами союзных держав главной целью буферного образования называл борьбу с большевизмом путем переманивания масс на сторону демократии, в Томске не вспоминалось. Ясно, что из дипломатических соображений многое недоговаривалось.

Краснощёков, как и обязал его Иркутский губком, сообщил об отрицательном отношении местных коммунистов к буферу как к «государственной единице». А затем он фактически поддержал политцентровскую делегацию, заявив: «Мы не в силах до прибытия подкрепления с запада преодолеть силы японцев и чехов в открытой войне». Единственным, хотя и существенным в перспективе, отличием его позиции от политцентровской явилось подчеркивание того, что буфер есть «временное образование», «дипломатическая ставка» и необходимо установить гарантии против «перманентного буфера»¹⁵⁰⁹. В этих суждениях странным образом сочетались политический цинизм и редкая для того времени честность.

Смирнов думал почти так же, но не был так откровенен. Он видел усталость своей армии, растянутость фронта и понимал, что войскам нужна передышка, воевать с сильными противниками они в ближайшее время не смогут. Поэтому Смирнов действительно склонялся к идее буфера как временной меры, и такие же рекомендации получил из Москвы. Однако он выступал за буфер без Иркутской губернии, восточнее Байкала и со столицей в Верхнеудинске или в Чите. К концу переговоров Смирнов внешне изменил свое мнение, но это было лишь тактическое решение¹⁵¹⁰.

Результатом встречи делегаций стало соглашение, подписанное в ночь с 19 на 20 января 1920 г. В нем декларировалось:

1) Создание буфера под условным названием «Восточно-Сибирская государственность» признается необходимым; границы его на западе временно определяются по линии рек Оки (левый приток Ангары) и самой Ангары (т. е. Иркутская губерния и восточная часть Енисейской губернии оказываются в составе данного образования);

2) Новое государство берет на себя обязательства дипломатическими средствами очистить Кругобайкальскую и Амурскую железные дороги от иностранных воинских подразделений и укрепить выходы первой из названных дорог;

3) Советская Россия предоставляет в распоряжение буфера свои силы для организации регулярной армии;

4) Политцентр принимает меры для охраны Колчака и золотого запаса, а в будущем при первой же возможности передает их советской власти.

Все эти договоренности подлежали утверждению СНК РСФСР и ВССНУ¹⁵¹¹.

20 января Смирнов послал телеграмму Ленину, где, изложив достигнутое соглашение, добавил следующее: а) главком и весь штаб НРА будет назначен из коммунистов 5-й армии; б) Реввоенсовет 5-й армии решил, не доводя до сведения Политцентра, захватить всю Кругобайкальскую дорогу, а сам Политцентр перевести в Читу; в) «Ревсовет считает временное существование фиктивного государства полезным по чисто стратегическим соображениям, но закрепление буфера больше чем на четыре недели едва ли возможно»¹⁵¹².

На следующий день Ленин в ответной телеграмме одобрил позицию Смирнова и Реввоенсовета 5-й армии¹⁵¹³.

Из всего этого хорошо видно, какими в действительности были перспективы Политцентра и буфера. В сущности, вся поездка политцентровцев к Смирнову — это попытка договориться о капитуляции на приемлемых условиях. Ни о каком равноправном партнерстве речь идти не могла.

Однако и договоренности, согласованные 19-21 января, не осуществились, поскольку в Иркутске в эти дни произошел мирный переворот и власть перешла от Политцентра к большевикам, хотя и с сохранением на некоторое время элементов политической свободы в виде «демократии по-советски». А идея буфера чуть позже всё же реализовалась в форме Дальневосточной республики (ДВР), существовавшей в апреле 1920 — ноябре 1922 г. со столицей, как и хотел Смирнов, сперва в Верхнеудинске, а потом в Чите.

Большевистский переворот в Иркутске

У оставшихся в Иркутске большевиков во главе с Ширямовым чесались руки быстрее стать не только реальными, но и формальными хозяевами положения. Арест Колчака 15 января еще более усилил эти настроения. Ширямов считал, что «с Колчаком в руках эсеры могли с большим успехом вести переговоры о своем существовании в качестве буферной власти», а это ему не нравилось¹⁵¹⁴. Но для переворота — причем до исхода переговоров о буфере, в которых как-никак участвовал и сам Иркутский губком в лице Краснощёкова, — требовался повод, который легитимизировал бы сделанное перед центральным руководством РКП(б).

И детонатором событий явилось полученное 17 января из Нижнеудинска известие о вступлении на территорию Иркутской губернии более чем 30-тысячной армии белых войск Восточного фронта под командованием генерал-лейтенанта В. О. Каппеля¹⁵¹⁵.

Об этих частях ходили недобрые слухи, хотя шли они в основном от коммунистов. Ширямов пишет: «Этот „Ледяной поход“ сопровождался неописуемыми жестокостями, расстрелами, грабежами и издевательствами над мирным населением. <...> Сотни трупов замученных ими людей оставались после их прохода»¹⁵¹⁶. То же самое утверждает и Флюков¹⁵¹⁷. Применительно к более позднему периоду — когда вместо Каппеля, умершего 26 января от воспаления легких¹⁵¹⁸, Восточным фронтом стал командовать генерал-майор С. Н. Войцеховский¹⁵¹⁹ — об этом же говорят и другие большевистские мемуаристы: Сурнов, В. В. Рябиков, Н. Ф. Варгин¹⁵²⁰.

Поддерживал эту точку зрения и Калашников. В своем позднейшем приказе от 23 февраля 1920 г. — в бытность его командующим Забайкальской группой войск Красной армии — он сообщает, что при проходе через село Бадай (на востоке Иркутской губернии) каппелевцы захватили тридцать крестьян, раздели их донага и, продержав более часа на морозе, расстреляли. Кроме того, в тех же районах «крестьяне и партизаны расстреливались на месте, причем до расстрела палачи отрезывали им нос, уши и выкалывали глаза»¹⁵²¹.

Между тем участники «Ледяного похода» генерал-майор Ф. А. Пучков и полковники А. С. Бодров и А. Г. Ефимов отрицают зверства каппелевцев, причем последние двое заявляют, что дезинформация об этом сознательно распространялась большевиками, чтобы настроить массы и общество против белых¹⁵²².

Всё же наиболее вероятно, что проявления жестокости в отношении мирного населения и пленных действительно имели место, с чем соглашается и такой апологет Белого движения, как историк П. А. Новиков¹⁵²³, но коммунисты при этом их сильно преувеличивали, раздувая страсти.

Возвращаемся к Политцентру. Ширямов писал, что этот орган не предпринимал никаких мер к обороне города. НРА оставалась в хаотическом состоянии, ее командиров никто не слушался, и они вряд ли были способны повести свои силы против Каппе-ля. По словам Ширямова, политцентровцы заявляли, что нужно не сопротивление, а соглашение с белыми, и при этом надеялись на посредничество чешских легионеров. Эти переговоры могли привести либо к признанию Каппелем власти Политцентра, либо к занятию каппелевцами Иркутска¹⁵²⁴.

Поэтому, как свидетельствует Ширямов, большевики решили: «Время для нашего выступления настало. В наших руках были Колчак, золото и город, полный всевозможных запасов, — надо было отстоять эту добычу. Решено было устранить Политический центр и организовать защиту города»¹⁵²⁵.

Из написанного Ширямовым бесспорно только то, что — во многом благодаря коммунистической агитации — Политцеитр и Калашников потеряли контроль над НРА. А остальные утверждения Ширямова выглядят крайне неправдоподобно, и вот почему.

Во-первых, отношение белых к Политцентру в большинстве своем мало чем отличалось от их взглядов на большевиков. Один из руководителей «Ледяного похода» генерал-лейтенант К. В. Сахаров утверждал, что все умеренные социалисты избрали «путь измены, повторили дело Иуды и дали России поцелуй предателя», тайно находясь в связи «с большевистской Москвой» и получая оттуда деньги, агитаторов и инструкции¹⁵²⁶. Непосредственно эсеров он называл «отребьем человеческого рода»¹⁵²⁷. Не отставал от Сахарова и Ефимов. Он тоже смотрел на всех членов ПСР как на предателей, продававших народ иностранцам и большевикам¹⁵²⁸, а Политцентр считал «творившим каиново дело против русского национального правительства»¹⁵²⁹.

Из всех белых военачальников лишь один Войцеховский мог пойти на соглашение с умеренными социалистами. По словам Сахарова, Войцеховский «готов был признать власть преступного Политического центра в Иркутске, и только решительный протест остальных генералов остановил его»¹⁵³⁰. Таким образом, компромисс белых с Политцентром был изначально невозможен.

Во-вторых, если политцентровцы и говорили что-либо о диалоге с белыми при посредничестве чехов, то при этом могли иметься в виду лишь технические переговоры с целью выявить намерения сторон и выиграть время. Именно такой диалог с Войцеховским и его штабом вели через чешского уполномоченного Й. Благожа сами большевики 31 января, когда каппелевцы собирались подойти к городу¹⁵³¹. Но из этого вовсе не следовало желание коммунистов сдать Иркутск¹⁵³².

В общем, Ширямов, оправдывая свои радикальные и сепаратистские — с точки зрения большевистского центра и Сибирского ревкома — действия, прибегает к прямым искажениям фактов вплоть до явной лжи.

Парфёнов изображает ход событий по-другому, нежели Ширямов, и куда более правдоподобно. Политцентр сам не верит в свои вооруженные силы. Устраивается совместное заседание Политцентра, Иркутского губкома РКП(б) и Центрального штаба рабоче-крестьянских дружин, на котором присутствует и представитель чехословацкого командования. Калашников выступает с докладом о боеспособности НРА и приходит к заключению, что армия разлагается и солдаты, в абсолютном большинстве настроенные прокоммунистически, пойдут в бой только под советскими лозунгами. Поэтому он, «ввиду создавшегося критического положения», сам вносит предложение о передаче власти большевикам¹⁵³³.

Мельгунов делает вывод, что «Калашников в эти дни сделался уже верным слугой коммунистов»¹⁵³⁴. С этим сложно согласиться. Позиция Калашникова — это мнение прагматика, который хорошо знал и понимал реальную обстановку и остановил свой выбор на наиболее адекватном, как ему казалось, решении. И то, что он предложил, действительно было единственно возможным выходом из сложившейся ситуации. Другое дело, что есть какая-то мефистофельская гримаса в том, что с вышеназванной инициативой выступал не кто иной, как Калашников — в прошлом непримиримый антикоммунист.

Альтернатива предложению Калашникова, т. е. сохранение формальной власти Политцентра при тесном сотрудничестве с большевиками и будущим Советом, была бы возможна лишь при двух обстоятельствах: если бы Краснощёков оставался в Иркутске и своим авторитетом сдержал радикализм Ширямова и его сподвижников или если бы статус-кво сохранился до получения в Иркутске официального извещения о заключенном в Томске соглашении Политцентра с сибирскими большевиками.

Поскольку политцентровцы, ожидая результатов томских переговоров, не спешили отдавать коммунистам бразды правления¹⁵³⁵, те стали оказывать на них прямое давление. 19 января в город вошли 1500 партизан из отряда Каландаришвили¹⁵³⁶. Они имели репутацию людей, жестоко расправляющихся с белогвардейцами и поддерживающим их населением¹⁵³⁷. Намек был более чем прозрачен. Тогда политцентровцы, как они делали и до этого, предложили большевикам либо поддержать Политцентр, либо взять власть. В ответ на это губком, штаб рабоче-крестьянских дружин и их союзники — сибирская группа левых эсеров — провели в тот же день совместное заседание, на котором решили созвать 25 января Совет рабочих и солдатских депутатов. Он и должен был решить вопрос о власти. Политцентровцы заявили, что готовы передать власть этому Совету, если он того потребует¹⁵³⁸.

