Моисей Соломонович Фельдман, как уже говорилось, 16 февраля 1908 г. Петербургским военно-окружным судом был приговорен к 10 годам каторги. 13 марта 1908 г. он был переведен из Трубецкого бастиона Петропавловской крепости в Петербургскую пересыльную тюрьму355. Там он провел почти год — до начала февраля 1909 г. В конце 1908 г. за протест против порки одного из политических арестантов он просидел 30 суток в местном карцере356. Затем группу заключенных, где были Фельдман и Гуменский, отправили в Псковский централ357, куда они, согласно воспоминаниям Ростова, прибыли 7 февраля 1909 г.358 В декабре 1911г., после описанной выше голодовки в Псковском централе, партия каторжников, включая Фельдмана и Гуменского, была отправлена в Москву359. В январе-феврале (согласно Фельдману360) или в январе-марте (по воспоминаниям эсера П. Д. Климушкина361) 1912 г. все бывшие псковские каторжане содержались в Московской пересыльной тюрьме, более известной как Бутырская.
Климушкин (тот самый эсер, что в свое время был влюблен в Рогозинникову) сообщает: «Все эти три месяца нас держали как великих злодеев, в одиночках, в полной изоляции, охраняя от всякого общения с остальными арестантами и выпуская не только на прогулку, но и в баню совершенно отдельно под особым конвоем. Нас считали опасными бунтовщиками и зачинщиками»362.
В феврале или марте — тут, как уже говорилось, свидетельства расходятся — часть псковских «политиков» направили в Орловский централ. Климушкин пишет, что в Орел, по Kpaii-ней мере вначале, пошли только двое — он сам и еще один человек, зашифрованный им под псевдонимом363. Но в реальности в новом централе оказалось гораздо больше бывших псковских узников, в частности, оба члена ЛБО — Фельдман и Гуменский364, а также, например, упоминавшиеся нами Генкин, Арсентьев и Пылаев365. Возможно, их посылали туда не сразу, а несколькими партиями.
Фельдман пробыл в Орловском централе до декабря 1916 г„ когда закончился срок его каторги и он был отправлен на поселение в Балаганский уезд Иркутской губернии366. Задержавшись из-за плохой переправы через Ангару, он прибыл в Балаганск за 17 дней до Февральской революции — т. е., по-видимому, 10 февраля 1917 г. Из Балаганска Фельдман тут же нелегально уехал в Иркутск367. Вероятно, там он уже в первых числах марта встретился с Файнбергом, которого революция освободила из Александровского централа368.
В течение трех лет — с марта 1917 г. по весну 1920 г. — Фельдман и Файнберг были активными деятелями ПСР в Сибири. Они оба разделяли ту линию, которую вел эсеровский ЦК: поддержка демократического пути развития России и противостояние всем авторитарным и диктаторским поползновениям.
С марта 1917 г. в Сибири функционировали учреждения Временного правительства. Затем в сибирском регионе — как и во всей стране — в ноябре (а иногда несколько позже) власть захватывают большевики. Эсеры — включая Фельдмана и Файнберга — уходят в подполье и организуют различные антибольшевистские заговоры.
В конце мая — августе 1918 г. в результате знаменитого восстания расположенного на территории Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока чешского воинского контингента (т. н. Чехословацкого корпуса) и при активном участии эсеров и белого офицерства советская власть в этих местах была свергнута. В сибирском крае сформировалась новая демократическая администрация — сперва Временное Сибирское правительство, а потом — с 23 сентября 1918 г. — Временное Всероссийское правительство (Директория), в которых участвовали представители ПСР.
18 ноября 1918 г. в неформальной столице Сибири — Омске — совершается военный переворот и устанавливается диктатура адмирала А. В. Колчака. Вслед за этим ПСР уходит в оппозицию к новой власти. Со временем эта оппозиция усиливается, и многие эсеры опять переходят на нелегальное положение, а колчаковски'' режим слабеет и терпит одно за другим поражения от Красной армии. Его центральные органы перемещаются из Омска в столиц Восточной Сибири — Иркутск, где с 24 декабря 1919 по 5 января1920 г. происходит восстание, организованное т. н. Политическим центром (в дальнейшем — Политцентр) — структурой, созданной в ноябре 1919 г. сибирскими эсерами, меньшевиками, земскими и крестьянскими организациями.
Политцентр победил и сформировал свою администрацию, однако ее власть, и то лишь отчасти, распространялась исключительно на Иркутск и его окрестности. Спустя чуть больше двух недель, 21 января, местные большевики принудили Политцентр бескровно передать бразды правления созданному ими Военнореволюционному комитету (в дальнейшем — ВРК). Еще до этого, 15 января, командование чехословацких легионеров позволило Политцентру задержать Колчака, чей поезд в тот же день подъехал к железнодорожной станции Иркутск. 7 февраля 1920 г. адмирал по распоряжению ВРК был расстрелян.
7 марта 1920 г. в город вошли части Красной армии, после чего свобода деятельности эсеров стала постепенно ограничиваться. В конце концов 3 июня 1920 г. власти издали приказ, где объявили, что ПСР в Иркутской губернии распускается, а лица, продолжающие работу в духе ее программы, будут караться по законам военного времени.
Фельдман в 1917-1918 гг. был секретарем Иркутского губернского комитета ПСР. В конце 1917 г. ездил в Петроград, где присутствовал на IV съезде партии369, проходившем с 26 ноября по 5 декабря 1917 г.370 До мая 1918 г. также работал в иркутской кооперации в должности секретаря правления местного союза потребительских обществ. В 1918-1920 гг. вместе с Файнбергом входил во Всесибирский краевой комитет ПСР (Фельдман — член комитета, а Файнберг — кандидат в члены). В мае 1918 г. уехал в Томск, где 27 мая наряду с другими эсерами был арестован большевиками, но освобожден через четыре дня, когда те оставили город. Затем жил в Томске, являясь депутатом Сибирской областной Думы371 — временного законодательного органа власти, избранного в декабре 1917 г. и функционировавшего с 15 августа по 10 ноября 1918 г., когда Дума приняла решение о своем самороспуске372.
Стоит также добавить, что Фельдман и Файнберг, первый со 2 по И июня, а второй с 12 по 21 ноября 1918 г., были редакторами издававшейся в Томске газеты «Голос народа» — органа Всесибирского крайкома ПСР373.
Летом 1919 г. Фельдман, как и весь краевой эсеровский комитет, переехал в Иркутск, где в ноябре вошел в Политцентр и принимал участие в свержении колчаковской власти в городе. Впрочем, данных о том, что он непосредственно участвовал в боевых действиях, у нас нет. Фельдман оставался в Политцентре до 16 января 1920 г., когда его состав претерпел частичные изменения374.
Фельдман был одним из четырех представителей Политцентра, арестовывавших Колчака375. Хотя для Фельдмана тот был заклятым политическим врагом, а для адмирала Фельдман, конечно же, оставался бунтовщиком, они, переходя пешком через замерзшую Ангару, мирно беседовали. Колчак рассказывал о том, как в юности бывал в экспедиции на Крайнем Севере, а Фельдман с интересом его слушал. На другой стороне реки адмирала ждал автомобиль, который отвез пленника в тюрьму376.
К 1920 г. произошли изменения и в личной жизни Фельдмана. Со своей прежней женой, А. И. Карташёвой, после февраля 1917 г он, по-видимому, уже не встретился — по крайней мере, сведе ний об этом нет. В Сибири Фельдман женился на Э. Н. Перетц (1900-1990)377.
Вслед за ликвидацией Политцентра, но не ранее марта 1920 г.378 Фельдман уехал из Иркутска в Томск, откуда вскоре перебрался в Петроград. Там он три года работал по хозяйственной части: до 1921 г. в местной губернской потребительской коммуне (объединяла аппараты государственных и кооперативных организаций и ведала распределением продуктов питания и предметов первой необходимости), в 1921-1922 гг. — в областном управлении по топливу, а в 1922-м и по июнь 1923 г. — заведующим отделом распределения продуктов губернской продовольственной комиссии379.
Любопытно, что Фельдман часто выполнял функции завхоза и до 1917 г. — когда ведал всем хозяйством ЛБО, будучи правой рукой Трауберга, или в Псковском централе, где умело руководил потребительской коммуной арестантов. Так что в 1920-1923 гг. Фельдман занимался тем делом, которое знал досконально.
9 июня 1923 г. Фельдман был арестован в Петрограде по обвинению в принадлежности к уже запрещенной ПСР и отправлен в Москву, где содержался во Внутренней тюрьме на Лубянке. 24 августа 1923 г. он был приговорен к трем годам заключения и затем последовательно находился: в Соловецком лагере особого назначения (август 1923 г. — лето 1925 г.), Тобольском политическом изоляторе (лето 1925 г. — март 1926 г.), Бутырской тюремной больнице в Москве (март-май 1926 г.), Ярославском политическом изоляторе (май-июль 1926 г.), ссылке в г. Усть-Сысольске (ныне Сыктывкар) — столице автономной области Коми (июль 1926 г. — июль 1929 г). Э. Н. Перетц 24 ноября 1924 г. тоже была арестована, 12 декабря 1924 г. приговорена к трем годам ссылки и выслана в Тюмень. К осени 1929 г. супруги развелись380.
Постановлением Особого совещания при коллегии ОГПУ от 26 июня 1929 г. Фельдман был освобожден из ссылки с разрешением свободного проживания в СССР381. Он поселился в Москве382.
Скорее всего, Фельдмана освободили после подачи прошения о помиловании. Косвенным доказательством этого является его заявление в коммунистическую фракцию Всесоюзного общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев (в дальнейшем — Общество политкаторжан) в 1930 г.: «...Я порвал с антисоветским прошлым, и если будет внутренняя контрреволюция или империалистические страны объявят войну стране Советов, я жизнь свою отдам, защищая ее»383.
Нам кажется не слишком вероятным, чтобы уже немолодой, много повидавший и сугубо практический человек мог в начале 1920-х гг. на самом деле вести в Петрограде подпольную эсеровскую работу. Возможно, что основанием для задержания Фельдмана явилась перестраховка властей на фоне гонений в отношении ПСР. Ведь летом 1922 г. в Москве прошел большой процесс эсеров, где двенадцать из них были приговорены к расстрелу, замененному позже различными сроками заключения. Фельдман тихо отошел от политики, не отрекаясь от своих взглядов. К тому же он жил во втором по значению городе страны и служил в государственных структурах. Всё это вполне могло вызвать подозрения ОГПУ в его адрес и закончиться арестом и тюрьмой.
А вот с причинами покаяния Фельдмана всё предельно понятно. К 1929 г. он был тяжело болен, и его болезнь — в те годы вообще неизлечимая — в ссылке вела к быстрой гибели в страшных мучениях. Имя этой болезни — сифилис384. И кроме того, Фельдман, разумеется, тосковал по нормальной жизни, а никаких шансов на помилование или амнистию без публичного раскаяния у него в 1929 г. быть не могло. Тем более что эсеровского фанатизма и юношеского романтизма у Фельдмана, надо полагать, давно уже не было.
Фельдмана мучили сильные головные боли, и, оказавшись на свободе, он усиленно лечился, находясь, в частности, в 1931 г. более двух месяцев — с 22 апреля по 8 июля — в психиатрической лечебнице имени З. П. Соловьёва385. Видимо, терапия принесла свои плоды, ибо в 1930-е гг. Фельдман смог написать мемуары — большие об ЛБО и более короткие о Гражданской войне в Сибири. Он также был частично трудоспособен, работал в 1930-1934 гг. в артелях Общества политкаторжан — сперва помощником заведующего складом, а потом фасовщиком, получая соответственно 125 и 140 рублей в месяц386. В 1930-м или в начале 1931 г. он женился на некоей Анне Моисеевне (ее девичья фамилия нам неизвестна), бывшей моложе его на 14 лет, и, видимо, усыновил ее шестилетнего сына Георгия387.
Впрочем, денег — как на лечение, так и на обеспечение семьи — всё равно не хватало388, и Общество политкаторжан, куда Фельдмана приняли в 1931 г.389, добилось для него с 1 мая того же года персональной пенсии в размере 140 рублей в месяц. С 1 февраля 1933 г. эта пенсия была увеличена до 200, а с 1 мая 1937 г. — даже до 300 рублей в месяц390.
В 1934 г. Фельдман по совету врачей со всей семьей переехал в Ленинград391. По-видимому, репрессии 1937-1938 гг. его миновали, поскольку персональную пенсию ему выплачивали без всякого перерывало самой смерти392, последовавшей 27 февраля 1942 г.393 Думается, что умер он, как и большинство ленинградцев в тот год, от голода вследствие блокады.
Самуил Исаевич Файнберг 3 октября 1907 г. был приговорен Петербургским военно-окружным судом к 15 годам каторги. В 1908-1910 гг. он отбывал срок в Орловском централе. Тамошние чудовищные порядки давались ему с трудом. Е. М. Тимофеев, с которым Файнберг дружил со времен гимназии, вспоминал: «...На него сильнее всего действовало то, в чем выступало не прямое насилие, а издевательство, стремление унизить, растоптать человека. Из всех орловцев один только он рассказал мне о „пытке волчком“, которая досталась ему чуть ли не тяжелее всех побоев и брани»'. В минуту отчаяния Файнберг пытался повеситься. Его успели снять с петли живым394.
Затем, согласно распоряжению ГТУ от 5 мая 1910 г., Файнберга перевели в Александровский централ395; прибыл он туда в конце августа или в сентябре. Сразу по приезде, физически ослабший и измученный после двух лет непрерывных истязаний в Орле, он стал мечтать о побеге. Файнберг хотел доказать самому себе, что, несмотря на пережитой кошмар, он остался личностью, способной на протест. Файнберг так объяснял свои намерения Тимофееву: «Но ты понимаешь <...> если я не побегу, — значит, я уже инвалид, значит, я согнулся, подался»396.
Файнберг вместе с неким А. Арзумановым (тоже «политиком») сидел в одиночной камере № 9. Она располагалась в нижнем этаже, и между ней и наружной стеной имелась еще одна одиночка. Тем не менее Файнберг и Арзуманов начали из своей камеры копать лаз прямо на волю. В результате долгой, кропотливой и чрезвычайно рискованной работы им удалось прорыть подкоп.
В ночь с 1 на 2 мая 1911г. оба узника вылезли на улицу и бросились бежать397. Однако надзиратели заметили их и открыли огонь. Файнберг, по свидетельству Тимофеева, находился уже далеко и мог скрыться, но счел невозможным бросить отставшего товарища398. В результате оба беглеца были задержаны в 233 шагах от лаза399.
23 марта 1913 г. Иркутская судебная палата «за взлом места заключения без насилия против стражи» приговорила Файнберга к одиночному заключению на 17 дней и добавила ему еще 4 года каторжных работ400. Так что, не случись Февральской революции, выйти на свободу он смог бы только в 1926 г.
Вероятно, как раз в связи с неудачным бегством Файнберга и Арзуманова в 1911 г. Коллектив политических каторжан Александровского централа принял решение, запрещающее своим членам любые побеги, дабы это не привело к ухудшению режима и потере привилегий, которыми пользовались «политики». Желающие убежать должны были выйти из организации и перейти из «коллективистских» камер в какие-нибудь другие401.
Тимофеев в своих воспоминаниях особо пишет о моральных аспектах пребывания Файнберга в тюрьме:
«Каторжная жизнь с ее необходимостью отстаивать свое достоинство революционера и человека тяжело била по Файнбергу. С одной стороны, явное и ясное веление совести — никаких компромиссов — лучше смерть, чем уступка, а с другой — не менее ясные положения разума, что этим путем могут пойти только единицы, что с их бесполезной и часто провоцируемой гибелью еще сильнее станет порабощение, угнетение и унижение других — большинства»402.