А уже 20 января позиция губкома, дружин и левых эсеров внезапно радикализировалась, и они вместе с ЦК сибирских организаций РКП(б) (орган довольно странный и, по-видимому, эфемерный) приняли целую декларацию, где, в частности, провозглашалось:

1) Политцентр не имеет опоры в массах и состоит из партийных группировок, чьи программы «не отвечают классовым интересам пролетариата и трудового крестьянства»;

2) Политцентр не способен «к решительной борьбе с реакцией» «в виде семёновских и каппелевских банд»;

3) советская власть «есть наиболее целесообразная форма классовой диктатуры пролетариата и трудового крестьянства и приветствуется огромным большинством населения»;

4) Политцентр ввиду нашествия «белогвардейских банд» должен немедленно отдать бразды правления образованному 20 января Военно-революционному комитету (в дальнейшем — ВРК), куда вошли пять человек: два от ЦК сибирских организаций РКП(б) и по одному от всех остальных структур;

5) ВРК сложит свои полномочия перед созываемым 25 января Советом;

6) ВРК гарантирует чешским легионерам свободный проезд на восток с оружием в руках при условии «полного невмешательства их в русские дела»;

7) ВРК дает гарантии полной неприкосновенности личного состава Политцентра и «той демократии, которая с оружием в руках боролась против колчаковской власти»¹⁵³⁹.

Столь резкая перемена позиции была вызвана тем, что коммунисты, к 20 января уже контролировавшие телеграф, перехватили телеграмму из Томска о заключенном там ночью соглашении об образовании буфера. Это могло укрепить положение

Политцентра, и поэтому большевики стали действовать с лихорадочной поспешностью¹⁵⁴⁰.

Председателем ВРК стал Ширямов, а среди его членов был Сурнов. Коммунисты провели переговоры с чехами, и те, понимая бессилие и обреченность Политцентра, сказали, что не будут препятствовать перевороту, если им разрешат свободную эвакуацию, о чем и говорилось в декларации. Какого-либо сопротивления от политцентровцев ВРК не ждал, но на всякий случай разработал план захвата власти в Иркутске.

Вечером 20 января на встрече членов ВРК и Политцентра договоренность о мирной передаче власти была достигнута. Однако при этом политцентровцы — в лице Иваницкого-Василенко — всё же высказали свое мнение, что считают действия большевиков до окончания переговоров в Томске нецелесообразными и преждевременными, а также предупредили о возможности их столкновения с иностранными военными¹⁵⁴¹.

21 января состоялась церемония передачи властных прерогатив от Политцентра ВРК. На ней присутствовал и Благож¹⁵⁴². ВССНУ и Политцентр, слагая свои полномочия, объявляли, что делают это «в целях сплочения сил революционной демократии для борьбы с реакцией» и «упрочения гражданского мира»¹⁵⁴³. Любопытно, что сам акт о смене власти согласовывался еще два дня и обе стороны подписали его только 23 января. В нем, как и ожидалось, присутствовали обещанные еще в декларации ВРК от 20 января пункты о чехах и неприкосновенности боровшейся против Колчака демократии¹⁵⁴⁴.

Впоследствии — весной-летом 1921 г. — председатель Политцентра Федорович и его члены Герштейн, Иваницкий-Василенко и Кудрявцев будут арестованы ВЧК, и первые двое попадут в качестве подсудимых на процесс ПСР в Москве летом 1922 г.¹⁵⁴⁵ Файн-берг и Фельдман, как уже говорилось, тоже подверглись арестам со стороны советских карательных органов соответственно в 1921 и 1923 гг., причем первого из них расстреляли. Так большевики выполнили свои обязательства о неприкосновенности.

Политцентр и политцентровцы сошли с политической авансцены. А вот Калашников остался, хотя, разумеется, потерял все свои военные посты¹⁵⁴⁶. Он оказался единственным из политцен-тровской команды, кто еще почти два месяца был активным и влиятельным политическим игроком.

4.10. Союз с большевиками и разрыв с ними

Калашников — красный командир

С переходом власти к ВРК, т. е. фактически к коммунистам, в Иркутске и всей губернии довольно долго сохранялись элементы демократии в ее советском обличии — впрочем, постепенно уменьшавшиеся. 23 января состоялись выборы в городской Совет. Они проходили свободно, с равным доступом всех партий к избирателям и предвыборным собраниям. Однако при этом стоит напомнить, что избирателями были не все горожане, а лишь рабочие, солдаты и крестьяне. И, конечно же, в выборах не могли принимать участие кадеты и партии более правого толка. Так что демократия по-иркутски изначально была урезанной.

На выборах, как и следовало ожидать, победили большевики, действительно пользовавшиеся тогда поддержкой избирателей. Из 524 мест в Совете им досталось 346. Остальные мандаты распределились следующим образом: 79 левых эсеров, 25 меньшевиков, 16 эсеров, 5 анархистов, 1 максималист, 2 члена Польской социалистической партии (ППС) и 45 т. н. «диких», т. е. не примыкавших ни к каким группировкам.

25 января на заседании Совета решено было в связи с исключительностью обстановки сохранить ВРК как орган власти. Его состав при этом уменьшили до трех человек. Помимо Ширямова, оставшегося председателем, членами ВРК стали коммунист А. Л. Сиоскарёв и Левенсон¹⁵⁴⁷ (бывший, как уже писалось выше, левым эсером, но настроенный абсолютно пробольшевистски).

Один из лидеров фракции ПСР в Совете Иваницкий-Василенко так характеризовал отношение своей партии к ВРК: «Расходясь в вопросах понимания революции, мы сойдемся в вопросах борьбы с реакцией. <...> Долой гражданскую войну в рядах самой демократии». Из этого видно, что у иркутских эсеров, несмотря на довольно наглое устранение Политцентра, еще в полной мере сохранялись иллюзии о том, что большевики изменились, стали либеральнее и терпимее и с ними можно сотрудничать.

Между тем коммунисты понемногу обнажали свои клыки. Так, 1 февраля в Вознесенском мужском монастыре власти арестовали четырех епископов и одного викария, бежавших из разных сибирских регионов, а также трех монахов, у которых они скрывались¹⁵⁴⁸. Изменилось к худшему и положение заключенных губернской тюрьмы: их перестали выпускать на прогулки, а прежний доброжелательный караул заменили красноармейцами из рабочих, которые начали забирать у арестантов вещи и постоянно угрожали всем расстрелом¹⁵⁴⁹.

Отношения с союзными миссиями, и прежде всего с чехами, складывались у ВРК непросто. Тут надо сразу оговориться, что американские и английские военные, видимо, покинули Иркутск еще при Политцентре, а японские части эвакуировались 23 января уже по требованию ВРК. В середине 20-х чисел января уехал из города на восток и Сыровы. Однако при этом он продолжал держать в своих руках все нити военного управления, отдавая указания по телеграфу. В Иркутске остался Благож, а военное руководство на месте осуществлял командующий 2-й чехословацкой дивизией полковник Л. Крейчи¹⁵⁵⁰.

Первоначально между чехами и ВРК всё обстояло благополучно. Более того, чешское командование добровольно передало ВРК часть военного имущества, отягчавшего их будущий путь из России, — несколько орудий и снаряды к ним, санитарные повозки, автомобили и т. д.¹⁵⁵¹ Но затем ситуация обострилась, и виной тому стали две причины.

Первая из них явилась следствием пребывания в Иркутске партизан Каландаришвили. 24 января некоторым из них чем-то понравилась лошадь Рихтера — адъютанта самого Благожа, — и они, недолго думая, решили ее реквизировать. Рихтер не захотел отдавать своего коня, и тогда его попросту застрелили.

Чехи направили в ВРК ноту протеста, возмущаясь против непринятия мер «к охране жизни их высших представителей», и провели вооруженную демонстрацию, провезя гроб с телом убитого по всему городу в сопровождении батальона пехоты и броневиков. Конфликт уладили заявлением ВРК о непричастности к этой выходке, а Каландаришвили временно отстранили от командования отрядом¹⁵⁵².

Вторая причина обострения отношений была куда серьезнее. В 20-х числах января на фронте пришли в соприкосновение чешские легионеры и 5-я армия красных. Чехи понесли серьезные потери и отступили, взорвав за собой железнодорожные мосты.

ВРК по предложению Благожа решил послать к командованию 5-й армии и Сибирскому революционному комитету совместную с чехами делегацию для заключения мирного соглашения между чешскими военными и большевиками. В нее вошли: от коммунистов — Сурнов и Рябиков, а от чешского командования — поручик Б. Губ.

Выехав из Иркутска 27 января и пробравшись с немалыми трудностями через линию фронта, они добрались до села Тулун Иркутской губернии, где 5 февраля прошли переговоры с представителями большевиков, среди которых были Смирнов и Краснощёков. Было достигнуто предварительное соглашение о перемирии, а утром 7 февраля в другом селе — Куйтун — Смирнов (заранее имевший полномочия от Ленина) и Губ (согласовавший по телеграфу все вопросы с Благожем и Сыровы) подписали полноценный мирный договор¹⁵⁵³. В нем, в частности, присутствовали следующие пункты:

1) отказ от боевых действий друг с другом и установление нейтральной зоны при передвижении чехословацких войск на восток «на расстоянии от депо до депо»;

2) советское командование содействует в снабжении чешских эшелонов углем и помогает в урегулировании взаимоотношений с железнодорожными рабочими;

3) чехи обязуются держать нейтралитет «в отношении отрядов, действующих против советской власти, и не оказывать им никакого содействия»;

4) чешские легионеры при уходе на восток «оставляют в полной сохранности и целости» железнодорожные постройки, мосты и туннели, а паровозы и подвижной состав по достижении ими конечного пункта возвращают коммунистическим властям¹⁵⁵⁴.

ВРК 22-23 января произвел ряд преобразований в армии. На базе НРА и отрядов, подчиненных Центральному штабу рабоче-крестьянских дружин, была образована Восточно-Сибирская советская армия (ВССА). Ее главкомом стал Зверев, а его помощником — капитан А. Г. Нестеров, занимавший это место и при Калашникове. Все части в течение нескольких дней переформировали и свели в крупные единицы — дивизии и подчиненные им полки¹⁵⁵⁵.

Калашников с 22 по 30 января находился не у дел. Но вскоре ситуация изменилась, и приказом Зверева от 30 января ему поручили организацию 7-й Забайкальской советской дивизии. Она создавалась для объединения действий партизан Забайкалья и снабжения их оружием и боеприпасами. При этом дивизия формировалась на добровольческих началах¹⁵⁵⁶. Данное распоряжение явно несло на себе печать некоторой настороженности со стороны ВРК, ибо к командованию уже имевшимися дивизиями бывшего главкома НРА не допустили. Но как бы то ни было, Левенсону удалось несколько парадоксальным образом осуществить свой замысел 1917 г. — сделать из Калашникова красного генерала.

Причины, по которым Калашников — вопреки тому, что он говорил Гербеку накануне Иркутского восстания, — решил пойти на службу в ВССА, т. е. фактически к большевикам, он сам излагает с некоторыми противоречиями. В одном месте своих мемуаров Калашников пишет: зимой и весной 1920 г. он верил в то, что коммунисты изменились — теперь они признают гражданские права и свободы и амнистируют своих политических противников. Проявлявшиеся уже тогда репрессивные «эксцессы» со стороны большевиков Калашников считал неприятным, но неизбежным и временным явлением, которое пройдет, как только всё успокоится и новая власть прочно утвердится¹⁵⁵⁷.

Однако в другом месте Калашников дает несколько иную версию мотивов своих действий в начале 1920 г. Он утверждает: «У меня было достаточно опыта обеих диктатур, чтобы понимать: ни одна из них не потерпит разговоров о правах человека. Наше правительство Политического центра продержалось три недели (неточность: 16 дней. — Г. К.) <...> после чего большевики поспешили взять власть. Это, я чувствовал, освобождает меня от дальнейших обязательств»¹⁵⁵⁸. Но забайкальские крестьянские партизаны, а несколько позже и Смирнов (охарактеризованный Калашниковым как «большевик-идеалист»¹⁵⁵⁹) убедили его всё же выступить против Семёнова. Решение это диктовалось неприязнью к режиму атамана и патриотическими соображениями: «России надо было прежде добиться мира и единства в своих границах без вмешательства соседних держав, а достигнув этого, можно было заниматься очисткой конюшен». Поэтому он готов был оправдать свое решение, даже если его успехи «принесли пользу скорее коммунизму, чем демократии»¹⁵⁶⁰.

Думается, что есть доля истины и в первом, и во втором объяснении. Однако чувствуется, что согласовать их Калашникову удается с большим трудом. Задним числом — в те годы, когда он писал свой роман, — ему, вероятно, было нелегко оправдать свою наивность по отношению к большевикам. В этом месте ему, кажется, изменяет даже всегдашняя готовность судить самого себя самым строгим моральным судом.

Победа каппелевцев под Зимой

Тем временем каппелевцы, заняв 21 января Нижнеудинск и пробыв там несколько дней, 25-26 января двумя колоннами двинулись к Иркутску, намереваясь захватить его, освободить Колчака и, вступив в союз с Семёновым, создать западнее города боевой фронт¹⁵⁶¹. Для отражения белых 26 января из Иркутска выдвинулась т. н. Западная группа ВССА под командованием Нестерова в количестве 1500 человек. Еще 800 бойцов прибавили ей партизаны. Сыровы согласился пропустить к станции Зима эшелоны с красными и обещал ВРК нейтралитет своих войск.

30 января около Зимы состоялся пятичасовой бой нестеровцев и подошедших туда частей каппелевцев численностью примерно 2100 человек¹⁵⁶². Результатом явилось полное поражение красных.

Причины случившегося по-разному описываются в литературе. Оперативные сводки штаба ВССА от 31 января и 3 февраля¹⁵⁶³ и советские историки Г. А. Вендрих и А. Г. Солодянкин¹⁵⁶⁴ дают такую картину: группа Нестерова успешно теснила белых, и те уже начали откатываться назад, как вдруг с левого фланга и тыла на красных напала чешская пехота и кавалерия при поддержке огня бронепоезда. Солдаты ВССА либо попали в плен к чехам или каппелевцам, либо погибли, либо бежали. Плененных чешскими легионерами оказалось примерно 1100 человек, в том числе сам Нестеров и весь его штаб¹⁵⁶⁵.

Источники из лагеря белых, в частности Сахаров, Ефимов, Пучков, а также солидарные с ними историки П. А. Новиков и В. А. Шулдяков¹⁵⁶⁶ считают, что главную роль в победе каппелевцев сыграли удачные и продуманные маневры их командования, которые еще до появления чехов обратили нестеровцев в бегство. Неожиданное для всех выступление против красных 3-й чешской дивизии во главе с полковником Л. Прхалой всего лишь довершило их разгром.

Аргументы и факты, приводимые Новиковым, Шулдяковым и белогвардейцами, кажутся нам более убедительными, нежели доводы их оппонентов, но, не будучи специалистом по данной тематике, трудно делать здесь однозначные выводы.

Сахаров и начальник штаба Восточного фронта генерал-майор С. А. Щепихин пишут, что «главковерх» Калашников лично выезжал руководить боевыми действиями, а после поражения под Зимой уехал на поезде обратно в Иркутск¹⁵⁶⁷. Это вызывает сомнения, потому что Калашников с 22 января не был главковерхом и до 30 января не имел никакого отношения к ВССА.

В Иркутске известие о поступке Прхалы и его солдат вызвало взрыв возмущения против чехов, и ВРК едва сдержал желание красноармейцев немедленно поквитаться с легионерами. Бла-гож лично явился в ВРК и, объясняя происшедшее, сказал, что 3-я дивизия помогла каппелевцам по собственной инициативе, а вовсе не по указанию чешских верхов, которые во многом утратили контроль над своими частями¹⁵⁶⁸. Он говорил правду: Прхала действительно сочувствовал белым и под Зимой воевал исключительно на свой страх и риск¹⁵⁶⁹.

ВРК поверил объяснениям Благожа¹⁵⁷⁰, но тем не менее чехов в ультимативной форме попросили освободить пленных и вернуть им оружие. Сыровы по телеграфу отдал Прхале соответствующее распоряжение. Прхала выполнил этот приказ — но не сразу, а как только белые покинули Зиму, ибо тогда освобожденным уже не могла угрожать опасность¹⁵⁷¹. Вообще чехи, интернировав значительную часть нестеровцев, на самом деле, возможно, спасли их от каппелевцев¹⁵⁷². Однако в горячке тогдашнего противостояния это мало кто понял.

Оборона Иркутска

Белые приближались к Иркутску, а ВРК готовился к обороне города. Впрочем, эта подготовка, как и полагалось у большевиков, наполовину выражалась в кровожадно-репрессивных поползновениях.

Так, 1 февраля ВРК выпустил предупреждение, что «он будет беспощаден и не остановится ни перед какими мерами, если сдавшийся враг сделает попытку хотя бы на час возвратить ненавистную, кровавую тиранию старой власти»¹⁵⁷³. 3 февраля ВРК создал Военно-революционный трибунал в составе пяти человек, могущий выносить смертные приговоры. Они подлежали утверждению ВРК и вступали в силу через 24 часа. Право приговаривать к смертной казни 3 февраля получила и существовавшая еще со времен Политцентра Чрезвычайная следственная комиссия¹⁵⁷⁴. Чуть позже, 7 февраля, пленных юнкеров, ранее содержавшихся в Иркутском военном училище в хороших условиях, отправили в пересыльную тюрьму и объявили, что в случае штурма города их перебьют¹⁵⁷⁵.

ВРК, несмотря на всю любезность Благожа, всё же боялся чехов, считая их способными повторить в Иркутске события 30 января под Зимой. Поэтому им было предложено вывести свои части из города в район вокзала около Глазковского предместья. Была объявлена мобилизация рабочих в боевые дружины. Если верить Ширямову, армию пополнили две тысячи новых бойцов¹⁵⁷⁶. Начальником обороны Иркутска ВРК сделал одного из своих членов — Сноскарёва.

Однако самое неожиданное и воистину творческое решение ВРК принял уже накануне предполагавшихся боев за город — 6 или утром 7 февраля (а может быть, и немного раньше). При Сноскарёве появилась еще одна, самая ключевая в тех условиях должность — начальника боевых сил, на которого было возложено «руководство всеми боевыми операциями». И на этот пост Сноска-рёв — разумеется, с согласия ВРК — назначил не кого иного, как эсера Калашникова. А начальником штаба обороны стал давний соратник Калашникова — Кашкадамов¹⁵⁷⁷.

Прошло немногим больше двух недель с 21 января, когда Иркутский губком забрал власть у Политцентра, обвинив его в неспособности организовать оборону Иркутска. И теперь, наступив на горло собственной песне, коммунисты вверили судьбу Иркутска и свои собственные жизни бывшему военному министру и главкому армии Политцентра. Объяснить это можно лишь одним: они как прагматики поняли, что ни Зверев, ни Каландаришвили не спасут их от дисциплинированных и закаленных в боях каппелевцев.

Зная, насколько ревниво и подозрительно большевики относились к любым эсерам, следует оценить назначение Калашникова как знак исключительного уважения к его военно-организаторским способностям.

Совсем недавно Калашников подготовил и успешно провел восстание с целью захвата Иркутска. И даже должность его при Политцентре первоначально называлась схоже — «командующий военными силами». А теперь он, напротив, должен был оборонять город от наступавших врагов — общих для него и для коммунистов.

Ширямов подробно, но, конечно же, без упоминания эмигранта и антисоветчика Калашникова описывает чисто военные меры, которые в те дни принимались для защиты Иркутска. Наиболее надежные подразделения численностью до 5000 человек были выдвинуты к деревне Пономарёво в 85 км от города. Там, на Якутском тракте, предполагалось остановить противника, а если бы это не удалось — дать бой ближе к Иркутску.

В самом городе объявили осадное положение. Основные подходы к нему заминировали. Улицы покрылись завалами из бревен и баррикадами из камня и льда. Всю первую линию домов по набережной Ангары заняли стрелковые цепи. В намеченных местах, включая здание государственного казначейства, образовались хорошо укрепленные опорные пункты¹⁵⁷⁸.

Наконец, к вечеру 7 февраля, уже по получении известия о мирном договоре чехов и Красной армии, было достигнуто первостепенное для спасения Иркутска соглашение ВРК с Крейчи (заключенное, надо полагать, не без ведома Сыровы). В соответствии с ним Крейчи 8 февраля провозгласил Глазковское предместье нейтральной зоной и объявил, что не допустит туда каппелевцев¹⁵⁷⁹. Между тем Глазково располагалось на высотах, стоящих над городом, и если белые не брали их под свой контроль, то в руках обороняющихся оставался тактический ключ ко всей позиции¹⁵⁸⁰.

Утром 7 февраля, т. е. еще до декларации Крейчи, произошло другое событие, тоже во многом менявшее ситуацию: по постановлению ВРК были расстреляны Колчак и Пепеляев. Приказ об этом 6 февраля отдал Смирнов. Есть, впрочем, косвенные данные, что директива о казни шла от самого Ленина, но этот вопрос до конца так и не прояснен. Калашников не был согласен с этим решением и позднее даже назвал его преступлением: «Даже если он (Колчак. — Г. К.) заслуживал смерти за преступления против народа, он всё же имел право на справедливый суд, в противном случае его убийство становится не менее ужасным, чем убийство Вадима (Петелина, иными словами, чем „омские убийства“, последовавшие за колчаковским переворотом. — Г. К.)». Однако разрывать из-за этого с большевиками Калашников тогда не стал.

О том, что происходило вокруг Иркутска 6-12 февраля 1920 г., существуют две противоположные версии.

Первая из них идет от Ширямова и частично подкрепляется сводками штаба и политотдела ВССА. Согласно им, 6 февраля начались тяжелые бои около Пономарёве и соседнего села Олонки на Якутском тракте. Натиск каппелевцев был отбит, и они откатились к железной дороге. В другом месте, около поселка Усть-Куда в 20 км от Иркутска, схватка тоже завершилась разгромом белых: они были отброшены и бежали под защиту чехов, бросая обозы, раненых и награбленную добычу.

Отдельные подразделения каппелевцев всё же появились вблизи города, но скрылись после обстрела. Всюду отбитые, белые подошли к Иркутску уже бесформенной массой, смешавшись с наседавшими на них собственными обозами. Партизанские отряды догоняли их, рубили отстающих, захватывали обозы. Лишь нейтральная полоса, созданная чехами в Глазково и вдоль железной дороги, помешала ВССА полностью уничтожить противника. Каппелевцы обошли город и, преследуемые красными, перешли через Байкал. Со стороны белых было очень много убитых, раненых и взятых в плен.

Калашников изначально готовился к длительной борьбе и даже говорил 7 февраля: «Я сумею продержаться до прихода регулярных советских войск». По сообщению находившегося в селе Тар- багатай Забайкальской области информационно-агитационного отдела Главного военно-революционного штаба Забайкалья (т. е. местных партизан), Калашников 14 февраля — видимо, по телеграфу — заявил им: «Здесь нами в Иркутске совершенно разбиты каппелевцы и войцеховцы, ускользнуть могла лишь небольшая конница, которая потеряла почти все обозы. <...> Под Иркутском взяты нами тысячи каппелевцев и огромное количество обозов. Мои части занимают Лиственничное и вышли на Голоустное (поселок Большое Голоустное в 120 км к юго-востоку от Иркутска. — Г. К.), преследование ведется энергичное...»¹⁵⁸¹ Фактически это сообщение подтверждает вышеизложенную ширямовскую версию событий.

Отметим, кстати, и чисто просоветский пассаж в заявлении Калашникова: «...Мы общими силами освободим трудовой народ, освободим Забайкалье и объединим его в стремлении к победе и закреплении народных прав через единственных революционных выразителей воли народа — через Советы»¹⁵⁸². Его более поздние приказы от 23 февраля 1920 г. — уже как командующего Забайкальской группой войск ВССА — тоже содержат предельно просоветские формулировки, в частности: «Да здравствует революционная Красная армия! Да здравствует власть трудящихся — власть советская!»¹⁵⁸³; «Наши борцы против атамановщины <...> пришли сюда (в Западное Забайкалье — Г. К.), чтобы <...> водрузить в Чите Красное Знамя Советской России»¹⁵⁸⁴.