Файнбергу было тяжело иметь дело с тюремным начальством. Но представительство от десятков и сотен политических каторжан должны были вести самые твердые, умелые, держащие себя с наибольшим достоинством. И Файнберг, конечно же, относился к их числу. Тимофееву много раз приходилось вести с Файнбергом один и тот же диалог. Нужен был то политический представитель камеры, то судья Коллектива, то делегат от него:
«— Идешь ты, Моня?
— Ни за что! Ну, пойми, — я не могу!..
— Что же, дезертируешь? Блюдешь свою чистоту? Хочешь грязное дело на других переложить?!
В ответ всегда несся негодующий взгляд, затем следовал „крутой поворот на месте“. Моня исчезал... исчезал, чтобы прийти на следующий день и сказать, глядя в землю:
— Я согласен...»
При этом Тимофеев добавляет: хотя принудить Файнберга к участию во внутритюремных делах оказывалось легко, но «выдержать его укоризненный взгляд тогда, когда нарушались какие-либо „принципы“ и затрагивался кодекс чести», было трудно. Требовательный к себе, он был требователен и к другим, особенно в вопросах, где затрагивалось достоинство революционера.
Сущей мукой для него становилось общение с «подаванцами», устроившимися на службу в контору тюрьмы. Файнберг готов был отказаться от получения писем, от возможности группироваться по собственному желанию в камерах — только бы не иметь с ними сношения. Но вместе с тем понимал, что это невозможно, ибо поставит под удар всех «политиков». При этом всегда винил себя, а не обстоятельства, и никогда не прикрывался перед самим собою этой «невозможностью»403.
В 1917-1920 гг. Файнберг вел такую же активную деятельность, как и Фельдман — его давний товарищ по боевой работе. В ноябре-декабре 1917 г. он был секретарем антибольшевистского Комитета общественных организаций Иркутска, созданного «для защиты и охраны революционных завоеваний, предотвращения могущих возникнуть насилий и нарушений завоеванных гражданских свобод». Руководителем этой структуры был Тимофеев404.
Затем, будучи кандидатом в члены Всесибирского комитета ПСР, Файнберг прошел весь путь тогдашнего эсера — от антибольшевистского подполья до антиколчаковского сопротивления.
С 14 сентября по 1 декабря 1917 г. он был одним из редакторов еженедельной эсеровской газеты «Борьба», выходившей в Иркутске405; в ноябре 1918 г., как уже упоминалось, — редактором томской газеты «Голос народа».
В подготовке Иркутского восстания декабря 1919 г. — января 1920 г. Файнберг играл важнейшую роль, странствуя по селам Иркутской губернии, сочиняя антиправительственные прокламации, организуя на борьбу рабочих г. Черемхово в 128 км от Иркутска406.
Социал-демократ С. С. Ушерович так вспоминал о Файнберге осенью 1919 г.:
«Ясно вижу перед собой истомленную, чуть сгорбившуюся, в потрепанном пиджачке фигуру Мони. Он говорил мало, но делал много. <...> Моня приносил воззвание за воззванием, пояснял, какими шрифтами набрать, какое количество и в какой срок изготовить.
— Возьмите одну, на четвертушку писчего, корпусом, две тысячи, на завтра.
Не будучи печатником, он хорошо знал печатную технику. <...> И, подняв свои грустные глаза, он доверчиво спрашивал: „Будет?“ Получив утвердительный ответ, Моня уходил до следующего дня. Отпечатанные груды летучек <...> Моня забирал, раздавал, сеял по городу, по селам и войскам»407.
При Политцентре Файнберг был секретарем недолго существовавшего органа власти — Временного Совета Сибирского народного управления408.
А затем, когда победившие большевики вновь стали запрещать и преследовать эсеров, Файнберг снова оказался в оппозиции правящему режиму. Какое-то время он находился на территории Дальневосточной республики (буферное просоветское государство с некоторыми элементами демократии, существовавшее в апреле 1920 — ноябре 1922 г. с центром сперва в Верх-неудииске (ныне Улан-Удэ), а потом в Чите). Решив навестить родных, Файнберг в июне 1921 г. поехал по железной дороге в Иркутск, по в г. Мысовске (ныне Бабушкин) Иркутского округа Иркутской губернии местные чекисты сняли его с поезда и тут же расстреляли без суда и следствия409.
Несколько позже органы ВЧК признали расстрел Файнберга «трагической случайностью»410. Более того, его дочери Ольге, родившейся где-то на рубеже 1907-1908 гг., власти с октября 1923 г. в течение трех лет — за революционные заслуги ее отца — платили денежное пособие в размере 50 рублей. А затем, когда она поступила на физико-математический факультет Московского университета, Общество политкаторжан ходатайствовало о назначении ей стипендии411.
Скажем вкратце о биографии Дмитрия Максимовича Гуменского до декабря 1906 г., когда он, будучи писарем Главного интендантского управления военного министерства и руководителем Союза военных писарей ПСР, начал сотрудничать с ЛБО.
Мещанин по социальному происхождению, Гуменский родился в г. Краснослободске Пензенской губернии 9 февраля 1882 г. Окончил четырехклассное училище, после чего работал писцом на родине и в Астрахани. В начале 1905 г. призван в армию и в качестве писаря отправлен в Петербург. В ПСР вступил в ноябре 1905 г.412
Главные вехи «тюремной» жизни Гуменского были изложены выше. 3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил его наряду с Файнбергом к 15 годам каторги. 7 февраля 1909 г. с группой других заключенных, в число которых входил Фельдман, он прибыл в Псковский централ. Вместе с Фельдманом попал в каторжную партию, которую в конце 1911 г. перевели в Бутырку. В феврале или марте 1912 г. был отправлен в Орловский централ, где оставался вплоть до Февральской революции. В марте 1917 г. вышел на свободу и уехал в Москву.
В 1917-1918 гг. служил во Всероссийском земском союзе помощи больным и раненым воинам, ведая их эвакуацией в госпиталях на Ходынке. В политической жизни, судя по всему, не участвовал. Арестован во время восстания левых эсеров против большевиков 6-7 июля 1918 г., но выпущен через день.
После 1918 г. Гуменский занимал мелкие административнохозяйственные должности на полиграфических предприятиях Москвы. Женился, имел по меньшей мере одного ребенка413. В ян- варе 1926 г. был принят в Общество политкаторжан и с сентября 1927 г. стал работать старшим продавцом в магазине «Маяк», принадлежавшем этой организации414.
Здесь с ним произошла крайне некрасивая история. 5 ноября 1927 г. Гуменский украл со склада 100 коробок с импортными перьями, стоившими 240 рублей (пакет с ними, доверяя бывшему каторжанину, вынес для него упаковщик). Вероятно, Гуменский надеялся на перепродажу перьев и неплохой доход. 9 ноября кража была обнаружена, и перья нашли на его квартире415.
Тогда Гуменский начал оправдываться и, противореча сам себе, то заявлял, что товар не принадлежал магазину, то сваливал вину за случившееся на упаковщика. Затем всё же признал себя виновным, после чего его уволили из магазина. Правление Общества политкаторжан также обратилось к московскому губернскому прокурору с просьбой привлечь Гуменского к уголовной ответственности. Дознание было начато, но, по всей видимости, до суда не дошло, поскольку Гуменский и впоследствии работал в полиграфической промышленности. Возможно, ему помогло обращение в Президиум Общества политкаторжан членов его Псковского землячества (т. е. лиц, отбывавших наказание в тюрьмах Псковской губернии). Они предложили ограничиться исключением провинившегося из Общества. В феврале 1928 г. Гуменский действительно покинул его ряды416.
В октябре 1931 г. Гуменский работал ответственным исполнителем в конторе «Полиграфснаб»417. Он попытался восстановиться в Обществе политкаторжан, подав 27 октября 1931 г. заявление в Псковское землячество. В этом заявлении, в частности, говорилось:
«Пребывая вне Общ[ест]ва, я чувствую, что на мне тяготеет пятно, смыть которое я смогу лишь только тогда, когда снова окажусь в семье б[ывших] политкаторжан. <...> Обращаясь к тов[ари]-щам <...> с которыми у меня связаны самые лучшие и дорогие мне годы совместного заключения, прошу, если вы найдете для себя возможным, возбудить ходатайство пред Советом Общ[ест]ва так что не совсем понятно, почему он похоронен именно в еврейской части кладбища. о приеме меня вновь в члены Общ[ест]ва и этим самым положить конец моему моральному состоянию»418.
Псковское землячество на своем заседании 30 октября 1931 г. поддержало Гуменского. Однако представитель Конфликтной комиссии Общества, еще раз проанализировав историю с кражей, 2 апреля 1932 г. рекомендовал отклонить просьбу. 20 июня 1932 г. Организационная комиссия Общества политкаторжан окончательно отказала Гуменскому в пересмотре его дела419.
Дальнейшая судьба Гуменского нам неизвестна. Поскольку его могила — без указания дат рождения и смерти — находится на Востряковском кладбище, надо полагать, что сталинские репрессии миновали бывшего боевика. И очень может быть, что именно отсутствие Гуменского среди членов Общества политкаторжан, репрессированных почти поголовно, спасло ему жизнь.
Говоря о Кузьме Федотовиче Русакове, стоит отметить, что восстановить его биографию исходя только из его собственных сведений представляется маловероятным.
И. И. Генкин, мемуарист проницательный и не склонный к преувеличениям, давал такую характеристику Русакову, с которым он познакомился на каторге:
«...Русаков недурно рисует красками, великолепный рассказчик и декламатор и как человек хотя отчасти и страдающий манией величия, но в общем веселый и превосходный товарищ, пользовался большой популярностью среди арестантов всех категорий. Этому способствовало еще и то, что с начальством он всегда был в контрах и часто с ним перебранивался. <...> Русаков был одним из энергичнейших протестантов...»420
По нашему мнению, манией величия Русаков страдал не «отчасти», а даже очень сильно — как это часто и бывает с «великолепными рассказчиками». Он был, судя по всему, большой выдумщик и хвастун.
Русаков родился 27 октября 1883 г. в селе Заберезье Бакштанской волости Ошмянского уезда Виленской губернии в крестьянской семье. Отец его шесть лет был волостным старшиной, затем служил в полиции, а потом пять лет жил в США, где работал на заводе, после чего возвратился на родину. По словам Русакова, он сам учился в Виленской и Слуцкой гимназиях и закончил последнюю в 1901 г.421, но в официальных документах говорится только об окончании им Бакштаиского реального училища422.
В 1901-1904 гг. Русаков был писцом в Бакштанском волостном правлении. В ноябре 1904 г. призван на военную службу, работал сперва писарским учеником, а затем военным писарем в г. Ошмяны. Тогда же вступил в ПСР. В декабре 1905 г. переведен в Петербург в Главное интендантское управление военного министерства423. Русаков также сообщает в автобиографиях об организации им в Ошмянах революционной демонстрации, членстве в боевой дружине, участии в двух террористических актах, нескольких арестах и — применительно уже к Петербургу — о ключевой роли в создании Союза военных писарей ПСР424. Но, как уже было сказано в первом томе, революционные подвиги Русакова никакими другими источниками не подтверждаются и вызывают большие сомнения.
Русаков был членом ЛБО очень недолгое время — две-три недели перед своим арестом в ночь с 19 на 20 июля 1907 г. 3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил его к 12 годам каторги. Хотя он и рассматривался в качестве запасного исполнителя убийства Редигера — если бы основной вариант с Файнбергом и Клапиной провалился (а провалились они все почти одновременно), — нам всё же неясно, насколько его намерения были серьезны.
Русаков вплоть до мая 1909 г. содержался в ДПЗ. Потом — до августа 1909 г. — находился в Петербургской пересыльной тюрьме. Отбывал наказание в двух централах: с августа 1909 по февраль 1911 г. — в Вологде, а с февраля 1911 по начало марта 1917 г. — в Ярославле. В заключении неоднократно участвовал в тюремных протестах, из-за чего подвергался избиениям и порке.
Жизнь Русакова после 1917 г. настолько авантюрна и богата событиями, что о ней можно было бы написать не краткий очерк, а большую книгу. Но наша тема вынуждает нас к краткости.
Выйдя на свободу, Русаков уехал к своим родным в Харьков. Там примкнул к левому крылу образовавшейся еще в 1903 г. Украинской партии социалистов-революционеров (УПСР). Впоследствии, в мае 1918 г., левая часть УПСР выйдет из организации и создаст свою партию УПСР (боротьбистов), которая в ходе
Гражданской войны вступит в союз с большевиками, а в марте 1920 г., самораспустившись, вольется в коммунистическую партию.
Русаков прошел с боротьбистами весь их политический путь, неоднократно арестовывался — как при Временном правительстве, так и при режиме гетмана П. П. Скоропадского. В 1918-1919 гг. руководил партизанскими отрядами и лично участвовал в боях не только против немецких частей, но и против Добровольческой армии А. И. Деникина. Одно время примыкал к Повстанческой армии И. И. Махно и сражался в ее рядах.
4 декабря 1919 г. был ранен осколком снаряда в грудь. Долго лечился от ранения, переболел тифом, воспалением легких, плевритом, перенес операцию. В августе 1920 г. вступил в РКП(б). С сентября 1920 г. служил в органах ВЧК. Направлен на подпольную работу в Польшу, где готовил коммунистическое восстание на Западной Украине и в Западной Белоруссии. Дважды задерживался, но освобождался за взятки. Собрав партизанский отряд в 35 человек и имея гранаты, карабины, револьверы и два пулемета, совершал вооруженные налеты на местечки и помещичьи усадьбы. Несколько раз был окружен, но вместе с отрядом сумел уйти. В октябре 1921 г. со своими людьми вернулся на советскую Украину425.
Отметим, впрочем, что обо всех этих делах нам известно лишь со слов самого Русакова.
С ноября 1921 г. Русаков продолжил работу в ВЧК-ОГПУ, являясь сперва начальником дорожно-транспортного отдела (ДТО) станции Коростынь Волынской губернии, а в 1924 г. — ДТО Харьковской губернии. Проводил операции против украинских националистов — сторонников С. В. Петлюры426.
Еще в 1918 г. сошелся с 17-летней девушкой — Ириной Карловной Грюнфельд (1901-1975)427. У них было два сына — Анатолий (родился в 1918 г.)428 и Светозар (1925-2006)429. Последний, унаследовав от отца склонность к живописи и богатую фантазию, стал впоследствии знаменитым художником-мультипликатором, создавшим образы Зайца и Волка в легендарном мультсериале «Ну, погоди!».
В декабре 1924 г. Русаков уволился из ОГПУ430 и переехал из Харькова в Москву, где служил заведующим отделом снабжения Государственного катушечно-челночного треста Высшего Совета народного хозяйства (ВСНХ) РСФСР. С мая 1926 г. — вновь в ОГПУ, был начальником отдела снабжения в его резидентуре на Китайской восточной железной дороге (КВЖД). В декабре 1926 г., оставаясь в штате ОГПУ, возвратился в Москву. И тут карьера Русакова резко обрывается: 10 февраля 1927 г. его арестовали431 и, согласно постановлению коллегии ОГПУ от 14 февраля 1927 г., отправили «в концлагерь сроком на 5 лет за присвоение денег и подделку денежных расписок»432. В 1932 г. в объяснительной записке в Общество политкаторжан Русаков утверждал, что происшедшее с ним в феврале 1927 г. — ошибка и недоразумение433.
Его сын Светозар свидетельствовал, что отец отбывал наказание на Соловках434. Таким образом, он был вторым — после Фельдмана — членом ЛБО, побывавшим в этом лагере.