Возвращаемся к боям с белыми под Иркутском. В сводке ВССА от 10 февраля говорится, что по распоряжению Калашникова боевые силы Иркутска в ночь с 9 на 10 февраля вернули себе станцию Иннокентьевскую и прилегающие к ней территории, захватив множество пленных, оружия и лошадей. Далее в этом же документе сообщается: «На путях отхода противника начальником боевых сил высланы кавалерийские отряды, которые беспрерывно тревожат противника <...> Забайкальские дружинники и партизаны, формируемые товарищем] Калашниковым (имеется в виду создающаяся 7-я Забайкальская советская дивизия. — Г. К.), готовы встретить отступающих каппелевцев»¹⁵⁸⁵.

Таковы основные положения «красной» интерпретации событий. Из нее никем не оспаривается лишь поражение белых под Пономарёво и Олонками. Новиков даже утверждает, что около ста каппелевцев сдалось там в плен ВССА¹⁵⁸⁶.

Всё остальное в «белом» варианте предстает совсем по-другому. В частности, Пучков и генерал В. А. Кислицын утверждают, что победу под Усть-Кудой одержали каппелевцы¹⁵⁸⁷. Все ключевые «белые» мемуаристы свидетельствуют, что к вечеру 7 февраля их войска, разбивая по дороге отряды красных, заняли станцию Иннокентьевская, вплотную подойдя к Иркутску. Штурм города назначили на следующий день. Но всё изменили два события — расстрел Колчака и заявление Крейчи. Казнь адмирала уничтожила один из главных побудительных мотивов к захвату города, а позиция чехов делала затруднительной удачную военную операцию без столкновения с ними, которое со всех точек зрения было нежелательным.

На совещании командования 8 февраля было принято решение отказаться от захвата Иркутска, обойти его с юга и затем уйти через Байкал во владения Семёнова. Помимо вышеуказанных обстоятельств белых ко всему этому подвигли еще два фактора. Первый из них — огромное количество раненых, больных (большей частью тифом) и отмороженных, доходившее во многих частях до восьмидесяти процентов. Реально Войцеховский мог двинуть в бой пять-шесть тысяч человек из общего числа в двадцать две — двадцать четыре тысячи (с момента вступления в Иркутскую губернию ряды каппелевцев существенно поредели). А второй фактор — это то, что даже взятие Иркутска с размещением там раненых и больных в целом не слишком соблазняло отступающую армию, желавшую поскорее попасть в Забайкалье.

Войцеховский поставил Крейчи в известность о намерениях белых, и чехи не мешали их движению. Три с лишним дня, с позднего вечера 8 по 11 февраля, каппелевцы обходили Иркутск, продвигаясь к Байкалу. 11-14 февраля белые, перейдя через замерзшее озеро, благополучно ушли в Забайкалье¹⁵⁸⁸.

Не так легко разобраться, какая из версий соответствует реальности. Не вызывает сомнений способность подобных Шпрямову большевистских авторов лгать, приписывая красным победы, которых, возможно, и не было. Сводки ВССА и заявление Калашникова тоже могли для военно-пропагандистских целей преувеличивать успехи красных. Но с не меньшей долей вероятности могли иметь место ложь и умолчание и со стороны белых: уж очень им хотелось доказать, будто они исключительно по собственной инициативе отказались от штурма Иркутска и без особых проблем ушли к Байкалу.

В любом случае личная роль Калашникова в благоприятном для ВРК и ВССА исходе событий была, по всей видимости, немалой. Очевидно, что Калашников сделал всё от него зависящее, чтобы хорошо организовать оборону города. Щепихин считал Калашникова серьезным противником, способным устроить «сюрприз», который может окончиться «весьма трагически»¹⁵⁸⁹. Через полтора месяца сам Войцеховский, поссорившись с Семёновым, вступит, как мы увидим, в переговоры с Калашниковым (чьи отношения с большевиками к тому времени уже сильно испортятся) о совместных действиях с целью свержения атамана. Это уже само по себе говорило о том, насколько высоко белый главнокомандующий оценивал профессиональные качества своего недавнего противника.

Захват Верхнеудинска

10 февраля осадное положение в Иркутске было отменено¹⁵⁹⁰, и вслед за этим упразднили и пост начальника боевых сил. Однако ВРК И февраля образовал в составе ВССА Забайкальскую группу войск (в дальнейшем — ЗГВ), куда вошли самые боеспособные части этой армии — в лице трех дивизий (включая 7-ю Забайкальскую) и Верхоленского полка — общей численностью 14222 человека. Калашников был назначен командующим ЗГВ, а его ближайшие соратники Кашкадамов и М. X. Петелин стали соответственно начальниками штаба и кавалерии¹⁵⁹¹. При этом Верхоленским полком в составе ЗГВ командовал не кто иной, как сам Каландаришвили¹⁵⁹².

В западной части Забайкальской области (т. н. Прибайкалье) с декабря 1919 г. развернулось мощное партизанское движение, проходившее под советскими лозунгами. Повстанцы овладели большой территорией между реками Селенгой и Чикой. 25-30 января 1920 г. в селе Бичура они провели съезд представителей восставших волостей, который признал власть СНК РСФСР и избрал Центральный исполком Советов Прибайкалья. Чуть позже этот исполком перебрался в другое село — Кудару, где разместился и штаб партизан. Там же к середине февраля находилась и сформировавшаяся 7-я Забайкальская дивизия, командующим которой — правда, скорее номинально (из-за руководства обороной Иркутска) — был Калашников.

Однако Семёновны при поддержке японских частей наносили по партизанам болезненные удары. И тогда те запросили у ВРК более существенной помощи. Решено было отправить в Прибайкалье целую войсковую группу¹⁵⁹³.

17 февраля подразделения ЗГВ во главе с Калашниковым выступили из Иркутска. 23 февраля они прибыли в село Кабанск на восточном побережье Байкала, где к ним присоединилась 7-я Забайкальская дивизия¹⁵⁹⁴. Вслед за этим Калашников издал приказ, в котором были не только процитированные нами выше просоветские формулировки, но и жесткие пассажи наподобие следующего:

«...Войска Забайкальской группы призваны восстановить власть трудового народа, и в их работе на этом пути я, во имя власти трудящихся, требую от всего населения Забайкалья полного содействия, полной поддержки, и всякий саботаж, всякие неисполнения моих приказов будут рассматриваться как преступления против власти трудящихся и беспощадно караться»¹⁵⁹⁵.

Правда, затем тональность приказа меняется на менее жесткую, угрозы сменяются разъяснением:

«...Я знаю, что забайкальцы, поднявшие знамя восстания против реакции и ведущие борьбу полгода, много жертв принесли, и теперь, когда эта борьба должна закончиться полной победой над реакцией на Востоке, сделают всё, что потребуется для Красной армии.

Революционная борьба требует жертв, и отдающие самое ценное — свою жизнь — имеют право рассчитывать на поддержку тех, кто не принимает участие в вооруженной борьбе»¹⁵⁹⁶.

Относительно дисциплины в армии Калашников выразился предельно категорично:

«Пьянство, грабеж, хулиганство жестоко караются. Красная армия борется за революционный, твердый порядок и никаких насилий над мирным населением не потерпит. <...> Никакие самочинные действия как со стороны отдельных лиц, так и групп мною допущены не будут. <...> Я требую сознательного отношения к делу, понимания стоящих перед нами задач и беспрекословного и точного исполнения приказаний от рядового бойца до начальника. Всякое неисполнение приказов, нарушение дисциплины повлечет за собой суровое наказание, вплоть до расстрелов».

Стилистика данного приказа больше напоминает манеру большевистских военных, а не демократически настроенного офицера. Правда, если верить рапорту самого Калашникова на имя Зверева от 24 февраля, потребности в «беспощадных карах» не возникало: население встречало ЗГВ с радостью — хлебом-солью и даже звоном колоколов. Это очень ободряло бойцов, и они в трескучие морозы всю дорогу шли с песнями¹⁵⁹⁷.

Думается, что это вполне могло быть истиной, поскольку семёновцы вряд ли вызывали к себе добрые чувства у прибайкальцев.

В вышеуказанном рапорте Калашников с возмущением описывает следующий эпизод. По прибытии в Кудару 24 февраля его подчиненные осмотрели помещение, где находились задержанные по указанию ЦИК Прибайкальского Совета. Картина была неприглядная: «...Арестованные содержатся в совершенно невозможных санитарных условиях <...> содержались без всяких документов об их аресте, неизвестно за что сидели по 28 дней без допроса, избивались караулом <...> а некоторые были просто убиты». Калашников командировал от своего штаба юриста в следственную комиссию и приказал в течение дня «произвести допрос и выяснение виновности» заключенных¹⁵⁹⁸.

А вот дисциплину в своих войсках он действительно поддерживал железную, не допуская никаких выборов командного состава и даже обсуждения боевых приказов солдатами¹⁵⁹⁹. И партизаны анархиста Каландаришвили, склонные к самовольным поступкам и всякого рода выходкам¹⁶⁰⁰, в рамках ЗГВ пе проявили себя ничем дурным — по крайней мере, у нас таких сведений нет. Не исключено, что между Калашниковым и Каландаришвили при всей колоссальной разнице в их биографиях и характерах сложился своеобразный союз: ведь оба они были лишь попутчиками коммунистов (хотя Каландаришвили позднее всё же вступил в РКП(б)).

Главной целью ЗГВ был захват самого крупного города Прибайкалья — Верхнеудинска с последующим продвижением на восток. Группа выдвинулась из Кудары к Верхнеудинску 28 февраля. Приказы Калашникова о порядке движения войск и начале общего наступления на город выглядят очень продуманными и деловыми: в них четко определена роль каждого воинского подразделения и учтены, как кажется, все детали. Впрочем, ввиду наличия в Верхнеудинске иностранных частей, прежде всего японских и чешских, Калашников 29 февраля решил добиться успеха с помощью дипломатии.

В Верхнеудинске находилась специальная комиссия, образованная Жаненом для содействия эвакуации чешских легионеров; ее составили два представителя США, двое японцев, француз и чех (все, кроме одного американца, военные). Калашников через свои чешские связи завязал с ней сношения, и она выступила посредником между ним и японским командованием. Нейтрализация японцев была главной целью, ибо их открытое выступление на стороне семёновцев грозило затяжными боями с непонятным исходом.

Японцы первоначально отклонили посредничество и уклонились от любых контактов с Калашниковым, одновременно помогая семёновцам готовиться к борьбе с ЗГВ. Тогда Калашников, имевший уже богатый опыт политических и дипломатических комбинаций, пригласил в свой штаб американского и французского военных из комиссии Жанена и заручился поддержкой чешского коменданта Верхнеудинска.

Чехи высадили своих солдат из эшелонов и заняли несколько зданий вблизи расположения японцев. После этого японские военные сообщили Калашникову, что они не возражают против занятия им города с 16 часов (позже это время было передвинуто на 19 часов) 1 марта — кроме вокзала и улиц, прилегающих к железной дороге. Более того, японцы даже обещали приложить все усилия к тому, чтобы семёновцы, во избежание боев на городских улицах, сами оставили Верхнеудинск¹⁶⁰¹.

Калашников в свою очередь принял на себя обязательство «самого корректного и вежливого отношения к японским солдатам». Он также приказал: «В нейтральных районах не должно появляться наших вооруженных солдат, в городе не должно быть никаких репрессий по отношению граждан и сдавшихся частей»¹⁶⁰². В другом приказе от того же 1 марта командующий ЗГВ высказал- ся еще определеннее: «Всякое нарушение порядка и самочинные действия в корне пресекать, ослушников расстреливать».

Опасаясь всё же сопротивления семёновцев, Калашников велел входить в город крайне осторожно, производя предварительную разведку. В случае обнаружения противника полагалось занимать территорию силой, ио ни в коем случае не нарушать условия договора с японцами.

Часть гарнизона Верхнеудинска перешла на сторону ЗГВ, однако прочие семёновцы отчаянно сопротивлялись войскам Калашникова. Японцы не выполнили своего обещания заставить семёновцев уйти из города и даже исподтишка помогали им оружием, но напрямую в схватку не вступали. Бой был упорный и продолжался всю ночь до раннего утра. Семёновцы потерпели поражение и частично покинули город либо укрылись в японских казармах. К утру 2 марта весь Верхнеудинск, кроме нейтральных районов, находился под контролем ЗГВ¹⁶⁰³.

Среди приказов, изданных Калашниковым 2 марта, были, в частности, следующие:

1) «Всякие грабежи, насилия, самочинные обыски и аресты будут мною беспощадно караться. Аресты и обыски могут производиться только по ордерам штаба группы с приложением печати штаба. <...> По отношению к иностранным подданным приказываю всем воинским частям и отдельным лицам вести себя вполне корректно и лояльно»¹⁶⁰⁴.

2) «Город Верхнеудинск и окрестности объявляются на военном положении. <...> Военнослужащие и граждане, позволившие себе появиться пьяными на улицах, а также за продажу спиртных напитков, будут наказываться со всей строгостью, по законам военного времени, вплоть до расстрела»¹⁶⁰⁵.

При всей жесткой лексике этих приказов нельзя не почувствовать, как сильно Калашников, не желавший допустить террора, насилия и повальных арестов, отличался от множества других военачальников того времени — как красных, так и белых.

Отставка

Военные операции ЗГВ продолжались еще примерно две недели после захвата Верхнеудинска. Войскам группы удалось продвинуться на восток и овладеть городами Баргузин и Петровский Завод (ныне — Петровск-Забайкальский), а также селом Хилок и одноименной станцией. Таким образом, к 15 марта ЗГВ контролировала всю территорию Прибайкалья. Кроме того, 9 марта из Верхнеудинска ушли — формально по собственному желанию — все японские части.

Гораздо более важным и даже неожиданным стало то, каким образом Калашников организовывал новую власть. Он не захотел передать бразды правления ЦИК Советов Прибайкалья, а разыскал в Верхнеудинске местную земскую управу и предложил ее членам составить правительство. Земцы были настолько общипаны и запуганы семёновцами, что дали согласие лишь при условии пополнения их рядов авторитетными работниками со стороны. Калашников связался с Иркутском, и в считанные дни в земскую управу были кооптированы представители от всех социалистических партий (включая РКП(б)), а также ЦИК Прибайкальского Совета, бюро местных профсоюзов и бурятского населения.

5 марта в Верхнеудинске после доклада Калашникова иа специальном заседании было образовано Временное земское правительство. Его председателем сделался меньшевик И. А. Пятидесятников, а его товарищами (т. е. заместителями) — эсер А. Н. Мехоношин и большевик И. Н. Ромм¹⁶⁰⁶.

В программной декларации это правительство объявило своими целями «обеспечение и всестороннюю защиту интересов трудового населения Прибайкалья», «защиту от всяких посягательств извне» и «продолжение борьбы с реакцией на востоке до полного ее уничтожения»¹⁶⁰⁷.

Хотя ЦИК Советов Прибайкалья согласился передать власть земству, переименовавшись в Прибайкальский крестьянский комитет¹⁶⁰⁸, сложившаяся ситуация вызвала сильнейшее недовольство и непонимание большинства партизан и многих коммунистов¹⁶⁰⁹.

Почему Калашников пошел на такие шаги? Ведь он при всех своих заговорщических чертах был прагматичным и расчетливым политиком. Чтобы понять случившееся, следует рассказать о тех весьма существенных переменах, которые произошли в Иркутске и восточной политике РКП(б) начиная с середины февраля 1920 г.

Фактология такова. 15 февраля 1920 г. в Иркутск прибыл Смирнов. 16 февраля ВРК был преобразован в Иркутский губернский революционный комитет (в дальнейшем — губревком). Его возглавил Я. Д. Янсон, а Ширямов стал одним из его членов. 26 февраля упраздняется ВССА, и, следовательно, Зверев теряет свой пост. Те части ВССА, которые не вошли в ЗГВ, были преобразованы в Иркутскую стрелковую дивизию во главе с В. И. Буровым, которая наряду с ЗГВ была подчинена губревкому. 4 марта станцию Иркутск покинули чехословацкие легионеры, отправившись на восток. А 7 марта в город вступили красноармейцы 5-й армии¹⁶¹⁰.

Если же говорить о сути, то события, как это ни парадоксально, развивались одновременно в двух противоположных декларации указана именно последняя фамилия (Партизанское движение в Бурятии. С. 400). направлениях. С одной стороны, при Янсоне — надо полагать, не без согласия Смирнова (а скорее всего, и самого Ленина) — режим постепенно ужесточается, причем как в политической, так и экономической сфере.

20 февраля ликвидируются городская Дума и управа. 22 февраля национализируются типографии и закрываются все небольшевистские газеты, кроме одной меньшевистской¹⁶¹¹. Деятельность эсеров постоянно ограничивается. 3 июня ВРК объявляет ПСР в Иркутской губернии распущенной; постановление об этом содержит грозное предупреждение: лица, которые станут «продолжать работу» в эсеровском духе, «будут караться по всей строгости закона военного времени»¹⁶¹². На проходящих с 7 по 11 августа выборах в Иркутский городской Совет конкурируют только большевики и меньшевики. Первые — по-видимому, не без административного нажима — получают абсолютное большинство голосов. Вслед за этим иркутские меньшевики самораспускаются, а их делегатов изгоняют из всех органов власти¹⁶¹³.

В экономической области всё схоже. 18 февраля аннулируются сибирские (т. е. колчаковские) деньги. В те же дни национализируется вся торговля. Разрушение рынка и финансовый хаос приводят к панике и исчезновению продуктов. Население голодает. Вводятся специальные пайки и нормы снабжения: для солдат — 200 граммов хлеба и тарелка мясного борща, а для простых жителей — 5 фунтов (2,3 кг) хлеба на человека в месяц. Более того, проводятся обыски и изымается мука свыше 2 пудов (33 кг) на человека. Лишь к осени 1920 г. голод удается преодолеть, но проблемы с продовольствием сохраняются до конца 1920 г.¹⁶¹⁴

Однако, с другой стороны, с санкции того же Смирнова и СНК РСФСР реанимируется идея буферного государства на востоке России с участием во власти умеренных социалистических партий, главным проводником которой по-прежнему остается Краснощёков.

24-25 февраля в Иркутске состоялись два объединенных заседания Всесибирского комитета ПСР и Бюро сибирских организаций РСДРП с представителями РКП(б). В них принимали участие многие бывшие политцентровцы — в частности, Федорович, Фельдман, Файнберг, Ахматов, Гольдман, Коногов, Кудрявцев, Галактионов, Герштейн, Самохин, Алко, Константинов, Мерхалёв, Сидоров, Гольдберг. От большевиков в обеих встречах участвовал Краснощёков, а в первой — сам Смирнов¹⁶¹⁵.

Смирнов подтвердил намерение коммунистов создать буферное государство, но не скрывал, что оно мыслится лишь как временная мера — в качестве «средостения» между РСФСР и Японией. Граница его по сравнению с первоначальным проектом отодвигалась на восток и проводилась по Байкалу и рекам Селенге (на ней расположен Верхнеудинск) и Чикою (приток Селенги)¹⁶¹⁶.

Политцентровцы в лице Коногова и Ахматова пытались отстоять старые границы буфера, но ни Смирнов, ни даже Краснощёков их не поддержали: время нельзя было повернуть вспять¹⁶¹⁷.

На втором заседании выступал большевик из Владивостока И. Г. Кушнарёв, сообщивший подробности происшедших там событий¹⁶¹⁵. 31 января 1920 г. в этом городе случилось то, о чем в ноябре 1919 г. мечтали гайдовцы: в результате совместных действий разнородной оппозиции (под руководством коммунистов) весь гарнизон перешел на ее сторону, и Розанов, не оказав сопротивления, оставил город. Бразды правления взяла на себя Приморская областная земская управа во главе с эсером А. С. Медведевым, однако решающий голос в новых властных структурах принадлежал большевикам¹⁶¹⁸.

Краснощёков был воодушевлен информацией Кушнарёва. В качестве наилучшего варианта организации буферной власти он предложил коалицию между РКП(б), меньшевиками и эсерами, но при соблюдении двух условий: армия находится под командованием и полным контролем коммунистов, а экономическая политика определяется указаниями СНК РСФСР.

Краснощёков выступил также с инициативой избрания от всех партий — участниц заседания группы лиц, которые немедленно бы выехали в Верхнеудинск (когда его займут красные) и провозгласили бы там свою власть, а затем и новое государственное образование.

Эсеры и меньшевики взяли тайм-аут на обдумывание этих предложений¹⁶¹⁹, но после занятия Верхнеудинска частями ЗГВ программа Краснощёкова стала осуществляться явочным путем. Затея Калашникова с Временным земским правительством в принципе не могла бы реализоваться без поддержки Краснощёкова, который, находясь в Иркутске, напрямую согласовывал с эсерами и меньшевиками структуру новой власти в Верхнеудинске¹⁶²⁰. Тогда же ЦК РКП(б) и СНК РСФСР назначили Краснощёкова своим уполномоченным при земском правительстве¹⁶²¹. Так что Калашников в данном случае действовал вовсе не как безрассудный эсер и демократ, а с определенным и продуманным политическим расчетом.

Однако у Краснощёкова имелось немало оппонентов среди влиятельных большевиков востока России, и Смирнов был вынужден с ними считаться. 3 марта Сибирское бюро ЦК РКП(б), которым он фактически руководил, создало Дальневосточное бюро (Дальбюро) из шести человек. Трое из них — Краснощёков, Ширямов и Н. К. Гончаров — должны были проводить партийную линию в Верхнеудинске. При этом Ширямов и Гончаров были противниками буфера и Временного земского правительства Прибайкалья¹⁶²², а следовательно, и Калашникова.

К концу первой декады марта в Верхнеудинск прибыла Иркутская стрелковая дивизия, а с ней и созданный губревкомом Главный оперативный штаб во главе с Ширямовым и Гончаровым.

Последний также занимал пост главы военного ведомства земского правительства. Эти лица сразу же начали распоряжаться в городе по собственному усмотрению. Была тут же закрыта меньшевистская газета, отменены сибирские деньги и введены пайки по иркутскому образцу и монополия на продажу хлеба. А 10 марта штаб издал приказ о подчинении ему ЗГВ и переформировании ее частей в Забайкальскую стрелковую и Забайкальскую кавалерийскую дивизии¹⁶²³.

При таких серьезных пертурбациях должность командующего ЗГВ становилась сугубо номинальной, тем более что в тот же день земское правительство по согласованию с губревкомом создало на базе всех бывших подразделений ВССА Народно-революционную армию Прибайкалья¹⁶²⁴.

Распоряжение Главного оперативного штаба было сделано без согласия и даже предварительного уведомления Калашникова. Поняв, что ему не доверяют, и не желая работать в такой обстановке, он подал в отставку со всех занимаемых постов. Его ходатайство, по всей видимости в середине марта, удовлетворили. В прощальном приказе Калашников, извещая войска о своем уходе, отдал им директиву о подчинении новому командованию¹⁶²⁵.

Почему ни Смирнов, ни Краснощёков (приехавший в начале второй декады марта в Верхнеудинск¹⁶²⁶) не одернули Ширямова и Гончарова и не заступились за Калашникова?

Главную роль здесь сыграло то, что сибирские эсеры и меньшевики в «буферных» делах вели себя строптиво и еще до конструирования верхнеудинской власти стали требовать сохранения старых границ буфера до Иркутска включительно и возможности реального участия в управлении армией и экономикой¹⁶²⁷.

Действия Главного оперативного штаба в Верхнеудинске еще больше накалили обстановку. А17 марта на совещании, посвященном составу будущего Военного совета прибайкальской армии, произошло резкое столкновение коммунистов и умеренных социалистов. Пятидесятников и Иваницкий-Василенко настаивали на том, чтобы большинство в Совете принадлежало их партиям¹⁶²⁸.