5 декабря 1927 г. коллегия ОГПУ сменила гнев на милость и постановила освободить Русакова условно-досрочно435. 15 декабря 1927 г. он вышел на свободу. Однако из ВКП(б) его в июне 1928 г. всё же исключили — «за поступки, недостойные члена партии». В январе 1932 г., приняв во внимание прошлые революционные заслуги и «осознание допущенных им ошибок», Центральная контрольная комиссия восстановила бывшего каторжанина в рядах ВКП(б)436.
В 1928 г. Русаков работал на литейном заводе артели «Цветмет» Общества политкаторжан437, членом которого был в 1924-1927 гг. (исключен после ареста)438. Затем временно уехал на Саха- лин, где вплоть до сентября 1929 г. трудился чертежником в тресте «Сахалиннефть»439.
Вернувшись в Москву, служил заведующим отделом снабжения кооперативного товарищества «Мособлохотрыбаксоюз» (1930), начальником отдела подсобных предприятий дирекции Московско-Курской железной дороги (1932) и газодоменного комбината (1934), председателем правления кооперативной артели инвалидов «Коммуна» (1933-1934). Вершиной карьеры Русакова-хозяйственника явился пост директора камнедробильного завода «Змейка» в г. Минеральные воды Северо-Кавказского края, который он занимал с конца 1934 по 25 марта 1936 г.440
В августе 1935 г. Русаков тяжело заболел: у него обнаружились тропическая малярия, язва двенадцатиперстной кишки и сахарный диабет. Пролежав более шести месяцев в больницах, вынужден был по инвалидности уйти с работы441. С 1 октября 1936 г. получал персональную пенсию в размере 200 рублей442.
В 1938 г. Русаков вновь некоторое время работал ответственным по кадрам в московской конторе «Союзпроммеханизация». Но вскоре его болезни снова обострились, и он окончательно потерял трудоспособность443. Умер Русаков в июне 1944 г. в Москве444.
Извилистый жизненный путь Русакова — с бросаниями из крайности в крайность, вечным хвастовством и неожиданными поворотами судьбы — говорит о нем как о ярко выраженном авантюристе с примесью хлестаковщины. Попадали в ЛБО и такие люди.
Напомним, что в октябре 1907 и феврале 1908 г. на процессах, связанных с подготовкой убийства Редигера, судились три женщины — Александра Иннокентьевна Карташёва, Вильгельмина Гергардовна Гельме и Зинаида Васильевна Клапина. Карташёва и Клапина получили по 10 лет каторги, а Гельме, замешанная в деле меньше остальных, странным образом была приговорена к большему сроку — 15 годам каторжных работ.
Вслед за вынесением приговора их перевели в Петербургскую пересыльную тюрьму — Гельме и Клапину из ДПЗ, а Карташёву — из Трубецкого бастиона Петропавловской крепости445. Оттуда девушек отправили в Москву — Гельме и Клапину в феврале 1908 г„ а Карташёву — в конце апреля или начале мая 1908 г. После пребывания в Бутырской тюрьме, длившегося у Гельме и Клапиной почти два месяца, а у Карташёвой — несколько дней, узниц в мае 1908 г. водворили в Московскую женскую каторжную тюрьму446 — обычно называемую Новинской из-за того, что она располагалась вблизи Новинского бульвара.
По свидетельству максималистки И. К. Каховской, Карташёва еще в пересыльной тюрьме поражала всех своей жизнерадостностью и чрезвычайно заразительным смехом:
«Она оглашала пасмурное, молчаливое здание неудержиморадостными раскатами, заставляя улыбаться даже засушенных, молчаливых надзирательниц, — поднимался переполох, шипенье, в волчок сыпались угрозы, двигалась на усмирение сама начальница женского отделения <...>
— Вы послушайте, послушайте, что он пишет, — совала Карташёва оторопевшей даме насмешившую ее страницу.
Мегере приходилось ретироваться, как сове перед солнцем»447.
Клапина — согласно аттестации начальства пересыльной тюрьмы — «вела себя крайне вызывающим образом, шумливо, нахально и дерзко <...> неоднократно подвергалась наказаниям»448. Конечно, это могло быть и несколько преувеличенно, но вряд ли полностью сочинено.
В Бутырской тюрьме режим был жестче, чем в петербургских тюрьмах. К тому же из пересыльной тюрьмы всем женщинам-«политикам» (не только Клапиной) дали негативные отзывы: «вели себя дерзко и вызывающе». В первый же день Клапину — за курение папиросы на поверке — наказали семью сутками карцера. Вслед за пей туда же на неделю посадили и остальных пришедших из Петербурга, включая Гельме. Узницы объявили голодовку, и, может быть, из-за этого начальство пошло им на уступки, выпустив из карцера раньше срока — через три дня449.
Однако вскоре из-за несдержанности одной из политических арестанток произошел новый конфликт, и на сей раз женщины-«политики» просидели в карцере полных семь суток, а по возвращении оттуда их поместили на карцерное положение уже в камерах450. Это, как уже ранее говорилось, означало, что заключенный вынужден был спать на голом полу, поскольку койку прикрепляли на замок к стене, а питаться можно было только хлебом и водой.
Арестантки опять стали голодать, требуя вежливого обращения. Голодовка длилась неделю и, по-видимому, кончилась каким-то компромиссом449.
Общее впечатление от Бутырской тюрьмы выразила в своем мемуарном очерке Клапина:
«Нигде не ценят так, как в тюрьме, каждое внимательное „человеческое“ слово. И вот здесь, в Бутырках, я не помню никого из администрации, кто в той или иной форме хоть однажды проявил себя человеком... Профессия, дававшая свободу всем дурным инстинктам, сделала из этих людей настоящих мучителей по призванию».
Карцер был темной вонючей дырой, где у узника поднималась ненависть к властям и одновременно чувствовалось бессилие — как своего положения, так и самой этой ненависти. Клапина сравнивала подобное состояние с тем, что испытывали евреи во время погрома, «когда пьяная тупая толпа может сделать с каждым из них всё, что ей захочется»451.
А насчет голодовки, которую она переносила впервые, Клапина пишет так: «...Никогда не забуду того психологического отвращения к еде, которым сопровождается окончание голодовки. Именно психологического, а не физического... Преследует мысль о зависимости всего твоего организма, всей жизни от этих крох хлеба или нескольких глотков молока. Плывут перед глазами эти долгие дни и вечера, которые мы провели в камере, <...> прислушиваясь к шуму на коридоре и щелканью глазка, в который заглядывали любопытные уголовные, разнося ненавистную кашицу или пустые щи».
Стоит добавить, что вообще кормили в Бутырской тюрьме плохо и все ее узники постоянно недоедали452.
Питание в Новинской тюрьме тоже было скудным, однако режим — хотя и не сразу, а после протестов и голодовки — установился сравнительно мягкий453. Но ощущение оторванности от жизни, бесправия и полной зависимости от тюремщиков всё равно было очень острым. Этому посвящено стихотворение Клапиной «В святую ночь», написанное в пасхальные дни 1909 г. (Пасха в тот год отмечалась 11 апреля):
Ночной пасхальный звон. Проснулася тюрьма.
Бесправная толпа задумалась о прошлом,
Таком несбыточном, любимом и роскошном...
Диктует память вновь событья, имена...
А в сердце просится по-прежнему весна...
Невольно хочется вздохнуть сильней, свободней
И снова быть во всём честней и благородней.
Что там за этими стенами?
Всё также ласковы, всё также ль рады Вы —
Когда цветут зеленые ковры,
Когда роса блестит алмазными огнями,
Когда весна приветствует цветами,
Когда встречаетесь с причастницами Вы...
Ночной пасхальный звон... Там счастье, там весна...
Но мы безрадостны, печаль неутолима,
А память-летопись диктует имена
И жизнь роскошная проходит где-то мимо...454
Другое стихотворение Клапиной того же периода — «Раб» — проникнуто самым мрачным пессимизмом:
Я — раб рабов.
Тюрьмы я раб ничтожный.
Слова мои — всегда сплошная ложь,
Неверие растет в душе моей безбожной
И крик тюремщика меня бросает в дрожь.
Я — жалкий трус, и нету мне прощенья...
Я не убью мучителей своих.
И к воле мне не будет возвращенья,
Мне вечно жить средь этих стен сырых...
Я словно гад, всего боясь, скрываюсь.
Но безнаказанно всех ядом отравлю,
И каждый миг я лгу и притворяюсь,
И никого на свете не люблю.
Чего ж я жду? Что мне от жизни надо?
Владыка мой — такой же гнусный раб,
И вот мы рядом с ним, как два бездушных гада.
И больше никого... О, берегись, сатрап!..
Но снова я дрожу, и лгу, и притворяюсь,
И лестию своей улыбку вызвать рад:
Владыку своего я рассмешить стараюсь,
Я не убью его — убить не может раб.
На сердце яд скопился, словно в жале,
И нож при мне... Какой-то всюду чад...
Но в страхе я твержу: он недостоин стали...
И слезы падают беззвучно на асфальт.455
О жизни жеищин-каторжанок в Новинской тюрьме в мае 1908 — июне 1909 г., подготовке и осуществлении легендарного побега тринадцати политических арестанток (включая всех трех членов
ЛБО) в ночь с 30 июня на 1 июля 1909 г. мы обстоятельно писали в нашей предыдущей книге456 и здесь повторяться не будем. Отметим лишь, что Карташёва и Гельме, подружившиеся с главным вдохновителем всего дела — знаменитой революционеркой, максималисткой (впоследствии эсеркой) Н. С. Климовой, — входили вместе с ней в штаб, готовивший побег.
Трезвомыслящая и педантичная Карташёва выполняла функции секретаря штаба, обрабатывая, уточняя и систематизируя все предложения457. Огромную роль в организации побега сыграла Гельме458. По словам одной из беглянок — максималистки Е. Д. Никитиной, все знали: «Гельма будет в самом опасном месте, Гельма сделает всё, что нужно»459. Так оно и случилось, причем дважды — когда Гельме открыла одну из дверей заевшим ключом и когда отвлекла надзирательницу, вырядившись под начальницу тюрьмы, а потом наряду с другими зажала ей рот и связала ее460.
Клапина в приготовлениях к побегу принимала косвенное участие, хотя и оставила о нем содержательные воспоминания461.
Гельме и Клапина к концу 1909 г. смогли при помощи товарищей перебраться за границу, а вот Карташёвой не повезло: 3 июля ее задержала полиция. Она вновь попала в Новинскую тюрьму. Через девять месяцев, 2 апреля 1910 г., Московский военно-окружной суд добавил ей два года каторги за участие в побеге462.
Всё это надломило Карташёву. Вместе с крахом надежд на освобождение исчезли ее жизнерадостность, оптимизм и заразительный смех. Здоровье Карташёвой резко пошатнулось, причем не только физическое, но и душевное. Когда Февральская революция принесла ей долгожданную свободу, она была уже тяжело больной и вдобавок страдала психическим расстройством. Карташёва уехала в Одессу463, куда еще в октябре 1907 г. перебрались из Николаева ее родные464. В 1922 г. она умерла от сыпного тифа465.
Жизнь Гельме за границей подробно описывалась нами в книге о Климовой, поэтому тут обозначим лишь самые общие ее вехи.
Гельме большей частью жила в Париже и в различных местах Италии и Швейцарии. Находясь в столице Франции, зимой 1911/12 г. заболела чахоткой. До конца марта 1912 г. лежала в санатории «Неккер» в Париже, затем — в санатории в Санкт-Блазиене (Германия), где в середине июня перенесла довольно сложную операцию. Потом долго лечилась в Давосе.
Не долечившись, в последней декаде января 1913 г. приехала в небольшой городок Кави ди Лаванья в итальянской провинции Лигурия. В конце апреля 1913 г. со своей лучшей подругой — Климовой переехала в другой лигурийский город — Алассио и провела там примерно два месяца. Затем проживала вместе с Климовой в Санкт-Галлене (Швейцария), где в конце сентября 1913 г. умерла от туберкулеза. В последние месяцы жизни, сознавая неизбежный конец, вела себя с редким мужеством и достоинством466.
Клапина прожила гораздо дольше своих подруг, но судьба ее была едва ли не трагичнее.
За границей — в 1909-1917 гг. — Клапина жила во Франции (Париж, Ницца), Италии и Швейцарии467. Об этом периоде ее жизни известно немногое468. Какое-то время — по крайней мере, с поздней осени 1912 по лето 1913 г., а может быть и дольше, — она служила секретарем и гувернанткой при детях у В. М. Чернова и его жены О. Е. Черновой469.
Имя Клапиной встречается в записных книжках великого актера и театрального режиссера Е. Б. Вахтангова, но установить, когда и при каких обстоятельствах они познакомились друг с другом, не удалось. 31 декабря 1910 г. Вахтангов приехал в Париж со своим другом Д. В. Бельским и любимым учителем — режиссером, художником и педагогом Л. А. Сулержицким. 3 (16) января 1911 г. Вахтангов разыскал Клапину, и они вчетвером целый день гуляли по Парижу470. Вечером 16 (29) января 1911 г. Клапина опять приходила к Вахтангову471. Связывала их, наверное, страстная любовь к театру — ведь Клапина в Вязьме ставила любительские спектакли и играла в них ведущие роли.
В целом же жизнь Клапиной в эмиграции была нелегкой. Она не овладела никакой специальностью, а литературное творчество, которым она немного занималась, не стало для нее сферой профессиональной деятельности. Семью Клапина тоже не создала, и о ее личной жизни сведений нет.
Февральская революция застала Клапину в Ницце. Перебравшись в Париж, она через Англию (скорее всего, пароходом из Лондона) в конце мая или начале июня 1917 г. вернулась в Россию. Сначала поселилась в родной Вязьме, где вступила в местную группу ПСР. Затем — с августа 1917 по март 1919 г. — жила в Москве. До декабря 1917 г. работала в профсоюзе швей-кустарей, сперва — инструктором, а потом — помощником секретаря. После этого — вплоть до конца зимы 1919 г. — служила в «Союзорге» (организации, занимавшейся снабжением армии, флота и других учреждений обмундированием и предметами первой необходимости), где трудилась в комиссии по обследованию быта швей-кустарей, ревизионной и конфликтной комиссиях, бухгалтерии.
В марте 1919 г. переехала в Смоленск. До августа 1920 г. занимала различные должности (помощника делопроизводителя, статистика) в Союзе кооперативов Смоленского района. Осенью 1920 г. возвратилась в Москву, где с ноября 1920 по апрель 1921 г. работала статистиком в финансово-экономическом отделе Наркомата путей сообщения. Уволена по сокращению штатов. В декабре 1921 — мае 1922 г. служила статисткой в одном из московских театров. Летом 1921 г. вступила в Общество политкаторжан. С марта 1923 г. получала от него пенсию в размере 250 рублей. Кроме того, в 1923-1931 гг. трудилась статистиком в Центральном комитете профсоюза железнодорожников, работая без денежной вознаграждения472.
Политическая позиция Клапиной в 1917-1920 гг. — насколько это можно понять из ее подчас противоречивых свидетельств — в целом соответствовала общей линии ПСР, хотя неясно, какое крыло партии — центристское и умеренно-интернационалистское (возглавляемое Черновым) или правое и оборонческое (куда примкнуло большинство эсеров-эмигрантов) было ей ближе. В июле 1918 г. она как эсерка была даже арестована на беспартийной рабочей конференции в Москве. В начале августа 1918 г. ее выпустили с обязательством явиться в суд, но он так и не состоялся, а дело прекратили473.
В автобиографических документах для Общества политкаторжан, написанных в 1925-м и особенно в 1934 г., Клапина пишет о своем постепенном отходе от ПСР и сближении с коммунистами. Приведем эти фрагменты:
1) «После покушения на Ленина уничтожила член[ский] бил[ет] ПСР и перестала бывать на партийных] собраниях, оставаясь эсеркой».
2) «В Смоленске в связи с Гражданской войной и обострившимся положением самой кооперации, переходившей в ведение большевиков, — была два раза нервно больна и уехала из Смоленска, записавшись беспартийной, так как с эсерами о совместной работе договориться не могла».
3) «Отделилась от ПСР по линии активной борьбы с са-винковщиной и пошла с большевиками, не вступая в партию (о 1920г.-Г. К.)».
Относительно третьего отрывка напомним широко известные факты: Б. В. Савинков был исключен из ПСР еще 9 октября 1917 г., и к его действиям 1920 г. в Польше, направленным против советской России, эсеры не имели ни малейшего касательства.
Что же касается сближения Клапиной с большевиками в начале 1920-х гг., то это не подтверждается ее собственными документами того времени.
Во-первых, в анкете, заполненной ею в марте 1921 г., перед приемом в Общество политкаторжан, никаких просоветских заявлений нет — анкета политически нейтральна474.
Во-вторых, в мемуарных заметках Клапиной, опубликованных в 1921-1922 гг.475, тоже отсутствуют какие-либо пробольшевистские высказывания, хотя они очень приветствовались бы коммунистическими властями в то время. Более того, при чтении очерка о Трауберге не покидает ощущение, что его общая тональность, с подчеркиванием сложности проблемы насилия, несет в себе, как уже писалось ранее, скрытую оппозиционность в отношении большевистского режима.
Мы предполагаем, что эти заявления Клапиной о своих позициях начала 1920-х гг. — заявления нелогичные, доходящие до полной неадекватности суждений, — равно как и ее позднейшие просоветские высказывания (в 1934 г. она пишет: «По-прежнему поддерживаю большевиков, не вступая в партию»476), во многом объясняются ее душевной болезнью. Е. Д. Никитина и еще одна из бывших узниц Новинской тюрьмы, П. Ф. Иванова, писали 1 сентября 1935 г. в Комиссию по назначению персональных пенсий и пособий при СНК РСФСР: «Уже в тюрьме 3. Клапина обнаруживала признаки душевной болезни. Тяжелая жизнь в эмиграции, голодовка и нужда первых лет революции ускорили развитие болезни, которая превратилась в манию преследования. В настоящее время Клапина совершенный инвалид, хотя всё время рвется к работе»477.
В середине 1930-х гг. у бывших эсеров были вполне реальные основания для боязни арестов и гонений, а у душевнобольной Клапиной эта боязнь естественным образом развилась в манию преследования. Отсюда и попытки задним числом выправить свою политическую биографию, и верноподданнические заявления, и, возможно, как защитная реакция, утрата критического взгляда на реальную жизнь.
С 1931 г. Клапина жила в г. Истра Московской области, нигде не работала, лечилась478. После ликвидации в июне 1935 г. Общества политкаторжан ей, как и всем его пенсионерам, платили персональную пенсию. С 1 октября 1935 г. она получала 265 рублей, а с 1 июля 1937 г. — 300 рублей479. Пыталась переехать в Москву и даже посылала в мае 1940 г. телеграмму в секретариат ЦК ВКП(б) с просьбой помочь ей в этой затее. Всё оказалось безуспешным, и Клапина осталась жить в Истре.
Последняя пенсия выплачивалась ей в ноябре 1941 г., и больше она за пенсией не приходила480. Это могло означать только одно — ее смерть в конце ноября или начале декабря. Учитывая, что Истра с 26 ноября по 10 декабря 1941 г. была оккупирована немецкими войсками и сильно разрушена в результате боев, можно предположить, что Клапина умерла не от естественных причин.
Талантливый, тонкий, чуткий, неординарный человек, художник по складу души, с прекрасными литературными и, по-видимому, артистическими задатками, Клапина почти не реализовала себя, хотя и оставила несколько превосходных мемуарных текстов. Думается, что причина всех неудач Клапиной лежала в ее чрезмерной экзальтированности и неуравновешенности, следствием чего стали недостаток самодисциплины и неспособность к систематическому труду.
Елена Александровна и Николай Николаевич Ивановы И мая 1908 г. были приговорены Петербургским военно-окружным судом соответственно к смертной казни и 15 годам каторги. На следующий день помощник командующего войсками Петербургского военного округа генерал М. А. Газенкампф заменил Елене Ивановой смертную казнь на пожизненную каторгу, а Николаю Иванову — 15 на 10 лет каторжных работ.
О биографии и личности Елены Ивановой подробно рассказывалось в первом томе, а вот о ее брате мы говорили совсем мало. Поэтому напомним, что он вступил в ЛБО в августе или сентябре 1907 г., был арестован в Петербурге 22 ноября 1907 г., имел в организации невесту Е. Н. Лебедеву (казненную 17 февраля 1908 г. в Лисьем Носу) и, если верить показаниям Масокина (впрочем, довольно сомнительным), являлся сигнальщиком 15 октября 1907 г. во время убийства начальника ГТУ А. М. Максимовского.
Добавим здесь, что Иванов родился в Москве 22 февраля 1888 г.481 Мать Елены и Николая Ивановых — мещанка М. П. Иванова. Историк К. Н. Морозов, написавший об Иванове превосходную биографическую статью, сообщает со слов его потомков, что отец Николая — дворянин Н. Евангулов482. Однако заведующий арестантскими помещениями Петропавловской крепости Г. А. Иванишин утверждает, что Иванов был незаконнорожденным сыном А. Б. Евангулова, которого смотритель характеризует как убежденного кадета и образованного человека, владеющего даром слова483.
Тут можно сделать два предположения — либо потомки Иванова просто перепутали имя его отца, либо ошибся Иванишин и А. Б. Евангулов только усыновил сына своего брата или какого-то другого родственника. В любом случае непонятно, почему у Николая Иванова не сменилось отчество, как это произошло у Елены Ивановой.
Вскоре после рождения Николая семья переехала в Тифлис484, где он окончил 2-ю классическую гимназию485. С 1906 г. Иванов учился на физико-математическом факультете Петербургского университета486. Осенью 1906 г. вступил в ПСР484. Вел пропаганду среди рабочих и студентов в Выборгском районе. По всей видимости, был членом эсеровской военной организации, на собрании которой в Петербурге был задержан 18 февраля 1907 г. Чуть больше четырех месяцев просидел в «Крестах», откуда был выпущен примерно в конце июля 1907 г. под залог в 1500 рублей487, внесенный, скорее всего, А. Б. Евангуловым.
Уже находясь в Трубецком бастионе Петропавловской крепости488 и ожидая процесса ЛБО, Иванов по первому своему делу получил — согласно приговору Петербургского военно-окружного суда от 28 февраля 1908 г. — 8 лет каторги, замененных, впрочем, из-за его несовершеннолетия на 4 года. Приговор за участие в ЛБО — 10 лет — поглотил первый и стал окончательным489.
Где Иванов отбывал каторгу, нам неизвестно, но в октябре 1916 г. он был отправлен на поселение в Сибирь. После Февральской революции вернулся в Петроград и активно включился в политическую деятельность490.
Тогда же вышла на свободу и его сестра. О ее каторжном пути у нас сведений мало. Известно лишь, что часть срока она отбывала в Рижской женской каторжной тюрьме, где какое-то время носила тяжелые кандалы491.
В октябре 1917 г. Николай Иванов был направлен эсеровским руководством в 5-ю армию, откуда делегирован на 4-й съезд ПСР, проходивший с 26 ноября по 5 декабря 1917 г. в Петрограде. В последний день съезда был избран кандидатом в члены ЦК. Еще ранее, 12 ноября 1917 г., Иванов избирается депутатом Учредительного собрания от армий Северного фронта. Принимает участие в его первом и последнем заседании 5-6 января 1918 г.492
8 января 1918 г. Иванов наряду с М. А. Лихачом утвержден заведующим военной комиссией ЦК ПСР493. До начала мая 1918 г. оставался в Петрограде494, затем уехал в Москву, куда еще ранее перебрался эсеровский ЦК. На VIII Совете ПСР (7-16 мая 1918 г.) делал доклад на тему «Организация партии в связи с федеративным устройством республики». На заседании ЦК 16 мая командирован для партийной работы в Приуральскую область495. По-видимому, находился в Приуралье около трех месяцев. Потом переехал в Самару, где 22 августа 1918 г. вошел в Комитет членов Учредительного собрания (Комуч)496 — орган управления, созданный эсерами в Поволжье 8 июня 1918 г. после свержения там большевистского режима. Политические позиции Иванова в 1918 г. были резко антибольшевистскими, он признавал для борьбы с советской властью террор и экспроприации497, о чем подробнее пойдет речь впереди.
Иванов был одним из участников Уфимского Государственного совещания 8-23 сентября 1918 г. — форума антибольшевистских политических сил, на котором решался вопрос о создании единого правительства. Иванов представлял на совещании Комуч и отстаивал полновластие избранного 12 ноября 1917 г. Учредительного собрания498. Эту же позицию разделяла значительная часть эсеров, а также меньшевики и деятели земского и городского самоуправления. Другая группа — кадеты, представители Временного Сибирского правительства и казачества — защищала принцип авторитарного управления и выступала против какой-либо легитимации Учредительного собрания. Имелись также, в том числе и среди членов ПСР, сторонники компромисса, которые в итоге и одержали победу.
23 сентября 1918 г. было сформировано Временное Всероссийское правительство (Директория) из пяти человек, которое возглавил правый эсер Н. Д. Авксентьев. Все правительства на территории от Поволжья до Дальнего Востока самораспустились, передав свои функции Директории.
Предполагалось, что Директория сосредоточит в своих руках всю полноту власти до начала 1919 г., когда в Сибири вновь соберется старое Учредительное собрание — при кворуме не менее 280 депутатов. Подготовить его созыв должен был специальный государственно-правовой орган — Съезд членов Учредительного собрания (СЧУС), созданный на основе распущенного Кому-ча. Однако никаких реальных властных полномочий это новое учреждение не имело499.
18 ноября 1918 г. в Омске произошел военный переворот, низложивший Директорию. Верховным правителем России стал адмирал А. В. Колчак. Узнав об этом, находившиеся в Екатеринбурге бюро (руководящий орган) СЧУС и ЦК ПСР собрались в ночь с 18 на 19 ноября на заседание. Первым взял слово Николай Иванов: «Мы должны попытаться уничтожить Колчака; конечно, за это дело должен взяться Съезд — единственный в настоящее время законный государственный орган. Он же должен взять в свои руки и всю государственную власть, первейшей задачей которой должно быть уничтожение насильнической власти Колчака. Сейчас же нужно составить от имени Съезда воззвание, сказать в нем, что всю власть отныне берет исполнительный орган Съезда — Исполнительный комитет, — что он ставит задачей низвергнуть и наказать Колчака и что всё население призывается сплотиться для отпора Колчаку»500.
Предложение Иванова было принято. В Исполнительный комитет вошло семь человек, среди которых были Чернов и сам Иванов501.
В ночь с 19 на 20 ноября группа военных по собственной инициативе502 (Колчак к тому времени велел арестовать лишь Чернова503) задержала в одной из гостиниц Екатеринбурга часть членов СЧУС, и только вмешательство офицеров Чехословацкого корпуса предотвратило возможную физическую расправу над пленниками. О том, что это было вполне вероятно, говорит жестокое убийство в гостинице эсера И. Н. Муксунова, пытавшегося предупредить «учредиловцев» об опасности: его смертельно ранили из револьвера, а затем, уже умирающего, забили прикладами. Иванова среди арестованных не было: он накануне уехал в Челябинск.
Далее члены съезда находились под арестом уже чехословацких властей, а потом были отправлены — под чехословацким конвоем — в Челябинск. Оттуда они перебрались в Уфу, где находилось немало эсеров и депутатов Учредительного собрания. Там «учредиловцы» безуспешно пытались договориться с чехословацкими военными о борьбе с Колчаком504.
Колчак не замедлил с реакцией, издав 30 ноября 1918 г. приказ о немедленном задержании членов СЧУС и предании их военно-полевому суду за попытку «поднять восстание против государственной власти и разрушительную агитацию среди войск»505.
3 декабря 1918 г. в 6 часов вечера командующий чехословацкими войсками в Уфе генерал-майор С. Н. Войцеховский посоветовал «учредиловцам» покинуть город, а в 10 часов вечера начались их аресты, осуществляемые специальным отрядом, прибывшим из Челябинска. Большинство деятелей СЧУС успело перейти на нелегальное положение, но 12 из них, включая Иванова, были схвачены. Вместе с ними в Уфе задержали еще 15 человек, среди которых оказались не только лица, близкие к СЧУС, но и совсем случайные люди. Всех их на поезде отвезли под конвоем в Омск и посадили в местную тюрьму. К ним также присоединили отдельных членов СЧУС и некоторых социалистов (эсеров и меньшевиков), арестованных в других городах506.
Узники ожидали военно-полевого суда и сурового наказания. Однако прокуроры и следователи обращались с ними доброжелательно, давая понять, что дело скоро будет прекращено и всех арестованных освободят507. Возможно, это было связано с тем, что сам Колчак, если верить его позднейшим разъяснениям, сменил гнев на милость. Он сказал министру юстиции С. С. Старынкевичу: «Чего вы их держите? У меня нет в отношении них никаких обвинений. <...> Их свободно можно было бы всех отпустить, взяв от них подписку, чтобы они не вели борьбу против меня и жили где угодно, а следствие о них можно вести, не держа их в тюрьме». Старынкевич, однако, замешкался и не успел быстро оформить все нужные бумаги508.
Тем не менее ожидание своей участи нервировало арестантов, и тут им, по свидетельству эсера С. Н. Николаева, морально помог именно Иванов, имевший большой каторжный опыт: «Уже одним своим спокойствием и безмятежностью вселял он и в нас всех спокойствие. Он лепил нам из хлеба шахматы, организовывал чтения вслух и т. п.»509.
А дальше случилось неожиданное. В ночь с 21 на 22 декабря 1918 г. в Омске произошло неудачное восстание большевиков и шедших за ними рабочих против колчаковской власти. Оно было быстро подавлено, но повстанцы успели на короткое время овладеть тюрьмой. Они освободили не только своих однопартийцев, но и всех политических заключенных, в том числе Иванова.
22 декабря начальник омского гарнизона генерал-майор В. В. Бржезовский своим приказом обязал вернуться в тюрьму всех покинувших ее во время восстания. Отказавшимся грозил расстрел, а подчинившимся обещалась неприкосновенность. Большинство возвратилось в свои камеры, некоторые были задержаны властями, а семь человек, включая Иванова, предпочли скрыться. Вслед за этим, в ночь с 22 на 23 декабря, в тюремное помещение явились с группой офицеров поручик Ф. А. Барта-шевский и капитан П. М. Рубцов, забрали из камер двенадцать человек из числа схваченных по делу СЧУС и расстреляли их без всякого суда, причем с невероятной жестокостью510.
Вначале узников раздели, сняв шубы, ботинки и брюки, затем их кололи штыками, били прикладами и саблями, рубили шашками, стреляли по ним из револьверов. На трупах остались многочисленные огнестрельные и колото-резаные раны, и опознать их удалось с большим трудом. Тела двух расстрелянных так и не нашли. У одного из погибших — А. И. Лиссау — был наполовину отсечен пос, у второго — И. И. Девятова — сломана нога, у третьего — И. И. Кириенко — вывихнута рука. У видного эсера Н. В. Фомина па теле оказалось тринадцать ран, и, в частности, были переломлены сабельными ударами руки — каждая в двух местах511.
По поводу этого самосуда было возбуждено уголовное дело. Имена всех исполнителей быстро установили, но никто из них при Колчаке не был наказан, а организаторы и вдохновители не выявлены512.