Краснощёков возразил им с предельной откровенностью: «Постольку, поскольку буфер не может стоять на своих ногах, мы даем ему свою армию, и раз соотношение сил в нашу пользу на востоке, ни в чьих иных руках армия не может быть <...> Мы согласны в военное ведомство ввести ваших товарищей, но в органе боевого управления мы должны иметь всех своих». В результате Военный совет был сформирован исключительно из большевиков¹⁶²⁹.

А 17 марта главкомом новообразованной армии Прибайкалья стал коммунист Г. X. Эйхе, преданный сторонник Краснощёкова¹⁶³⁰.

В эти же дни или чуть раньше Пятидесятников и Мехоношин запросили свое партийное руководство в Иркутске, как им поступать в складывающейся ситуации. Всесибирский крайком ПСР и Бюро сибирских организаций РСДРП на объединенном заседании решили отозвать своих представителей из верхнеудинского правительства. Выполняя эти рекомендации, Пятидесятников, Мехоношин и их однопартийцы 25 марта подали в отставку, но Краснощёкову, хотевшему во что бы то ни стало создать социалистическую коалицию, удалось уговорить их повременить с окончательным решением¹⁶³¹.

Возможно, лично Краснощёков и пошел бы на некоторые уступки эсерам и меньшевикам. Но у него, несмотря на все полномочия, были всё же сильно связаны руки. Во-первых, его излишняя мягкость вызвала бы бурный протест среди большинства коммунистов и партизан, и так с трудом воспринимавших идею буфера и союза с умеренными социалистами. Во-вторых, чрезмерная уступчивость Краснощёкова привела бы к конфликту с самим Лениным, 9 марта приславшим Смирнову более чем красноречивую телеграмму: «Никаких условий с эсерами и меньшевиками: либо подчиняются нам без всяких условий, либо будут арестованы».

Естественно, что при таком раскладе Смирнову и Краснощёкову было политически невыгодно поддерживать командующего ЗГВ. Оставлять в руках Калашникова целую войсковую группу казалось слишком рискованным, и Смирнов с Краснощёковым предпочли не вмешиваться в конфликт Ширямова и Гончарова с командующим ЗГВ. Сам Калашников подытожил ситуацию достаточно образно: «...Из политической машины, поддерживавшей меня, выпал винт. Неожиданно я оказался не у дел и на свободе»¹⁶³².

Дальневосточная республика

Следует сказать о судьбе Временного земского правительства Прибайкалья и немного о буферном государстве — т. е. Дальневосточной республике (ДВР).

С 28 марта по 8 апреля 1920 г. в Верхнеудинске проходил съезд трудового населения Прибайкалья. На нем присутствовало 350 делегатов, представлявших рабочих и служащих промышленных предприятий, крестьян, воинские части, профсоюзы, социалистические партии. На съезде заслушали отчет земского правительства и большой доклад Краснощёкова о необходимости создания буферной республики на Дальнем Востоке. 6 апреля съезд принял декларацию об образовании ДВР, куда должны были войти Забайкалье и все дальневосточные области, но первоначально ее власть распространялась только на Прибайкалье.

В декларации провозглашались демократические принципы нового государства, гарантировались гражданские свободы и обещался — по мере освобождения территорий, занятых семёновцами и японцами, — созыв Учредительного собрания. Земская власть сложила свои полномочия, а во главе правительства ДВР встал сам Краснощёков, который настойчиво пытался привлечь в него умеренных социалистов. Они отказались, и в результате министрами стали только коммунисты и беспартийные¹⁶³³.

Впоследствии, с конца октября 1920 г., столицу буфера перенесли в Читу, отвоеванную прибайкальской армией у Семёнова. К тому времени власть ДВР признали, помимо Забайкальской, еще две области Дальнего Востока — Приморская и Амурская. Территориальное деление ДВР изменилось: из Забайкальской области была выделена Прибайкальская, а из отдельных частей Приморской и Амурской областей сформирована новая Приамурская область.

В середине ноября усложнилась и структура управления ДВР: правительство передало исполнительно-распорядительные полномочия во вновь образованный Совет министров, который тоже возглавил Краснощёков. Само же правительство сделалось высшим органом власти ДВР — своего рода коллективным президентом. Естественно, что негласный контроль над ним осуществляли Дальбюро и ЦК РКП(б), а также СНК РСФСР.

9-11 января 1921 г. прошли — на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании — выборы в Учредительное собрание ДВР. На них победили большевики, однако другие партии — эсеры, меньшевики, народные социалисты (энесы) и даже кадеты — тоже имели в собрании своих представителей. Прошедшие выборы были лишь частично свободными, поскольку коммунисты широко пользовались административным ресурсом, особенно в армии, где голосование проходило под контролем командиров.

Учредительное собрание заседало с 12 февраля по 27 апреля 1921 г., приняв вполне демократическую конституцию. Новым парламентским органом стало Народное собрание, образованное из одной трети членов Учредительного собрания с учетом соотношения сил между фракциями.

Было избрано правительство, во главе которого остался Краснощёков, и Совет министров под руководством уже упоминавшегося большевика П. М. Никифорова. Вслед за этим умеренные социалисты в лице эсеров, меньшевиков и энесов согласились на коалицию с РКП(б) и возглавили шесть министерств из тринадцати. Впрочем, через несколько месяцев пять из шести социалистических министров перешли в стан коммунистов, и, воспользовавшись этим, Никифоров в декабре 1921 г. объявил о ликвидации коалиционного характера своего кабинета.

Этому событию предшествовал отъезд Краснощёкова в Москву в июле 1921 г. и его отставка с поста председателя правительства ДВР, последовавшая в середине сентября 1921 г. Она была результатом интриг и недовольства либерализмом Краснощёкова со стороны более жестких большевиков, включая членов его собственного правительства и Никифорова. Еще раньше, в конце апреля 1921 г., был смещен с должности командующего армией и близкий к создателю ДВР Эйхе. Новым главой правительства стал коммунист Н. М. Матвеев, не игравший самостоятельной политической роли. К лету 1922 г. режим существенно ужесточился, эсеров и меньшевиков периодически задерживали, а их газеты закрывали.

В июне-июле 1922 г. прошли выборы в новое Народное собрание ДВР. Большинство мест в нем опять получили большевики, но не менее трети досталось и другим партиям, в том числе 21 место — умеренным социалистам. Учитывая происходившее «закручивание гаек», это явилось очень неплохим результатом. Такие итоги не давали коммунистам квалифицированного большинства, необходимого для изменения конституции.

Между тем японские войска постепенно покидали Дальний Восток и к концу октября 1922 г. ушли из последнего контролируемого ими региона — Приморской области. 25 октября во Владивосток вступила руководимая большевиками армия ДВР. Само существование буфера становилось для руководства РКП(б) бессмысленным, а принципиальные сторонники ДВР в лице Краснощёкова и немногих его единомышленников уже сошли со сцены.

В начале октября 1922 г. Никифоров был заменен на посту премьера еще более принципиальным сторонником жесткой линии П. А. Кобозевым, имевшим мрачную репутацию «усмирителя». А 12 октября Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение о ликвидации буфера. Вопрос с кворумом для изменения, точнее отмены, конституции решился очень просто: почти всех депутатов из числа умеренных социалистов арестовали, и они не смогли попасть на открытие Народного собрания. Затем задержанных обвинили в контрреволюционном заговоре и отправили в тюрьмы на территории РСФСР.

В конце октября — первой половине ноября в Чите, Владивостоке и других крупных городах Дальнего Востока и Забайкалья прошли многолюдные демонстрации с лозунгами о передаче власти Советам¹⁶³⁴. Эти митинги организовывались комитетами РКП(б), чтобы, как говорилось в одной из инструкций, создавалось впечатление, что «введение Соввласти внешне носило характер мощного революционного порыва широких масс», а «партия лишь оформляет этот порыв»¹⁶³⁵. Одна из колонн демонстрантов 13 ноября, в день начала работы Народного собрания ДВР второго созыва, даже вошла в зал, где заседали депутаты, и потребовала воссоединения с РСФСР¹⁶³⁶.

Народное собрание не обмануло возлагавшихся на него надежд и 14 ноября «в согласии с непреклонной волей всего трудового населения Дальнего Востока, <...> с решениями, вынесенными на собраниях и сходах рабочих и крестьян», постановило: 1) самораспуститься; 2) объявить на Дальнем Востоке советскую власть; отменить конституцию ДВР и ее законы; 4) просить ВЦИК присоединить Дальний Восток к РСФСР. 15 ноября 1922 г. ВЦИК принял декрет о вхождении территории ДВР в РСФСР.

Калашников после отставки

После отставки с поста командующего ЗГВ Калашников проживал в Верхнеудинске, находясь в распоряжении главкома армии Эйхе: ему было велено дожидаться призыва на службу в штаб.

Ко второй половине марта (и, возможно, апрелю) 1920 г. относится очень интересный эпизод биографии Калашникова, о котором мы уже вскользь говорили, – переговоры с ним Войцеховского о военном союзе для свержения Семёнова.

Войцеховский, оказавшись во главе белых войск на территории Забайкалья, с 20 февраля 1920 г. согласно указу Семёнова занимал пост главнокомандующего вооруженными силами Российской Восточной окраины. Однако очень скоро их отношения стали портиться. Войцеховскому, как и многим другим каппелевцам, не нравилось окружение атамана, его зависимость от японцев. Невооруженным глазом можно было также увидеть неприязнь населения к Семёнову и непрочность его власти.

Войцеховский обдумывал возможность организации переворота для изменения ситуации. Для этого он и начал (видимо, через посредников) диалог с Калашниковым, только что отстраненным большевиками от командования ЗГВ. Войцеховский предполагал, объединившись с Калашниковым, удалить Семёнова и создать буферное государство в рамках Забайкальской области¹⁶³⁷. К сожалению, подробности этих переговоров нам неизвестны.

Тогда же Войцеховский вел переговоры и с Приморской областной земской управой, заявляя о своей готовности признать демократическую власть небольшевистского типа. Он даже собирался арестовать Семёнова и создать дальневосточное земское правительство. Но все эти планы были сорваны японцами, не желавшими жертвовать Семёновым и опасавшимися, что Войцеховский будет вести самостоятельную и независимую от них политику¹⁶³⁸. 27 апреля 1920 г. Семёнов отправил Войцеховского в отставку, и тот уехал с Дальнего Востока¹⁶³⁹.

Возвращаясь к Калашникову, скажем, что, следя за развитием событий в Восточной Сибири, он всё более и более разочаровывался в правильности своего «пробольшевистского» выбора: «...Чем больше я наблюдал большевистский „мир“, тем сильнее становилась моя обескураженность. Советские органы политической охраны (ЧК. — Г. К.), двигавшиеся по Сибири по пятам армий, устраивали безрассудные репрессии и сеяли ненависть и беззаконие там, где могли бы снискать себе друзей. Ибо население приветствовало красных солдат, а политическая машина, насаждавшаяся позднее, разрушала его братские чувства. Ни царское, ни колчаковское правительство даже и приблизиться не могли к большевикам по их жестокой мстительности. <...> Людей в массовом порядке репрессировали без суда».

Калашников продолжает: «При этом даже можно было бы понять ненависть, заставлявшую убивать „политических“ пленных. Но что невозможно было понять или простить, так это убийство тысяч граждан, не втянутых ни в какие политические сплетения. Да, если это был мир, то не тот, о котором я мечтал. Моя невнятная позиция среднего пути была какой угодно, но только не жизнеспособной. Для многих из прежних друзей, не смогших следить за направлением моих мыслей, я был предатель, перешедший к красным, тогда как, с другой стороны, сами красные видели во мне опасного представителя демократии и терпели меня, лишь пока вели свою игру на востоке, кончившуюся созданием Дальневосточной Республики».

И заканчивает он, как всегда, беспощадно: «Старые сомнения и замешательство стократно усилились событиями последних месяцев, и я спрашивал себя: «Так ли ты живёшь <...>? Вся твоя жизнь и попытка служить людям не есть ли несчастье и для них, и для тебя самого?».