Ко всему этому добавим, что через несколько дней после этих страшных событий, 27 декабря 1918 г., всех «учредиловцев» освободили от уголовного преследования, а остававшихся в тюрьме выпустили на свободу513. По данным эсера Д. Ф. Ракова, это стало результатом обращения к Колчаку находившегося в Омске военного министра Чехословакии М. Р. Штефаника511. Но ужас от всего случившегося никогда не был забыт эсерами и людьми демократических убеждений, которые жили тогда в Сибири. Пропасть между ними и Колчаком уже не могла закрыться. И это сыграло огромную роль в нарастании среди демократически ориентированной интеллигенции бескомпромиссной ненависти к колчаковскому режиму.
Колчаке. С. 61-62,78-83; Николаев С. Н. Конец Комуча // Современные записки. 1931. №46. С. 307-316.
После колчаковского переворота и омской бойни 22-23 декабря 1918 г. ПСР меняет свои политические приоритеты. В первой половине 1919 г. ЦК ПСР и различные партийные учреждения — конференция представителей организаций ПСР на территории Советской России, московское бюро ЦК, IX Совет партии — провозглашают, что эсеры являются «третьей силой» в Гражданской войне, относясь негативно и к белым, и к красным за их авторитаризм и антидемократизм. При этом опасность справа считалась наибольшей514, а Белое движение воспринималось как желающее «восстановить в России дореволюционные порядки и ввергнуть страну во власть монархической реставрации»515. Отвергалось «всякое блокирование и коалицирование с буржуазными партиями, вполне выявившими уже свою реакционную сущность, мечтающими о единоличной диктатуре и восстановлении неограниченного хозяйского произвола»516.
Естественно, что допускалась борьба с белогвардейскими режимами всеми «методами, которые партия применяла против самодержавия», т. е. террором, заговором, восстанием и т. п.517 А вот по отношению к большевикам решено было временно прекратить вооруженную борьбу, заменив ее пропагандой и агитацией демократических и умеренно-социалистических идей и созданием ориентированных на ПСР организаций среди рабочих, крестьян, интеллигенции и т. п.518
В партии еще с января 1919 г. возникло и более левое течение, с августа 1919 г. называвшееся группой «Народ». Ее лидерами были бывший председатель Комуча В. К. Вольский, члены ЦК К. С. Буревой и Н. И. Ракитников, секретарь Комуча и СЧУС Н. В. Святицкий. Не получив поддержки в ПСР, «народовцы» в конце октября 1919 г. вышли из партии и стали именоваться Меньшинством ПСР (МПСР).
МПСР выступало за полный отказ — даже в будущем — от насильственных методов противостояния большевизму и безоговорочную поддержку РКП(б) и Красной армии в Гражданской войне. При этом МПСР не отрекалось в принципе от идей политической свободы и Учредительного собрания. Однако на ближайшую перспективу оно ориентировалось на более узкое понимание демократии — в рамках свободных выборов в Советы для тех партий социалистического толка, которые будут готовы к легальной деятельности. МПСР просуществовало до 1922-1923 гг. Часть его членов подверглась репрессиям, некоторые возвратились в ПСР, другие примкнули к коммунистам, а оставшиеся отошли от политики519.
Возвращаемся к ПСР. Большевики, желая в условиях наступления белых армий использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу, постановлением Всероссийского Центрального исполнительного комитета (ВЦИК) Советов от 26 февраля 1919 г. легализовали ПСР и объявили амнистию тем ее членам, кто согласился с решениями партийных органов о прекращении вооруженной борьбы с советской властью. Таковых было абсолютное большинство. При этом как-то само собой подразумевалось, что амнистированы и те, кто до начала 1919 г. действовал против коммунистов с оружием в руках520.
Вслед за этим в Москву съехались члены ЦК. 20 марта 1919 г. начала выходить легальная эсеровская газета «Дело народа». Однако «эпоха свобод» — если начинать ее отсчет с 26 февраля 1919 г. — продолжалась не более месяца: в конце марта 1919 г. «Дело народа» закрыли, и преследования эсеров возобновились. В результате возможности ПСР для мирной политической борьбы с большевистским режимом постоянно уменьшались.
Уже после поражения Белого движения X Совет партии (август 1921 г.) допустил «революционное ниспровержение» диктатуры РКП(б)521 и участие эсеров в крестьянских восстаниях, если они «отграничиваются от контрреволюционных и авантюристических элементов»522. Тем не менее это были только слова: на практике эсеры так и не вернулись к насильственным методам противостояния коммунистической тирании. Но свою оппозиционность большевизму и горячую приверженность демократическим ценностям они сохранили до конца.
По нашему мнению, тактические установки, принятые ПСР в 1919 г., привели к тому, что большевики — с их склонностью к запретам, карательным мерам и манипулированию сознанием народных масс — легко справились с эсеровской оппозицией, не способной противопоставить им ни физическую силу, ни поддержку широких слоев населения. Однако помощь белогвардейцам и союз с ними тоже был психологически и морально невозможен для ПСР ввиду авторитарности и репрессивности Белой власти.
Фактически эсеровская партия погибла уже осенью 1918 г. Эсер В. Л. Утгоф, остававшийся убежденным противником большевизма523, с горечью признавал в 1921 г.:
«Самарская эпопея (деятельность Комуча. — Г. К.) показала, что в партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] нет достаточного числа людей, способных руководить деятельностью государства в такой сложной и запутанной обстановке. <...>
Среди военных специалистов не было ни одного настоящего с[о-циалиста]-р[еволюционер]а».
Утгоф добавляет:
«Рядовые с[оциалисты]-р[еволюционер]ы <...> начинали просто не доверять способностям людей своей партии быть правителями государства. Это недоверие шло так далеко, что в Уфе, после колчаковского переворота, один из видных с[оциалистов]-р[еволюционеров], военный, сказал мне: „У нас сил хватит, чтобы арестовать и осилить колчаковцев, ну а дальше что? Кто будет министрами? Тот же Вольский (председатель Комуча. — Г. К.), Чернов и К°, которые уже два раза не сумели удержать власть? А больше никого ведь нет. Ради этого, разумеется, не стоит начинать восстание“»524.
Впоследствии опыт Иркутского восстания на рубеже 1919-1920 гг. и 16-дневной власти Политцентра полностью подтвердил правоту этих горьких слов. Беда эсеров была в том, что они не сумели выдвинуть на первый план людей сильной воли и большого личного авторитета, ярких политиков и умелых управленцев. Всё вышесказанное, однако, не мешало многим эсерам погибать с честью, выказывая мужество, твердость и героизм.
Иванов полностью следовал партийным установкам. Большевик П. А. Шубин в своей речи на процессе эсеров 2 августа 1922 г. утверждал, что Иванов — по-видимому, в 1919 г. — хотел организовать покушение на Верховного правителя525. Однако других данных о том, что Иванов всерьез собирался это сделать, у нас нет. Согласно К. Н. Морозову, Иванов переехал — вероятно, уже в 1919 г. — в Иркутск, где занимался геологией в открывшемся незадолго до того университете. Продолжал он вести и партийную работу526, но, по всей видимости, не слишком активно, поскольку среди деятелей Политцентра Иванов отсутствует. Отметим и еще одно важное событие в иркутский период его жизни: здесь он женился на Р. Б. Юцис527. В 1920 г. Иванов возвращается в Москву, где участвует в нелегальной деятельности ПСР528.
Биография его сестры Елены в 1918-1921 гг. была не менее интересной, чем у ее брата. С апреля-мая по октябрь 1918 г. она входила в боевой отряд под руководством Г. И. Семёнова529, члены которого совершили убийство В. Володарского (комиссара печати, пропаганды и агитации Союза коммун Северной области, ответственного за преследования оппозиционной прессы) 20 июня 1918 г. в Петрограде, покушение на В. И. Ленина 30 августа 1918 г. в Москве и несколько экспроприаций, а также готовили убийство Л. Д. Троцкого. При этом террор как метод борьбы с большевиками официально ПСР в 1918 г. не провозглашался, так что отряд Семёнова действовал сепаратно, хотя и с ведома, по нашей версии, нескольких членов ЦК. Подробно обо всём этом мы расскажем чуть ниже.
В октябре 1918 г. Елену Иванову арестовали530 и обвинили в том, что она вела «военную работу в Москве и переправку из Петербурга в Москву для дальнейшего следования в Саратов на белогвардейский фронт офицеров». После амнистии 26 февраля 1919 г. Иванова вышла на свободу531. Жила в Москве под именем Елены Ирановой532, служила конторщицей в Центральном продовольственном бюро Всероссийского железнодорожного союза (1920 г.), инструктором по образованию и библиотекарем во Всероссийском союзе кожевников (1920-1921 гг.), заведующей библиотечной секцией Московского губернского союза кожевников (1921 г.)533. Одновременно занималась какой-то партийной деятельностью и была близка к ЦК534.
4 августа 1921 г. Иванова была задержана ВЧК, но уже 29 августа отпущена. 3 августа 1921 г. сотрудниками ВЧК был арестован и ее брат Николай. Он содержался затем в различных московских тюрьмах — Бутырской, Внутренней тюрьме ГПУ на Лубянке, Лефортовской тюрьме. А 19 декабря 1921 г. была вновь задержана в Москве Елена Иванова'. Ивановы были привлечены в качестве подсудимых на большой процесс членов ПСР и ее ЦК, проходивший в Москве 8 июня — 7 августа 1922 г.
На процесс эсеров было привлечено 34 человека. Утвержденное 27 мая 1922 г. обвинительное заключение предъявляло большинству подсудимых (включая Елену и Николая Ивановых) обвинения в том, что они:
1) готовили вооруженные восстания в Петрограде и Москве, для чего создавали специальные организации и дружины; имели контакты с другими «контрреволюционными» структурами и принимали помощь от них, а также организовывали совместно с ними боевые штабы и комендатуры; поддерживали всеми средствами «мятежи», где бы они ни возникали;
2) от имени ПСР «входили в сношения с представителями международного капитала в лице официальных представителей капиталистических государств Антанты» в момент, когда последние находились в состоянии войны с РСФСР, способствуя захвату ими территорий, доставляя им важную информацию и пользуясь от них военной, финансовой и технической помощью;
3) имели связи «с белогвардейским командованием вооруженными силами, направленными против Советской Республики», и с возникшими «контрреволюционными центрами», способствовали всеми средствами укреплению этих центров, «в особенности в Самаре, на Севере и в Уфе и в Омске», и «направляемой последними вооруженной борьбе с Советским правительством путем государственной измены, шпионажа и вредительства»;
4) участвовали в деятельности боевых групп, «специально созданных для учинения террористических актов против деятелей Советской власти, взрывов железнодорожных путей и вооруженных ограблений советских учреждений и частных лиц», организовывали эту деятельность и руководили ею535.
Любопытно, как власти пытались решить юридический казус с амнистией 26 февраля 1919 г. В мае 1922 г. была придумана т. н. подписка, где подследственный должен был заявить, что: 1) с февраля 1919 г. не принимал и не принимает участие в какой-либо деятельности, направленной к подрыву или свержению большевистского режима; 2) ему объявлено постановление, что амнистия не покрывает деятельность, направленную на совершение террористических актов и экспроприаций.
Однако абсолютное большинство обвинительного материала по первым трем пунктам относилось ко времени до февраля 1919 г., а в террористической и экспроприаторской деятельности обвинялись далеко не все подсудимые536. В результате вопрос так и не был решен юридически корректно.
Подсудимые делились на две части — 22 нераскаявшихся эсера и 12 раскаявшихся (И эсеров и народный социалист В. И. Игнатьев). Наиболее видными фигурами из первой группы были члены ЦК А. Р. Гоц, Е. М. Тимофеев, М. А. Веденяпин, Д. Ф. Раков, Е. М. Ратнер (т. н. руководящая пятерка, принимавшая основные решения), а также М. Я. Гендельман и Д. Д. Донской (тоже цекисты). К этой же группе принадлежали Елена и Николай Ивановы, но главенствующей роли они в ней не играли537.
Неформальными лидерами второй группы были бывшие активные участники военной и боевой работы ПСР в 1918 г. Семёнов и Л. В. Коноплёва, чьи материалы во многом и легли в основу обвинительного заключения538.
Относительно первых трех пунктов обвинения члены «нераскаявшейся» группы выступали на процессе смело и с открытым забралом, оспаривая — за некоторыми исключениями — не сами факты, а их оценку и трактовку. Они защищали правомерность своих действий после октября 1917 г., считая, что именно большевики нарушили законный — т. е. демократический — ход революции. От своей борьбы с большевизмом никто из них не отрекался и своих поступков не стыдился539.
Важно отметить, что для такого поведения от эсеров первой группы требовалось немалое мужество, ибо им угрожал расстрел540, а процесс сопровождался агрессивной пропагандистской кампанией против ПСР, разжигавшей самые низменные и кровожадные инстинкты манипулируемых властями масс541. Так, на митингах, организованных 20 июня 1922 г. в различных городах страны, были приняты следующие «резолюции»: «Бешеных собак надо расстрелять», «Их стоит облить керосином и сжечь», «Их нужно растерзать так, как они пас терзали», «Они недостойны даже расстрела. Смерть разбойникам должна быть позорная — разбойничья»542. Демонстрация в Москве на Красной площади — недалеко от Дома Союзов, где проходил суд, — прошла под лозунгами: «За кровь вождей рабочего класса, за кровь наших мужей и сыновей требуем суровой кары», «Смерть предателям, смерть убийцам!», «Да здравствует пролетарский суд, смерть эсерам!». В семь часов вечера подсудимых первой группы вывели на балкон Дома Союзов где они подвергались освистыванию и словесным оскорблениям участников митинга543. А затем «представителей рабочих» допустили на судебное заседание, где они два с половиной часа вплоть до поздней ночи обвиняли эсеров во всех смертных грехах и требовали их казни. В частности, заявлялось следующее: «Партия эсеров вновь хочет Гражданской войны, вновь стремится окончательно разорить нашу страну, нет пощады подобным преступникам»; «Пусть высшая мера наказания постигнет этих врагов народа...»; «Смерть им, предателям и убийцам»; «...Вам <...> не будет спасения от женщин — работниц города Москвы»; «...Из-за вас рабочая кровь пролита, из-за вас дети на кладбищах похоронены, из-за вас искалеченные ходят на коленях и просят Христа ради, из-за вас, паразитов...»; «Смерть социалистам-революционерам, смерть предателям <...> Смерть тому, кто против нас!»544
А вот с четвертым пунктом обвинения всё обстояло гораздо сложнее и запутаннее, чем с остальными тремя: все члены первой группы полностью отвергали какую-либо причастность ПСР и ее ЦК, как и свою собственную, к антибольшевистскому террору и экспроприациям в 1918 г.545
По версии обвинения, первый боевой отряд эсеров образовался в Петрограде в начале марта 1918 г. Сведения о нем дают два его участника — Коноплёва546 и П. Т. Ефимов544 (тот самый член боевой дружины Военной организации ПСР, который 14 октября 1906 г. судился в Кронштадте вместе с А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой), а также Семёнов547, в него не входивший. Инициатором всего дела Коноплёва называет себя. Целью боевиков должны были стать Ленин и Троцкий. А. Р. Гоц как член ЦК дал добро на деятельность группы, а курировал ее Б. Н. Рабинович — представитель ЦК в военной комиссии ПСР. Он привлек в отряд Ефимова и Елену Иванову.
Коноплёва и Иванова, посещая митинги, попытались установить места, где бывает Ленин. Но в этот момент — 10-11 марта 1918 г. — Совет народных комиссаров (СНК) неожиданно переехал в Москву. Туда же перебрался и ЦК ПСР. После этого Иванова отошла от организации. Рабинович съездил в новую столицу и привез разрешение московского бюро ЦК совершить террористические акты против Ленина и Троцкого. Непосредственным руководителем боевой группы был назначен член ЦК В. Н. Рихтер (гимназический друг второго главы ЛБО В. В. Лебединцева, оказавший на него большое влияние).