Вера в демократизм ДВР у него тоже проходит. Через три десятилетия Калашников охарактеризует эту структуру предельно безжалостно: «Это тогда была одна из удочек, на которую большевики ловили умеренных социалистов и представителей других демократических группировок. Они это теперь блестяще проделывают, создавая свои „народные демократии“».

Бегство в Китай

Историю отъезда Калашникова за пределы России мы вынуждены излагать по его мемуарному роману, полагаясь на то, что там верно воспроизведена событийная канва. Документальных источников, которые могли бы скорректировать изложение, у нас, к сожалению, нет.

Весной 1920 г., приехав в Верхнеудинск, к Кускову-Калашникову заходит Смирнов и по-дружески советует уехать из России: «Когда я уговаривал тебя остаться (в середине февраля для совместной борьбы с семёновцами. – Г. К.), я верил, что нет никакой опасности. Теперь я в этом не уверен. Что касается амнистии напомню тебе только пословицу: „Жалует царь, да не жалует псарь“. Слишком много среди нас псарей»¹⁶⁴⁰.

Сложно сказать, искренне ли заботился Смирнов о Калашникове или всего лишь хотел «дружеским» советом решить проблему, связанную с пребыванием в столице ДВР возможного оппозиционера.

К мнению Смирнова присоединяются многие старые знакомые и друзья Калашникова. Один из них еще в Иркутске после устранения Политцентра от власти советовал ему немедленно уезжать из страны: «Ты слишком глубоко погряз в тине политических страстей, и у тебя слишком много врагов как слева, так и справа, чтобы спокойно жить и работать в России»¹⁶⁴¹. Теперь от гонца из Иркутска Калашников узнает об аресте тех участников Иркутского восстания, кто не был или не стал членом РКП(б). Ему рекомендуют одного чешского капитана, который может его вывезти в чехословацком поезде. Лидия Лаврова тоже уговаривает мужа эмигрировать¹⁶⁴².

Калашников поначалу отказывается: ему не хочется покидать родину. Но вскоре — видимо, в сентябре 1920 г. — ситуация для него становится угрожающей. В Верхнеудинск прибывают представители ВЧК и вызывают Калашникова на допрос. Одного из них он узнал по его жестоким глазам: тот раньше работал в контрразведке в Омске. Но оба они сделали вид, что не знают друг друга. А Калашников подумал: «Эти крысы служат теперь советской власти с тем же рвением, с каким раньше — царю и белому диктатору».

Калашникова попросили объяснить, почему 25 декабря 1919 г. в Глазково он отпустил на свободу арестованного днем раньше колчаковского министра земледелия Н. И. Петрова. Калашников ответил, что таково было решение Политцентра, но тем не менее от него настоятельно потребовали приехать для подробных разъяснений в Иркутск. Тогда он встал на формальную точку зрения, сказав, что находится в резерве у командующего армией ДВР и ему необходимо получить разрешение на отъезд. Чекисты заявили Калашникову, что быстро уладят все формальности.

На следующий день Калашникову вручили предписание Эйхе ехать в Иркутск «по текущим делам». Поняв, что по выезде из ДВР его ждет неминуемый арест, Калашников решается на побег, в котором участвует и его верный друг еще со времен мировой войны солдат Кедров. У того есть группа из нескольких вооруженных людей, которые должны сопровождать и, если потребуется, защищать его и Лаврову¹⁶⁴³.

В полдень того же дня, когда пришла бумага от Эйхе, Калашников, Лаврова и Кедров на повозке уехали в казачью деревню, где их ждало еще пять человек. При переезде через мост требовался пароль. Кедров ответил: «Ленин». Калашников, несмотря на нервное состояние, не мог не улыбнуться: «...Имя Ленина открывало нам путь прочь из его империи». Из деревни группа всадников через лес и горы добралась до горной хижины, где жил знакомый Кедрова. Там было решено ехать через Монголию до китайской границы, выдавая себя за продовольственный отряд, посланный правительством ДВР для сбора хлеба и мяса¹⁶⁴⁴.

Почти месяц добирались беглецы до Монголии, пересекая реки и проезжая через деревни. Помимо риска попасть в руки властей им грозила опасность заблудиться в дикой местности. Однако Кедров сам был родом из Забайкалья и превосходно знал родные края. К тому же путники везде находили друзей, готовых им помочь. Всё же четверо из восьми беглецов предпочли возвратиться обратно, испугавшись тягот дороги.

Уже находясь в самой Монголии, Калашников и его товарищи узнают, что туда вступила дивизия известного своей жестокостью барона Унгерна-Штернберга. После этого путники вернулись в Забайкалье, считая, по свидетельству Калашникова, что лучше «попасть в руки красных, чем к Унгерну» и начальнику его контрразведки Сипайло. Затем они разделились: Калашников с одним товарищем решили продолжить на лошадях путешествие до границы с Китаем, а потом до Харбина. А Кедров и Лаврова уехали в Петровский Завод, где должны были ждать взятия Читы армией ДВР, а вслед за этим ехать поездом в Манчжурию.

В результате все прибыли в Харбин благополучно: Калашников со своим спутником — в начале декабря 1920 г., а Лаврова с Кедровым — в середине января 1921 г.¹⁶⁴⁵

4.11. Эмигрант

В Харбине

Меньше чем через месяц после приезда в Харбин Калашников получил место управляющего складом в одной из крупных русских фирм¹⁶⁴⁶. Он вошел в местный комитет ПСР, который возглавлял его старый знакомый М. А. Кроль¹⁶⁴⁷. Калашников входил также в харбинский кружок сибирских областников, т. н. Сибирский комитет, ставивший своей конечной целью свержение большевистской власти в Сибири и создание на ее территории самостоятельного демократического государства¹⁶⁴⁸.

Люди, приезжавшие из России, рассказывали о зверствах чекистов, многочисленных расстрелах и повальных арестах. Калашников узнает о гибели Файнберга. Все прочие друзья и соратники Калашникова либо оказались в заключении, либо эмигрировали¹⁶⁴⁹.

Калашников так подытоживал происходящее: «Борьба была проиграна, красная реакция восторжествовала. <...> Я был подавлен самим фактом разгрома и крушения нашей мечты о свободе, за которую боролись и умирали поколения»¹⁶⁵⁰.

Между тем в эту борьбу в 1918-1920 гг. он вложил всю свою энергию, все свои способности и таланты, не раз ставя на карту собственную жизнь. И, несмотря на серию побед, всё закончилось безрезультатно. Калашников не мог не осознавать и своей вины в торжестве «красной реакции», поскольку своими действиями в конце 1919 — начале 1920 г. он, по выражению хорошо относившегося к нему Гинса, собственноручно погубил «дело, для которого сам много работал»¹⁶⁵¹.

Кроль старался утешить его: «Ну, что вы, Николай Сергеевич, впадаете в отчаяние. <...> Пройдет время, придут другие люди и опять начнут строить жизнь по-своему, по-новому... Во всяком случае, могу с уверенностью сказать, что Россия никогда не погибнет. Много она пережила исторических бед — и монгольское иго, и крепостное право, и безумных правителей, переживет она и перемелет и коммунистическую тиранию»¹⁶⁵².

В романе «Взявшие меч» у главного героя в харбинский период его жизни от туберкулеза умирает жена¹⁶⁵³. Если предположить автобиографическую подоплеку этого эпизода романа (а она весьма вероятна), то можно сказать, что угнетенное состояние Калашникова усугублялось личной драмой.

Авантюра Анатолия Пепеляева

Калашников всё же еще один раз если и не попытался вернуться в российскую политическую жизнь, то явно рассматривал такую возможность. Связано это было с т. н. пепеляевской историей, о которой в новейшей литературе наиболее подробно рассказывают историк Н. С. Ларьков и писатель Л. А. Юзефович¹⁶⁵⁴.

Дело было в следующем. Генерал-лейтенант А. Н. Пепеляев весной-летом 1922 г. создал в Харбине и Владивостоке т. н. Сибирскую добровольческую дружину с целью освобождения от большевиков Якутской области и с прицелом на дальнейшее продвижение вглубь Восточной Сибири. Вся эта самоотверженная, но непродуманная и авантюрная затея, успешно начавшись в сентябре 1922 г., захлебнулась уже в первых числах марта 1923 г., когда Пепеляев проиграл в сражении у села Амга в Якутии, и окончательно провалилась в июне 1923 г., когда он сдался в плен красным в селе Аян Приморской области.

Юзефович пишет, что Калашников обещал Пепеляеву, в случае его удачи в Якутской области, поднять восстание в Иркутске, на что получил от него пять тысяч рублей золотом. Далее, согласно Юзефовичу, Калашников в марте 1923 г. узнал о разгроме Пепеляева под Амгой и в Иркутск не поехал. А полученные Калашниковым деньги остались при нем и помогли ему потом неплохо устроиться в США¹⁶⁵⁵.

Первая часть этой информации взята из беллетризованных мемуаров воевавшего с Пепеляевым прокоммунистического анархиста И. Я. Строда, причем Строд добавляет, что Калашников рассчитывал на поддержку некоторых красных командиров, находившихся в Иркутске¹⁶⁵⁶. Всё это вполне могло иметь место, хотя не совсем понятно, насколько Строд был в курсе реальных договоренностей Пепеляева и Калашникова.

А вот источник сведений о судьбе денег, оказавшихся у Калашникова, нам неизвестен. Вероятнее всего, эта информация основывается на сомнительных материалах. И сам Калашников, и тесно общавшийся с ним в Америке эсер и публицист М. В. Вишняк свидетельствуют, что в первые годы Калашникову пришлось там очень тяжело и он сменил немало специальностей¹⁶⁵⁷. Разумеется, этого не было бы, если бы у него имелись с собой такие крупные суммы. Так что, скорее всего, эти пять тысяч, если они действительно были, Калашников отдал какой-нибудь связанной с Пепеляевым эмигрантской организации.

Более важным тут является другой вопрос: почему Калашников, смелый, решительный и умевший подготовлять восстания и заговоры, не стал после неудачи Пепеляева бороться с большевистской властью? Выскажем предположение — а за неимением объяснений самого Калашникова (который в своих мемуарах вообще не упоминает пепеляевское дело) этим приходится ограничиться, — что, умный и трезвомыслящий человек, он слишком ясно видел, что борьба с большевиками на Дальнем Востоке и в Восточной Сибири в 1923 г. была не только обречена на полную неудачу из-за их подавляющего военного превосходства, но и неизбежно вела к неприемлемому для него союзу с японцами и крайне правыми политическими силами.

Начав новое восстание, Калашников мог достичь одного-единственного результата — красиво погибнуть, и этим доста- вить себе моральное удовлетворение. Однако он и в молодости, в 1906-1907 гг., в отличие от многих членов ЛБО, сомневался в необходимости такого шага. Этот бесспорный храбрец был не только идеалистом, но и прагматиком, ориентированным на победу, и эта черта только усилилась у него в годы Гражданской войны.

Отъезд в США

По словам Калашникова, к лету 1923 г. у него всё сильнее вызревала мысль отказаться от активной политической деятельности и уехать в США. Там он надеялся забыть свое поражение и свои разочарования¹⁶⁵⁸.

Калашников так описывал свои размышления в эти месяцы: «Когда мои мечты направлялись в будущее, я больше не видел себя призванным вершить великие дела и героические подвиги. Мне бы только работать и жить мирно... Из этой надежды выглядывала Америка, сказочная страна»¹⁶⁵⁹. У многолетнего бойца вновь обостряются старые сомнения насчет приемлемости насилия — даже против самой деспотической власти: «...Может быть, отец Марк был прав, говоря, что необходимо покорно сносить человеческий гнев и угнетение? Те, кто подавляет свободу, сами уязвимы. „Взявшие меч от меча и погибнут“»¹⁶⁶⁰.

И вот в конце ноября 1923 г. Калашников на лайнере «Президент Мэдисон» отбывает из Харбина в США. На корабле множество эмигрантов, горячо спорящих между собой на политические темы и обвиняющих друг друга во всевозможных грехах. Они словно забыли, что выкинуты из российской политической жизни¹⁶⁶¹.