Коноплёва и Ефимов выехали в Москву. Решено было устроить покушение на Ленина. Предполагалось, что Ефимов будет следить за большевистским вождем, а Коноплёва выступит как исполнительница. Однако Рихтер оказался никудышным организатором, и единственное, что он сделал, — достал яд кураре для отравления пуль. Не зная города, боевики не имели возможности выслеживать Ленина. Через пару недель Коноплёва встретилась с приехавшим в Москву Гоцем, и тот велел ликвидировать предприятие. Террористы вернулись в Петроград, и вслед за этим боевой отряд прекратил существование.
Коноплёва заявляет, что о цели поездки ее и Ефимова в Москву знал еще один член ЦК — М. А. Веденяпин, а Ефимов полагает, что в курсе дела был и Е. М. Тимофеев, с которым встречались оба боевика. Ефимов также свидетельствует, что в разговоре с Рихтером он выяснил, что идея покушения па лидеров большевизма исходит от ЦК ПСР.
Примерно с апреля-мая по ноябрь-декабрь 1918 г. (более точные даты по имеющимся материалам установить невозможно)
1922 г.), 378-386 (объяснения Ефимова на судебном заседании 15 июля 1922 г.). существовал еще один боевой отряд ПСР. Руководителем отряда вплоть до октября был Семёнов (в дальнейшем этот отряд так и будем называть — отряд Семёнова), а его главными помощниками — Коноплёва и Елена Иванова. Всего в отряд Семёнова за весь период его функционирования входило около двадцати человек. До конца июня местом дислокации отряда был Петроград, а потом — Москва. В последние месяц-полтора — ввиду арестов в октябре Семёнова и Ивановой — отряд возглавляла Коноплёва.
Отряд Семёнова занимался экспроприацией денежных средств из советских учреждений и даже у частных лиц для пополнения кассы ПСР, а также подготовкой и осуществлением террористических актов против видных деятелей большевизма.
Работа отряда была санкционирована ЦК — по крайней мере, частью его членов. О проводимых экспроприациях знали шесть цекистов - Гоц, Донской, Чернов, В. М. Зензинов, Е. М. Ратнер, Раков, а также близкий к ЦК Рабинович. О терроре были осведомлены Гоц, Донской, Чернов, Тимофеев, Рабинович, Е. М. Ратнер и член московского комитета ПСР Н. И. Артемьев (последние двое — только о причастности боевиков ПСР к убийству Володарского). Более того, Гоц и Донской давали конкретные указания руководству отряда о том, кого надо убить в первую очередь548.
Донской сразу сообщил Семёнову, что ЦК принципиально отрицает экспроприации, но, принимая во внимание тяжелое финансовое положение партии, признает их в данный момент допустимыми; однако экспроприации не должны проводиться от имени ПСР, и если при их проведении кого-то из боевиков схватят, то он должен фигурировать в деле как уголовный преступник. Отряд принял эти условия. Хотя речь шла об экспроприациях казенных сумм, отряд Семёнова считал возможным и частные экспроприации, и люди из ЦК закрывали на это глаза.
Отрядом были успешно произведены четыре экспроприации: две казенные (в поезде на станции Буй Костромской губернии у артельщиков Наркомата продовольствия и в почтово-телеграфном отделении в Москве) и две частные (у торговца в Петрограде и купца-спекулянта под Москвой). Единственной жертвой экспроприаций стал спекулянт, умерший от сердечного приступа. Об этом деле Семёнов не уведомил ЦК.
В результате было получено примерно 1 миллион 390 тысяч рублей. Попытка еще одной экспроприации — в московском губернском продовольственном комитете в сентябре 1918 г. — оказалась неудачной, поскольку не удалось расплавить замок несгораемого шкафа. В данном экспроприаторском начинании лично участвовала Елена Иванова, стоявшая с револьвером у входа в здание549.
Для террористических актов по совету Гоца и Донского боевики в качестве мишеней во второй половине мая выбрали трех человек — Г. Е. Зиновьева (в то время главу Петроградского Совета и СНК Союза коммун Северной области), В. Володарского и председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого.
Среди тех, кто выслеживал передвижения Володарского, была и Иванова. Покушение на него казалось наиболее осуществимым. Комиссар часто ездил на митинги, поэтому решено было убить его по пути на Обуховский завод, остановив автомобиль в глухом месте с помощью битого стекла или маломощной бомбы. 19 июня Семёнов запросил у Гоца санкцию на немедленное исполнение этого акта, но тот попросил немного подождать. Однако на следующий день, 20 июня, машина Володарского сама сломалась по дороге на митинг. Находившийся поблизости боевик И. Сергеев подбежал к вышедшему из автомобиля комиссару и застрелил его. Террористу удалось скрыться, и впоследствии он так и не был найден властями. Его дальнейшая судьба неизвестна до сих пор.
А затем случилось неожиданное. Сперва Рабинович от имени цекистов заявил Семёнову, что его отряд не имел права убивать Володарского без прямого разрешения ЦК. А вслед за этим ЦК объявил о непричастности ПСР к произошедшему убийству. Несоблюдение предписания ЦК явно было лишь поводом к подобному заявлению, причина же состояла в нежелании подвергнуть партию жестоким репрессиям. Естественно, в отряде крайне негативно отнеслись к заявлению ЦК. Особенно был возмущен Сергеев, ведь он оказывался в роли обычного убийцы550.
Вскоре весь отряд Семёнова, кроме Коноплёвой, переехал в Москву, куда еще раньше были посланы несколько боевиков для подготовки убийства Ленина и Троцкого. Коноплёва какое-то время оставалась в Петрограде, продолжая готовить покушение на Урицкого. Но потом и она была вызвана в Москву. Урицкий же был убит 30 августа 1918 г. народным социалистом Л. И. Каннегисером, действовавшим по собственной инициативе и не имевшим никакого отношения к отряду.
В Москве отряд Семёнова продолжил свою деятельность, готовя террористические акты против лидеров большевизма. В конце июля на даче под Москвой сперва Семёнов (дважды), а затем и Коноплёва виделись с Гоцем. Он не только дал санкцию на действия отряда, но и заверил, что ЦК не отречется от совершенного акта, признав его либо незамедлительно, либо через какой-то промежуток времени. Иванова наряду с другими боевиками принимала участие в слежке за перемещениями Ленина и Троцкого. В начале второй декады августа в отряд Семёнова вступила Ф. Е. Каплан, предложившая свою кандидатуру в качестве исполнительницы убийства Ленина. Вместе с Семёновым она в середине 20-х чисел августа встречалась с Донским, который тоже обещал, что ЦК признает ее действия как террориста партийными, хотя, может быть, и не сразу.
К последней декаде августа подготовка к покушению на Ленина была закончена. Ленин почти каждую пятницу выступал на митингах, и его планировалось убить именно там. Боевики разбили город на четыре района, в каждом имелся свой назначенный исполнитель. На митингах дежурили люди из отряда Семёнова, которые при появлении Ленина немедленно сообщали об этом «районному» террористу. Тот должен был приехать на митинг и стрелять в большевистского вождя. Однако дважды боевики (первый раз К. А. Усов, второй — Ф. Ф. Фёдоров-Козлов) оказались морально слабыми и не смогли, находясь рядом с Лениным, совершить покушение. И только у Каплан 30 августа 1918 г. хватило на это смелости и решительности: она трижды выстрелила в Ленина и тяжело ранила его.
А на следующий день ЦК — вопреки категорическим заверениям Гоца и Донского — опять, как и в случае с Володарским, заявил, что ПСР не имела никакого отношения к этому делу. На отряд Семёнова это произвело ошеломляющее, удручающее впечатление. Донской при встрече с Семёновым объяснил позицию ЦК тем, что цекисты опасаются подвергнуть партию ужасам красного террора. В отряде же расценивали действия ЦК как акт трусости и отсутствие гражданского мужества551.
В первой половине сентября отряд Семёнова попытался осуществить убийство Троцкого. Оно готовилось давно, параллельно с покушением на Лепина. При этом боевики уже понимали, что ЦК не признает партийность акта против Троцкого, но считали, что эта операция носит военно-стратегический характер (ведь Троцкий был председателем Реввоенсовета), поэтому готовы были совершить ее при любых обстоятельствах.
Убить Троцкого планировалось в день его отъезда на поезд на Восточный фронт. Несколько террористов во главе с Еленой Ивановой прошли у специалиста из эсеровской военной организации курс подрывного дела. Приблизительное время отбытия Троцкого было известно боевикам, и в эти часы двое из них с револьверами дежурили на вокзале — сперва на Казанском, а потом на Николаевском.
Но главную роль играла Иванова, возглавлявшая группу из трех человек (она сама, Усов и Ф. В. Зубков), которая находилась ночью около станции Томилино Казанской железной дороги. Иванова выступала и в качестве непосредственной исполнительницы, лично держа в руках пироксилиновую шашку (по другим данным — бомбу весом 12 фунтов (5,4 кг)). При проезде состава, получив сигнал от своих товарищей, Иванова должна была броситься с этим снарядом под поезд, взорвав и его, и себя. Всю ночь она ждала этой минуты. Главу Реввоенсовета спасла от смерти лишь случайность: почему-то он решил ехать на фронт не по Казанской, а по Нижегородской железной дороге552.
Отряд Семёнова после всего происшедшего клонился к закату: сказывалась и подавленность от неудач, и недовольство эсеровским ЦК. Вдобавок все члены отряда отрицательно отнеслись к соглашению о коалиции ПСР с кадетами и буржуазными кругами, достигнутому 23 сентября на Уфимском Государственном совещании. Часть членов отряда Семёнова считала невозможным продолжать террористические попытки в условиях их постоянного непризнания со стороны ЦК, а другие стояли на противоположной позиции. По словам Семёнова, Иванова принадлежала ко второй группе553, а по сообщению Коноплёвой — к первой554. Совершив напоследок, в сентябре-октябре 1918 г., две экспроприации, отряд прекратил свое существование: Семёнов, Иванова и ряд других боевиков были арестованы, прочие разъехались или впали в полнейшую апатию.
Возникает вопрос: что правда и что неправда в свидетельствах «раскаявшихся» эсеров, на основании которых было построено обвинение? Собственно, само наличие боевого отряда и его активная террористическая и экспроприаторская деятельность ни у кого из исследователей не вызывали сомнений. Споры касались двух других сюжетов: действительно ли ЦК в целом или какие-то отдельные его члены давали отряду Семёнова санкцию на террористические акты и экспроприации (это утверждали свидетели и отрицали подсудимые) и какова была степень участия в отряде отдельных лиц? Нас же будет особо интересовать, была ли Елена Иванова в числе боевиков и тем более ключевых фигур отряда.
Чтобы разобраться во всём этом, необходимо критически оценить показания «разоблачителей»: какие из них можно рассматривать как по-настоящему серьезные свидетельства? По нашему мнению, это документы Семёнова, Коноплёвой и одного из членов отряда Ф. Е. Ставской.
Прежде всего, Семёнов и Коноплёва действительно были в курсе всей деятельности отряда (а Коноплёва — и более ранней боевой организации марта 1918 г.). Важно также, что они дали свои сведения добровольно, находясь на свободе, уже став членами РКП(б), без видимого давления со стороны власти555. И если у Семёнова еще можно предположить какой-то элемент расчета и конформизма, то Коноплёва, судя по имеющимся материалам, к 1922 г. была уже фанатичной и убежденной большевичкой556. Впрочем, именно это и не позволяет исключить возможность лжи и с ее стороны — во имя коммунистической веры и борьбы с врагами революции.
Что же касается Ставской, то она, судя по отзыву знавшей её общественной деятельницы и литератора Н. И. Столяровой, была очень честным и искренним человеком557. Кроме того, Ставская тоже давала показания, будучи на свободе558. Но она вошла в отряд Семёнова только в сентябре 1918 г.557 и видела и знала немного.
Ставская, во-первых, проинформировала следствие о разговоре с Донским, во время которого тот, высказавшись в поддержку террора, посоветовал ей вступить в отряд и сказал, что ЦК (видимо, в его собственном лице) был осведомлен о предстоящем покушении Каплан, но не смог ее удержать от этого. Во-вторых, Став-ская засвидетельствовала, что в отряде Семёнова существовало недовольство отказом ЦК признать «своим» дело Каплан и что отряд действительно готовил убийство Троцкого559.
Показания прочих боевиков и членов ПСР, подтвердивших показания Семёнова и Коноплёвой — Ефимова, Зубкова, П. Н. Пелевина, И. С. Дашевского, Фёдорова-Козлова, — заслуживают меньшего доверия. Они либо были арестованы в феврале-марте 1922 г.560, либо — уже находясь в тюрьме — привлечены к делу именно в это время561, т. е. когда главные «разоблачительные» документы уже находились в руках ГПУ562. Кроме Дашевского, примыкавшего в 1919-1921 гг. к МПСР563, все эти свидетели еще с 1918 г. отошли от какого-либо участия в политике564.
Мы согласны с историками К. Н. Морозовым и С. А. Красильниковым, что эта группа свидетелей оказалась перед выбором: либо удостоверить правильность показаний Семёнова и Коноплёвой, либо получить смертную казнь или многолетнее тюремное заключение вместе с «нераскаявшимися» эсерами565. И у них — будущих подсудимых второй группы — не хватило мужества противостоять власти566. Конечно, это не означает механически, что они говорили неправду, но всё же их сведения — явно данные под давлением — имеют меньшую ценность, чем материалы главных «разоблачителей». К. Н. Морозов приводит в своем исследовании примеры путанности свидетельств этих лиц и внезапных изменений и дополнений в их показаниях, вызванных то переменой общей позиции по отношению к будущему процессу, то «внезапно прояснившейся» памятью567. Трудно объяснить всё это иначе, как желанием избежать суровой ответственности за свои деяния в 1918 г.
Остается сказать еще о двух свидетелях — Усове и Г. М. Ратнере (брате подсудимой первой группы члене ЦК ПСР Е. М. Ратнер).
Усов, будучи с 1920 г. членом РКП(б), тем не менее вплоть до показаний Семёнова и Коноплёвой скрывал свое пребывание в отряде в 1918 г.568 Для своей реабилитации ему надо было очень старательно выслуживаться перед властями, и его показания и степень их искренности могли быть подчинены этой цели. Во всяком случае, в ходе процесса Усов был пойман на одной явной лжи — когда рассказал о встрече его самого, Семёнова, Коноплёвой и Ивановой в середине августа 1918 г. в Москве с Донским, на которой тот якобы дал Каплан разрешение на убийство Ленина569. Эта санкция, судя по всему, действительно имела место, в Москве на Лубянке, он, в отличие от других, не получил ни одной передачи. А потом ему стали передавать посылки от Семёнова и Коноплёвой. Приняв их вначале не без некоторых колебаний, Фёдоров-Козлов вскоре дал требуемые от него показания. Источником информации Сапир называл одного из сокамерников Фёдорова-Козлова (Янсен М. Суд без суда. С. 69). но при других обстоятельствах, а не во время этого свидания, самый факт которого вызывает сомнения.
Что же касается Г. М. Ратнера, то, во-первых, он никогда даже близко не соприкасался с отрядом Семёнова570 и передавал в основном то, что слышал — возможно, выдумывая или преувеличивая — от своей сестры и от других эсеров571, т. е. большинство его сведений были в лучшем случае вторичны. Во-вторых, Г. М. Ратнер настолько явно занимался угодничеством по отношению к власти572, вспоминая с каждым новым допросом всё больше и больше нужной для следствия информации570, что верить ему хоть в чем-либо представляется затруднительным. А между тем о том, что Е. М. Ратнер и Артемьев знали об обстоятельствах убийства Володарского, сообщает только Г. М. Ратнер573.
Итак, каким же в действительности было отношение ЦК и его отдельных членов к террору против большевиков в 1918 г.?
Весной 1922 г. свои показания по этому поводу давали три человека, бывшие членами ЦК в 1918 г., — Буревой574, Ракитников575,
Д. С. Розенблюм576, а также тогдашний кандидат в члены ЦК Николай Иванов577 и близкий к ЦК Святицкий578. Отметим сразу, что, кроме Иванова, все эти лица к моменту суда занимали уже более или менее лояльную позицию по отношению к большевистскому режиму: Буревой, Ракитников и Святицкий, как писалось выше, еще в 1919 г. ушли из ПСР в МПСР, а Розенблюм был настроен просоветски с начала 1920 г.579
Эти свидетели сходятся на следующем: 1) никакого решения о начале террора ЦК в 1918 г. не принимал; 2) среди членов ЦК действительно были приверженцы террора, к которым все, кроме Ракитникова, не раскрывающего фамилий «цекистов-террористов», относят Чернова579.
Святицкий, единственный из всех, утверждает, что террористические настроения преобладали в конце 1917 — начале 1918 г. в широких партийных кругах. Среди сторонников террористической линии он называет Гоца, Зензинова и Тимофеева. Впрочем, он оговаривается, что «в персональном перечислении» допускает «возможность неточности»580.
Буревой сообщает, что большинство членов ЦК, включая и его самого, не были принципиальными антагонистами террора, а стояли на точке зрения, что революционная обстановка позволяет надеяться на преимущество массовой вооруженной борьбы. Внесенная Черновым и, по-видимому, принятая ЦК резолюция о терроре была достаточно расплывчата, что привело к уходу из ЦК М. И. Сумгина — безусловного противника терроризма581.
Розенблюм рассказывает о беседе с Черновым, во время которой тот просил его поддержать террор, из чего якобы следовало, что большинство в ЦК было против этого метода борьбы582. Розенблюм также со слов Чернова говорит, что тот вел переговоры с Тимофеевым, пытаясь склонить его к мысли о необходимости террора против большевиков583.
Ракитников свидетельствует, что в январе или феврале 1918 г. на заседании ЦК был поднят вопрос о терроре и большинство высказалось против него584.
Николай Иванов в своих показаниях от 7 апреля 1922 г. заявлял: «Я лично в тот период (в первой половине 1918 г. — Г. К.) был сторонником террора против Советской власти, но террора открытого, от имени партии. <...> Я лично считал допустимым совершение экспроприаций советских учреждений с целью приобретения средств на партийную работу. С некоторыми оговорками, я считал бы возможным и совершение частных экспроприаций с целью получения средств для партии»585.
В показании от 8 апреля 1922 г. Иванов добавил, что в конце января или начале февраля 1918 г. он поднял на заседании ЦК ПСР вопрос о необходимости террора, но его поддержал только Чернов, и что в 1918 г. он — Иванов — хотел лично вступить в боевой отряд, но это предложение было отклонено ЦК ввиду необходимости использовать его на другой работе586.
В общем, исходя из имеющихся источников, можно сделать безоговорочный вывод, что сторонники террора в рядах ЦК ПСР в 1918 г. находились в абсолютном меньшинстве.
Анализируя документы, мы приходим к следующему заключению о боевой группе марта 1918 г.
1) Представляется не до конца установленным участие в ней Елены Ивановой. Она как член организации отсутствует в первых (январь — начало марта 1922 г.) объяснениях Коноплёвой. Имя Ивановой возникает лишь в дополнительных показаниях Коноплёвой от 24 марта 1922 г.587 Ефимов же утверждал, что встречал Иванову позднее марта 1918 г., когда недолго состоял в другом боевом отряде — под руководством
Семёнова588. Коноплёва, ставшая фанатичной большевичкой, вполне могла во имя своей новой веры слегка исказить истину, «перетянув» Иванову из второй — семёновской — боевой организации в первую.
2) Предположение Ефимова, что Тимофеев изначально был в курсе террористических планов приехавших боевиков, произвольно истолковано в обвинительном заключении как документально установленный факт589. Сам Тимофеев категорически утверждал, что о приготовлениях Коноплёвой и Ефимова к убийствам большевистских лидеров узнал лишь тогда, когда они пришли к нему просить денег па обратный проезд в Петроград590.
3) Тимофеев и Веденяпип отрицали тот факт, что бюро ЦК в Москве дало согласие на подготовку отрядом каких-либо покушений. Веденяпип также заявил, что никаких разговоров с Коноплёвой о терроре он не вел и вообще не помнит о ее приезде в Москву в марте 1918 г.591
4) Гоц и Тимофеев сказали по поводу Рихтера, что он — человек кабинетный и никогда не имевший ни малейшего опыта боевой работы — явно был не той фигурой, которой можно было бы поручить организацию террористических актов592. Гоц при этом добавил, что о Рихтере как боевике он узнал только из объяснений Коноплёвой и «что это самое неудачное из всех многочисленных выдумок, которыми изобилуют показания ее и ее друзей»593. Тимофеев также заявил, что ничего не знает о роли Рихтера в этом предприятии.
Фигура Рихтера в качестве главы террористической группы действительно выглядит очень странно. Либо Коноплёва и Ефимов сообщают неправду, либо Рабинович и те цекисты, которые выдвинули Рихтера на эту роль, отличались редким неумением подбирать нужные для боевого дела кадры.
В показаниях от 7 апреля 1922 г. Иванов признал, что в 1918 г. существовал боевой отряд из членов ПСР, выделившийся «как-то сам собой из военной организации» и возглавлявшийся Семёновым. Его задачами были «недопущение вывоза ценностей из Петрограда в Германию, содействие ведению военных операций в период фронта Учред[ительного] собрания в смысле партизанских действий (взрыв мостов, порча ж[елезных] дорог и пр.)»594. Подтвердил всё это и Святицкий595.
8 апреля 1922 г. Иванов добавил еще следующее:
1) «ЦК не давал Боевой организации санкции на совершение террористических актов и экспроприации советских учреждений, но исключения из партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] за совершение подобных актов производить не полагалось, т[ак] к[ак] условия борьбы того периода допускали методы боевых действий против советской власти»596;
2) «В 1921 г. от одного из товарищей, члена партии социалистов-революционеров, я узнал, что Ф. Каплан получила в 1918 г. от московского бюро Центрального комитета партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] разрешение на совершение террористического акта против Ленина лишь в виде акта индивидуального, т. е. в случае провала она должна была заявить, что акт совершен не партией, а лично ею как социал-революционеркой с личной мотивировкой»597.
Применительно к сообщению Иванова о Каплан поясним: 1) московским бюро ЦК ПСР в последнюю декаду августа 1918 г. заведовал Донской598; 2) Каплан после ареста сделала заявления, близкие к тем, о которых — по словам Иванова — было условлено заранее’.
К ситуации с делом Каплан мы еще вернемся, а пока зададим другой вопрос: чем можно объяснить такую откровенность явно «нераскаявшегося» эсера? Ведь Иванов и на процессе 1922 г„ и после него занимал непримиримо враждебную к властям позицию. Думается, что прав К. Н. Морозов: «...Н. Н. Иванов, будучи человеком достаточно цельным, прямым и бескомпромиссным, не хотел юлить и выкручиваться перед чекистами». Хотя на суде он не подтвердил свои прежние показания, сомнений в их правдивости быть не может.
По вопросу об отношении ЦК ПСР уже к отдельным террористическим актам, совершенным отрядом Семёнова, вырисовывается следующая картина.
Чернов в своей статье в берлинской газете «Голос России» от 25 февраля 1922 г. приводит рассказ эсера С. П. Постникова фактически руководившего в июне 1918 г. главной эсеровсксой газетой в Петрограде «Дело народа». Узнав об убийстве Володарского, Постников тут же побежал за разъяснениями к Гоцу Тот сказал, что один эсер-рабочий, имевший серьезное партийное поручение, увидел, что у Володарского испортился автомобиль, и, считая его виновником многих репрессий, не стерпел и выстрелил в комиссара. Гоц расценил такой поступок как «самовольство». Тут же по предложению Постникова было составлено заявление о непричастности ПСР к этому террористическому акту’.
Из этого свидетельства следует, что Гоц не только был в курсе обстоятельств убийства Володарского, но и знал о некоем партийном поручении для Сергеева, в результате которого он оказался рядом с машиной Володарского. В общем, эта история скорее служит доказательством правдивости сообщений Семёнова и Коноплёвой об этом деле.
О покушениях на Ленина и Троцкого говорили 31 июля 1922 г. на судебном заседании Гоц, Тимофеев и Донской.
Гоц подтверждал свои встречи с Семёновым и Коноплёвой в конце июля 1918 г. на даче под Москвой. При этом Гоц заявлял, что видел Семёнова один, а не два раза и не давал ни ему, ни Коноплёвой (с которой не успел даже поговорить, поскольку она зашла не к нему, а к Рабиновичу, находившемуся на этой же даче) никакой санкции на убийство большевистских вождей, а следовательно — и честного слова, что от этих действий ЦК не откажется599.
Тимофеев, руководивший московским бюро ЦК в июле — первой половине августа 1918 г., сообщил, что Семёнов как-то раз завел с ним разговор о начале террористической борьбы с большевиками, но он, Тимофеев, возразил, что террор не может к ним применяться. На отряд Семёнова Тимофеев смотрел как на группу, пригодную для партизанской борьбы на фронте, а вовсе не как на боевую организацию600. Семёнов на процессе также засвидетельствовал, что на свидании с ним Тимофеев высказывался против терроризма601. Так что содержащееся в обвинительном заключении обвинение Тимофеева в санкционировании и поддержке действий отряда Семёнова явно натянуто и не имеет серьезных доказательств.
Самыми интересными были объяснения Донского. Он заявил, что воспринимал деятельность Семёнова и его отряда как подготовительную для партизанской борьбы с большевистским режимом (т. е. аналогично с отношением Тимофеева)602. После приезда Донского в Москву около 20 августа 1918 г. к нему пришел Семёнов и поведал, что в его отряд хочет вступить Каплан, но с иными, террористическими целями. Донской попросил привести ее к себе и через несколько дней эта встреча, на которой присутствовал и Семёнов, состоялась. Каплан подтвердила свои намерения. Далее, по словам Донского, произошло следующее:
«Я в присутствии Семёнова сказал ей совершенно определенно, что партия не практикует террор, а если она всё же совершит террористический акт, то тем самым поставит себя вне партии. Разговор кончился моими словами: „Подумайте“. Я считал, что, быть может, мое совершенно определенное отрицательное мнение па псе подействует»603.
Донской добавляет, что впоследствии Семёнов признался ему, что помог Каплан в покушении на Ленина, дав ей револьвер. Донской указал главе отряда на недопустимость этого. Тогда Семёнов провозгласил, что находит террор необходимым и будет действовать от имени собственной группы. Донской ответил, что в таком случае Семёнов должен выйти из ПСР и образовать отряд каких-нибудь «черных соколов», как это делают анархисты. Семёнов рассердился и ушел. Но через два-три дня он пришел к Донскому и объявил, что отказался от своих террористических планов и собирается заниматься только переброской людей на фронт. О замысле убийства Троцкого Донскому ничего известно не было.
Касаясь беседы со Ставской в сентябре 1918 г., Донской проинформировал суд, что известил ее об отрицательном отношении ПСР к террору, а в отряд Семёнова предложил вступить, рассматривая его как партизанское образование604.
Есть, однако, и более поздние — и при этом тоже идущие от самого Донского — сведения о его разговоре с Каплан. И они подтверждают совсем не то, что Донской говорил па процессе, а скорее показания Иванова.
В 1924-1936 гг. Донской отбывал ссылку в селе Парабель, находившемся в составе Нарымского (до 1925 г.) и Сибирского (до 1930 г.) краев, а потом — Нарымского округа Западно-Сибирского края. Здесь он работал главным врачом местной больницы. И как-то раз в беседе с двумя медсестрами, которым Донской особенно доверял, он полностью признал свое участие в покушении Каплан на Ленина. Одна из медсестер — П. Е. Кочетова, — впоследствии и рассказавшая об этом эпизоде, спросила Донского: «Дмитрий Дмитриевич, почему же вы, мужчина, дали револьвер женщине, чтобы она стреляла?» Тот ответил с предельной, даже циничной откровенностью: «Так ведь меньше подозрений, Поленька!»605
Интересны позднейшие показания Гоца, данные им после ареста 7 февраля 1937 г. в Алма-Ате. Несмотря на то что они, по всей видимости, добыты с применением мер физического воздействия, отрывки из них, приведенные К. Н. Морозовым, производят впечатление серьезного исторического источника606. Ничего не говоря о своем возможном общении с членами отряда Семёнова по поводу покушений на Ленина и Троцкого, Гоц так передает свой разговор с Донским, состоявшийся в 1919 г. или несколько позднее:
«По его словам, он заявил Каплан, что, т[ак] к[ак] большинство ЦК относится отрицательно к терактам, он должен предупредить ее, что от имени партии теракт не может быть совершен и что теракт, если она намеревается его совершить, должен носить строго индивидуальный характер. <...> Он предупредил Каплан, что в силу отрицательной позиции ЦК к террору он — Донской — как представитель ЦК должен будет опубликовать заявление о непричастности партии к теракту. Каплан заявила ему, что она тем не менее решила выступить с терактом. Донской не скрыл от Каплан, что и он относится сочувственно к террору, и оказал ей содействие, но в чем оно конкретно выразилось, припомнить не могу»607.
Имитируя раскаяние в своей приверженности эсеровской идеологии, Гоц, однако, не назвал ни одно из имен живших к моменту его допроса людей; из этого, конечно, не следует, что он говорил только правду о людях умерших (Донской покончил с собой в 1936 г.). Но в любом случае вся совокупность приведенных материалов не оставляет сомнений, что Донской поддержал решение Каплан стрелять в Ленина. Остаются только два вопроса:
1) Разрешил ли Донской сугубо индивидуальный акт (сообщение Иванова 1922 г. и Гоца 1937 г.) или же гарантировал признание — пусть и не немедленное — действий Каплан со стороны ПСР (свидетельства Семёнова и Коноплёвой)?
2) Давал ли Гоц в конце июля 1918 г. обещание и даже честное слово, что ЦК не откажется от террористических акций отряда Семёнова против большевистских вождей?
В пользу невиновности Донского и Гоца во лжи от имени ЦК и ПСР, казалось бы, свидетельствует опубликованная
(с отдельными купюрами) в «Голосе России» от 23 марта 1922 г. объяснительная записка М. А. Тисленко — единственного, наверное, члена отряда Семёнова, находившегося в тот момент в эмиграции. Тисленко сообщает, что в начале июля 1918 г., будучи в Саратове, он вместе с приехавшим туда Семёновым обсудил ситуацию, сложившуюся после дела Володарского. Мемуарист утверждает: «Мы <...> ввиду отказа ЦК в санкции в нашей деятельности решили продолжать террористическую деятельность, в партии же работая в общеорганизационном смысле. Оппозиция нам со стороны ЦК была известна мне, Семёнову, Коноплёвой и Ивановой. От остальных товарищей отрицательное отношение ЦК мы скрывали по настоянию Семёнова, надеясь, что ЦК всё-таки станет на точку зрения террора»608.