4 декабря 1923 г. лайнер прибыл в Нью-Йорк¹⁶⁶². Калашников говорит сам себе: «Будь смелым <...> Ничего не бойся. Твоя голова не стала дурной, твои руки и ноги сильны — работай. Твой путь далек от завершения. Только твердо помни прежние уроки. Не гордись, не воображай, что ты создан для великих дел и подвигов. Самый большой подвиг для тебя — принять, что ты простой, обычный человек. Ты будешь счастлив, если примешь эту мысль»¹⁶⁶³.

Вспоминая потом этот судьбоносный момент, он писал: «Что я чувствовал? Ничего, кроме неясного страха перед неизвестностью и сожаления о том, что оставил позади, сливавшегося с рядом образов: мама, знакомые холмы и огромные равнины, соломенные крыши крестьянских хижин, церкви и города, бородатые крестьяне <...> и русские женщины, на прекрасных лицах которых запечатлено страдание. Я никогда не забуду и не прекращу любить Россию. Как моя привязанность к матери, эта любовь не зависит от того, одета она в парчу или в ветошь, одобряю я или нет деятельность ее правительства. Почти как молитву, я повторял слова старого стихотворения: „Умом Россию не понять...“»¹⁶⁶⁴.

Калашников знает всего два десятка английских слов¹⁶⁶⁵. И он идет на самую большую — и это при его-то биографии! — авантюру в своей жизни, фактически начиная ее заново, с чистого листа. Ему предстоит прожить в Америке почти столько же, сколько он уже прожил, — 38 лет. И как бы он этого ни хотел, ему не суждено быть простым, обычным человеком. Именно здесь, в этом чужом краю, его ждет настоящий успех, причем не как военачальника или заговорщика, а совсем на другом, мирном — литературном поприще.

Литературные труды

Впрочем, литературным трудом Калашников занялся далеко не сразу. «Первые годы в новой стране, — свидетельствует он, — были тяжелыми: незнание языка и суровая борьба за существование. Единственное, чем обласкала Америка, — радушием и свободой. Это было особенно дорого: мы устали от произвола»¹⁶⁶⁶.

Мы уже писали, что Калашникову пришлось переменить множество профессий, прежде чем он стал писателем¹⁶⁶⁷. Имелись у Калашникова и другие заботы. В 1930 г. он получил гражданство США. А еще раньше, 2 августа 1928 г., в Нью-Йорке, где Калашников в основном и жил, он вступил в брак с Полиной Гендельман – родной сестрой эсера М. Я. Гендельмана, одного из подсудимых на эсеровском процессе лета 1922 г. По свидетельству Вишняка, Полина была очаровательным человеком. Калашников прожил с ней не менее 18 лет: она умерла после 1946 г., во второй половине 1940-х гг.

В романе «Взявшие меч» главный герой, прототипом которого является сам Калашников, с юных лет стремится к литературному творчеству. Еще в Иркутске, до приезда в Петербург, он пробует писать стихи (его кумир в то время – С. Я. Надсон). Потом, во время пребывания в ЛБО, он создает два биографических очерка, посвященных погибшим революционерам-террористам – Зинаиде Коноплянниковой и Николаю Егорову. Это, несомненно, реальный факт из биографии самого Калашникова, и мы, как помнит читатель, атрибутировали ему статью о Егорове, опубликованную в 1908 г. в парижском журнале «Былое». И хотя больше ничего выдающегося он не создал, все товарищи относятся к нему как к писателю. Потом, отойдя от революционной деятельности, он всерьез начинает мечтать о карьере профессионального литератора. Живя в Москве, он занимается в семинаре Юлия Айхенвальда, делает там успехи. Но первые его произведения даются ему с трудом, и он сам понимает, что пишет плохо. Написанный рассказ безуспешно рассылает в журналы. Потом, правда, публикует в «Копейке» две, как он сам оценивает, сомнительного качества басни и несколько бытовых зарисовок. Начинает работать над романом «Террористы», но не доводит его до конца. В 1910 г. пишет рассказ о смерти бродяги в сибирской тайге, который возрождает его веру в себя как писателя. Этот рассказ публикуется в воскресном приложении к тифлисской газете «Кавказ». Другой рассказ через редакцию «Знания» отсылается Горькому на Капри. В годы якутской ссылки Кусков осуществил целый ряд публикаций в сибирских региональных изданиях: это и статьи о жизни местного населения и ссыльных, и описание своих этнографических поездок по районам, прилегающим к Среднеколымску, и сказки северных народов, и некоторые исторические документы. Мечтал он написать и отдельную книгу, посвященную природным богатствам этого края — рыбе, животным, золоту, и в феврале 1914 г. даже совершил для сбора материала специальную поездку на север Якутской области¹⁶⁶⁸.

Такова литературная карьера Сергея Кускова. Нахождение ранних публикаций самого Николая Калашникова требует дополнительного исследования, но нет сомнения, что, наделив своего автобиографического героя литературным даром и страстью к писательству, он отразил собственные творческие устремления¹⁶⁶⁹. Однако реализовать их ему удалось лишь в американский период жизни.

Мы уже писали о том, что у Калашникова не получилось пристроить в русские зарубежные издательства свой роман «Взявшие меч». Переведя рукопись на английский — который Калашников к тому времени прекрасно освоил, — он связался с известным нью-йоркским издательством «Харпер» (Harper and brothers), и оно согласилось опубликовать книгу. В 1939 г. она вышла в свет.

Автобиография Калашникова имела большой успех и вызвала высокие отзывы американских критиков. В заметке, опубликованной в «Нью-Йорк Таймс» 10 сентября 1939 г., в начале новой мировой войны, подчеркивалась жгучая актуальность книги: «Изданное в настоящий момент политической смуты, это произведение не подействует умиротворяюще. Скорее это горючий материал, способный подпитать предубеждения, будь то консервативные или социалистические. Автор пишет с несомненной искренностью и силой, он движим своими убеждениями, и политические идеалисты всех оттенков могут найти здесь необычайно волнительную историю и человеческий документ как богатый и острый комментарий к историческим событиям». Рецензент из «Коммонвил» (29 декабря 1939 г.), напротив, расценил роман Калашникова как «на удивление бесстрастный рассказ о жизни главного героя – студента, идеалиста, революционера и террориста, изложенный со смирением и печалью в надежде <...> что у других потенциальных революционеров, столь же идеалистически настроенных и наивных, как автор, не возникнет потребности „взять меч“».

За свой роман Калашников был награжден стипендией колонии Мак-Дауэлла. Контакт с «Харпером» имел и еще одно важное последствие: в конце 1940-х гг. Калашников женится на редакторе этого издательства Элизабет Лоуренс (1904–1985).

В 1940–50-е гг. Калашников выпустил также несколько книг для детей: «Скакун. Жизнь сибирской лошади» (1944), «Тойон, полярный пес» (1950), «Защитник» (1951), «Мой друг Якуб» (1953). Все они были написаны на русском языке, но найти издателя среди русских эмигрантских издательств Калашников не смог. Зато его охотно стали издавать в переводе на английский язык. В этих произведениях, как и в автобиографическом романе, нашел отражение богатый жизненный опыт автора, но другая его сторона: знание крестьянской жизни, любовь к животным, общение с населением Крайнего Севера.

Книги Калашникова иллюстрировали такие признанные мастера, как Фёдор Рожанковский, Виктор Амбруш (венгерский художник, эмигрировавший в Англию после событий 1956 г.), Эдвард Шентон и Лайонел Эдвардс (оба прославились изображением лошадей) и др. Книги имели успех и не раз переиздавались. «Защитник» в 1952 г. получил диплом премии имени Джона Ньюбери (т. е. вошел в «короткий список» соискателей этой престижной детской литературной премии).

Узнали Калашникова и за пределами англоязычного мира благодаря переводам на немецкий, нидерландский, датский, шведский, финский, польский, словенский, японский, корейский, африкаанс... А вот по-русски было опубликовано лишь несколько глав из «Скакуна» в эмигрантской периодике¹⁶⁷⁰. Русскому читателю писатель Калашников остался, по сути, неизвестен, и это еще одна из драм его жизни¹⁶⁷¹.

Политические взгляды Калашникова в поздний период

Россия, ее судьба, ее трагический путь по-прежнему беспокоили и мучили Калашникова. До последних дней он состоял в ПСР, будучи членом ее нью-йоркской группы. И антикоммунизм старого эсера-боевика даже в конце 1950-х гг. оставался столь же яростным и непримиримым, как и в начале 1920-х гг. в Харбине, когда начиналась его эмигрантская стезя. В 1958 г. сам Калашников так описывал свою политическую деятельность в США:

«...Я не забывал, что я русский, что на каждом из нас лежит долг говорить людям в приютившей нас стране о коммунистической опасности. <...> Ни я, ни все, кто верит в освобождение России, не сомневались, что наша борьба не закончена. Мы читали лекции, выступали на митингах, создавали общественные комитеты, и всюду, где могли, бичевали советскую власть как узурпаторскую, тираническую и антинародную»¹⁶⁷².

Даже на волне побед СССР над фашистской Германией во Второй мировой войне, когда многие эмигранты искали пути примирения с советским режимом, Калашников заявлял в письме к Вишняку от 8 сентября 1944 г.: «Пугает меня „прекрасный грузин“ (Сталин. — Г. К.), доверять которому никак невозможно». А 30 мая 1945 г. Калашников в послании к Вишняку называет политику Сталина «до чудовищности подлой и глупой»¹⁶⁷³.

В марте 1949 г. Калашников становится одним из основателей межпартийной демократической организации русских эмигрантов – Лиги борьбы за народную свободу. Председателем ее бюро был историк и меньшевик Б. И. Николаевский, а среди членов Лиги были такие крупные фигуры, как Керенский, Чернов, Вишняк, Зензинов, меньшевистский лидер Р. А. Абрамович, философ Г. П. Федотов, историк М. М. Карпович, писатель Р. Б. Гуль. Лига декларировала свою приверженность идеалам Февральской революции и необходимость упразднения коммунистической тирании и внедрения в России свободных демократических учреждений.

Эта организация просуществовала до 1955 г., постепенно уменьшаясь из-за – увы! – эмигрантских склок и раздоров. Причиной ликвидации Лиги стали противоречия между ее деятелями, малочисленность и недостаток средств.

Друзья Калашникова единодушно отмечают и еще одну черту Калашникова в эмиграции – он продолжал быть страстным патриотом своей малой родины, Сибири. Айзенштадт-Железнов (Аргус) вспоминал: «Я никогда такого сибирского патриота, как Калашников, не встречал. <...> Калашников дышал Сибирью». Мемуарист добавляет: «Сибиряки его отыскивали. Откуда бы они ни приезжали, они его находили. И он их находил».

Среди друзей Калашникова из известных людей, помимо уже упоминавшихся, был М. Е. Вейнбаум – многолетний редактор главной нью-йоркской русскоязычной газеты «Новое русское слово», сотрудником которой Калашников был долгие годы. Он также входил в правление Литературного фонда, оказывавшего поддержку русским литераторам-эмигрантам.

Более того, Калашников работал в такой общественной организации, как Американский совет по вопросам информации и пропаганды среди иммигрантов различных национальностей

(American Council for Nationalities Service), и одно время даже возглавлял его¹⁶⁷⁴. Эта структура играла немалую роль в адаптации иммигрантов к жизни в США.

Вообще Калашников всегда помогал своим ближним. В частности, Айзенштадт-Железнов свидетельствует, что «ему хотелось, чтобы каждый из нас, эмигрантской пишущей братии, получил возможность что-либо издать по-английски». И именно Калашников уговорил своего друга написать на английском языке целую книгу — «Москва на Гудзоне» (Moscow on the Hudson. New York, 1951).

Еще с середины 1940-х гг. у Калашникова были проблемы с сердцем, и он лечился у кардиологов¹⁶⁷⁵. В последний год жизни его здоровье резко ухудшилось¹⁶⁷⁶, и в ночь с 16 на 17 августа 1961 г. Калашников умер в нью-йоркской больнице¹⁶⁷⁷. Могила его находится на кладбище Сайпресс Хиллз (Cypress Hills) в Бруклине (одном из районов Нью-Йорка)¹⁶⁷⁸.