Задержавшись в Саратове, Тисленко приехал в Москву 31 августа 1918 г. и застал членов отряда возмущенными тем, что ЦК не признал покушение Каплан делом ПСР. Недовольство это частично выплескивалось и на Семёнова, которого считали виновником сложившейся обстановки. Тогда на общем собрании тот поставил вопрос о доверии к себе и, как ни странно, сохранил свои позиции, получив единогласную поддержку. Вслед за этим Тисленко был командирован в Пензу, где находились члены ЦК (Гоц, Тимофеев и Ф. Ф. Федорович609), со следующей резолюцией: «Террористическая группа, считающая себя боевым отрядом ЦК, требует от ЦК признания совершенных ею актов. ЦК <...> дает Семёнову полную свободу действий». Семёнов также попросил Тисленко в случае отказа ЦК не сразу объявлять об этом остальным боевикам.
В Пензе Тисленко встретился с Тимофеевым610, который высказал ему «свое крайнее возмущение по поводу покушения на Ленина». Затем ему вручили официальный ответ, где требовали от боевиков «в порядке партийной дисциплины прекратить террористические выступления, а если таковые произойдут, то ЦК примет ряд мер к наказанию». После этого Тисленко решил, что у Семёнова и раньше не было санкции ЦК на террор, и сообщил обо всём членам отряда.
Тем не менее Семёнов и его боевики решили организовать покушение на Троцкого; руководящую роль в подготовке этой акции Тисленко приписывает себе. Когда эта затея провалилась, отряд оказался в кризисном состоянии — и по моральным, и по финансовым причинам, а против Семёнова у многих его членов возникло сильное озлобление. Сам Тисленко вскоре покинул отряд611.
Рассказ Тисленко о поездке в Пензу подтверждается Тимофеевым и Гоцем612. Однако в целом записка Тисленко не кажется нам полностью заслуживающей доверия. Во-первых, Тисленко тоже ангажирован: комиссия, образованная Заграничной делегацией ПСР для ведения кампании в связи с предстоящим процессом, специально вызвала его из Парижа в Берлин «для допроса»613. В этой ситуации ему было политически выгодно обличать Семёнова и оправдывать эсеровских цекистов. А во-вторых, Тисленко явно склонен считать себя одним из руководителей отряда, что не находит подтверждения в известных нам источниках.
Отказ ЦК признать партийным делом убийство Володарского был известен всем боевикам, поэтому не совсем понятно, что могли скрывать от них Семёнов, Коноплёва, Иванова и Тисленко. Какое-то общее «отрицательное отношение ЦК»? Но Семёнов и Коноплёва общались с очень ограниченным кругом цекистов, из которых некоторые (в частности, Тимофеев) действительно были противниками террора. По этому поводу можно высказать только одно предположение: вышеназванная четверка могла в разговорах с боевиками в той или иной степени преувеличивать «террористические» симпатии отдельных членов ЦК.
Тот факт, что в Пензе Тисленко услышал от Тимофеева о негативном отношении к террору, ни о чем существенном не говорит. Федорович, скорее всего, разделял на этот счет мнение Тимофеева, а Гоц вполне мог из политиканских соображений и групповой солидарности сделать вид, что согласен со своими товарищами. Вывод Тисленко, что Семёнов и раньше не имел санкции от кого-либо из ЦК на террор, выглядит ничем не доказанным.
В общем, версия о том, что Семёнов и Коноплёва правдиво рассказали о роли Донского и Гоца в деле Каплан, не получает в записке Тисленко убедительного и бесспорного опровержения.
Отметим еще один важный момент. Гоц в 1937 г. дает такое объяснение поведению подсудимых первой группы на процессе 1922 г.:
«...Если по всем пунктам обвинения мы выступали открыто, оспаривая не фактическую сторону событий, а лишь их политич[еское] освещение, истолкование и оценку, то по одному вопросу мы чувствовали [для] себя невозможным выступить так же открыто — именно по вопросу о терроре.
После очень длит[ельного] обсужд[ения] мы пришли к выводу, что нельзя в интересах партии, перед лицом всей страны и обществ[енного] мнения трудящихся России и Запада вскрыть все разногласия, которые имелись в партии в те годы по вопросу о терроре, рассказать о той внутренней борьбе, которая имела место в рядах партии по этому вопросу и которая приводила к таким некрасивым морально-политическим последствиям, как опубликование ЦК ПСР [заявления] о своей непричастности к теракту против Володарского.
Не желая демонстрировать разброд в рядах ПСР, руководящая пятерка (сам Гоц, Веденяпин, Раков, Е. М. Ратнер и Тимофеев. — Г. К.) обязала всех участников процесса (имеется в виду первая группа подсудимых. — Г. К.) стоять в вопросе о позиции партии в терроре на точке зрения большинства ЦК и категорически отрицать прикосновенность партии к теракту против Володарского и покушению Фани Каплан».
Показания Гоца 1937 г. подтверждаются двумя свидетельствами, относящимися к 1922 г.
1) Бывший член отряда Семёнова Усов сообщал властям, что Гоц проводил «среди арестованных эсеров (будущих подсудимых второй группы. — Г. К.) линию, чтобы они отказались на суде от своих показаний и заявили, что на все действия, совершенные боевиками, никакой санкции ЦК не давалось и что все эти акты проводились боевиками самостоятельно»614.
2) Во время процесса почти все подсудимые содержались в тюрьме Московского губернского отдела ГПУ в Кисельном переулке. Режим там был относительно мягкий: им разрешалось общаться между собой. Но при этом в тюремных коридорах и камерах были установлены подслушивающие аппараты. И в ночь с 13 на 14 июня 1922 г. были подслушаны такие слова Гоца к товарищам по «нераскаявшейся» группе: «...Чтоб у нас не вышло то, что и со второй группой [подсудимых], которая много открыла конспираций, надо держаться одного течения»615.
Выдвигаемая нами версия отношения ЦК ПСР к отряду Семёнова и предшествующей ему боевой организации базируется исключительно на нашей интерпретации опубликованных на сегодняшний день материалов; мы понимаем, что дальнейшие архивные изыскания историков могут поставить ее под сомнение.
В начале 1918 г. среди членов и кандидатов в члены ЦК ПСР, а также лиц, близких к нему, были люди, считавшие необходимым применение террора против большевистской власти. К этому направлению, безусловно, примыкали Чернов, Гоц, Донской, Николай Иванов, Рабинович и, возможно, еще Рихтер и Веденяпин. Большинство и в ЦК, и в ПСР не готово было поддержать их позиции. Вопрос заключался еще и в том, что сама партия, как и ее ЦК, в принципе были малодееспособны из-за разноголосицы суждений и плохой организации. Об этом превосходно говорил в 1937 г. Гоц: «Этот парламент мнений, пестрота политических воззрений и обилие течений всё более подрывали политическую дееспособность партии и обрекали ее в решающие минуты революции, когда счет времени велся на часы и минуты, на роль дискуссионного клуба, в котором перманентно спорили, жевали и пережевывали одни и те же вопросы.
<...> Партия с[оциалистов]-р[еволюционеров] вступила в революцию без общепризнанного вождя. <...> Руководство партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] совершенно не понимало того значения, какое имеет в революции инструмент партии. <...> Вина за положение, которое только что обрисовал, всецело ложится на Центральный комитет партии с[оциалистов]-р[еволюционеров], который в силу своей бесхребетности <...> плыл покорно по течению событий, не пытался ими руководить»616.
Такую же безнадежную картину рисуют воспоминания Б. Ф. Соколова — руководителя эсеровской военной комиссии по защите Учредительного собрания на рубеже 1917-1918 гг., человека очень умного и наблюдательного, впоследствии ставшего на Западе виднейшим ученым-микробиологом. Имея в виду прежде всего эсеров, Соколов писал: «Сколько раз в эти критические дни, в декабре и в январе, в дни и часы, когда события требовали величайшей активности, быстроты решений и непрерывности в своем стремлении, — я наталкивался на глухую стену пассивных настроений, лейтмотивом которых было вечное русское „авось“ и „всё образуется“. Сколько раз не только широкая обывательская масса, но и виднейшие лидеры политических партий возражали против активности, называя последнюю „авантюризмом“ и „вспышкоиспускательством“»617. В разных местах записок Соколова приводятся такие оценки: «Между эсерами до 1917 года и эсерами конца 1917 года — целая пропасть»618; «...Большей нелепости, чем обвинение эсеровских лидеров в авантюризме, нельзя себе представить. Скорее их можно было бы обвинить в другом. В чрезмерном тяготении к государственной законности, в настроениях парламентарских, в боязни активности и революционности»616; «...В отличие от идеализма старого поколения революционеров, на место революционного активизма пришли пассивность и фатализм»619.
Гоц и Соколов правы: в конце 1917 г. и первые восемь-девять месяцев 1918 г. счет времени действительно велся на дни, часы и минуты. И некоторые «террористы в ЦК» и около ЦК (Гоц, Донской, Рабинович), понимая, что легитимным, формально-законным способом они не смогут добиться разрешения на террор, начали действовать сепаратно620, втайне и от своих собратьев цекистов, и от партийных масс.
Отряд Семёнова, как выразился Иванов, весной 1918 г. выделился как-то сам собой из военной организации. В глазах большинства ЦК и людей вокруг ЦК это была структура, предназначенная для будущей диверсионно-партизанской борьбы во время ожидавшихся — и реально начавшихся с образования Комуча 8 июня в Самаре — военных действий. Негласно на отряд Семёнова возложили добывание денег с помощью экспроприаций, честно сказав, что они не будут признаны партией. Думается, что об этих экспроприациях действительно был осведомлен достаточно широкий круг лиц в ЦК и около ЦК — гораздо больший, чем о терроре.
А дальше отряд Семёнова как уже сложившееся формирование был использован «террористами в ЦК» для реализации своих планов борьбы с большевиками. Келейно-конспиративный характер сношений «террористов из ЦК» с отрядом имел два по-настоящему отрицательных последствия. Первое из них носило моральный характер. По-видимому, считая, что отряд Семёнова будет заниматься террористическими актами только при благословении ЦК, Гоц и Донской давали изначально лживые обещания о будущем признании ЦК «своими» политических убийств. Эти посулы они в принципе не могли исполнить, потому что у них не нашлось бы поддержки в ЦК.
Избрав такую линию поведения, «террористы в ЦК» рисковали и своим авторитетом, и репутацией партии в целом. Лишь в случае будущей победы ПСР над большевиками их действия могли бы хотя бы частично быть «амнистированы» партией и всей революционной демократией как пусть и политиканские, но всё же приведшие к успеху. А при поражении ПСР и возможном раскрытии всего этого дела и ЦК, и вся партия неизбежно попадали под удар невиданной силы, что и произошло. И, разумеется, большевики с удовольствием воспользовались выпавшим на их долю счастливым шансом выставить «нераскаявшихся» эсеров процесса 1922 г. обманщиками и лгунами, тем самым дискредитировав ту правду, которая была в их критике власти.
Второе отрицательное последствие сложившейся ситуации носило не столько моральный, сколько организационно-управленческий характер. Поскольку террор официально не был объявлен и никаких специальных боевых учреждений де-юре не создавалось, «террористы в ЦК» воспользовались тем, что имелось у них под рукой, — отрядом под руководством Семёнова. А тот фактически сам себя выдвинул на роль главы боевой структуры и сформировал ее большей частью по своему усмотрению. Получилось как в пословице: «Кто палку взял, тот и капрал».
Мы в основном согласны с той оценкой, которую Семёнову и его отряду дали эсер Гендельман из «нераскаявшейся» группы в своей речи на судебном заседании 31 июля 1922 г.621 и К. Н. Морозов через восемьдесят лет после выступления Гендельмана622. Семёнов был честолюбцем и авантюристом, вдобавок, как стало ясно впоследствии, на редкость нетвердым в своих эсеровских и демократических убеждениях. Своим отрядом он руководил авторитарно, мало принимая в расчет желания боевиков. Вопросы вызывает и состав отряда: в него входило только несколько человек с серьезным боевым опытом (Елена Иванова, Каплан, Ставская и недолго бывший там Ефимов), причем Каплан и Ставская совсем недавно перешли от анархистов к эсерам623. Лишь несколько человек — Сергеев, Каплан, Иванова и, может быть, Коноплёва — были реально способны на террористический акт. Многие члены отряда Семёнова в дальнейшем оказались нестойкими людьми, которые стремительно ломались под угрозой наказания. Что же касается Коноплёвой, то она быстро проделала путь от фанатичной эсерки к еще более фанатичной коммунистке.
Бросаются в глаза элементарные технические изъяны при подготовке покушений. Во время их совершения не имелось подстраховки, т. е. рядом с местом действия не стояли запасные исполнители на случай неудачи главного террориста. В результате убийство Володарского удалось по чистой случайности, а Ленин после выстрелов Каплан не был дострелян другим боевиком. К тому же, как правильно отметил Морозов, гораздо надежнее было действовать не револьверами, а гранатами, перехватывая автомобиль жертвы и потом взрывая его бомбой624.
В общем, эксперимент «террористов в ЦК» с отрядом Семёнова и «сепаратным» террором оказался неудачным и привел к чрезвычайно негативным моральным и политическим последствиям, в том числе и к необходимости лгать об этом на процессе 1922 г. Но если 5ы большевистские лидеры действительно были ликвидированы, то тогда он — «сепаратный» терроризм — был бы стратегически полностью оправдан, поскольку убийство Ленина и Троцкого кардинально меняло бы расстановку политических сил в стране.
Будучи арестованной, Иванова, по-видимому, вначале надеялась обмануть следствие и добиться освобождения. Она сообщила, что не принадлежит ни к какой партии, заявив: «Советской власти в общем сочувствую, но отношусь критически к некоторым ее мероприятиям»625. Однако по мере выяснения серьезности дела — а Иванову обвиняли в членстве в отряде Семёнова и соучастии в его террористически-экспроприаторских предприятиях626 — ее тональность изменилась на сто восемьдесят градусов. На суде она уже не стеснялась декларировать свою принадлежность к ПСР и крайне враждебное отношение к большевизму627. Об отряде Иванова не дала никаких показаний. Этим поведением она разительно отличалась от всех прочих привлеченных на процесс предполагаемых боевиков отряда Семёнова. Но при этом она вообще отрицала свою принадлежность к отряду628.
Даже если поставить под вопрос отдельные показания «раскаявшихся» эсеров, записка Тисленко не оставляет сомнений в принадлежности Ивановой к отряду. В качестве боевика Иванова была очень активна и самоотверженна и, наверное, сделала всё, что могла сделать в той обстановке. На процессе она выполнила распоряжение цекистов и «во имя чести» ПСР говорила неправду, поддержав официальную партийную версию о сепаратизме отряда Семёнова.
Последнее слово Ивановой на суде 4 августа 1922 г. стоит того, чтобы привести из него большие фрагменты. Оно очень показательно для ее характера и к тому же насквозь пропитано «эзоповым языком».
«Итак, что бы было, если бы партийный съезд постановил (а только съезд и имеет право вынести такое постановление) начать террористическую борьбу' с Советской властью? Тогда бы ЦК создал боевой отряд, который вел бы эту борьбу и так[ую] же, какая была во времена Гершуни и других (Иванова явно жалеет, что такое решение не было принято. — Г. К.). И тогда не было бы того, что было.
Если бы не присутствие таких трагических фигур, как Каплан, Сергеев и некоторые другие, я бы сказала, что то, что было, был глупый и грязный фарс. Если бы был наш отряд, этого не могло бы быть, п[отому] ч[то] составлен был бы он не так, как отряд Семёнова. В него не завлекали бы обманом, не заставляли бы людей насильно делать то, что они не хотят. И во главе его не стоял бы человек, в душе которого как-то странно переплеталась психология человека, желающего стать Наполеоном, и того, чья вся сущность заключается в словах: „Лучше живая собака, чем мертвый лев“. Во главе его стоял бы человек, которого можно убить, но нельзя обратить в собачонку. И вы знаете, такие люди у нас есть (Ивановой стыдно, что отряд, в котором она состояла, возглавлял авантюрист и предатель Семёнов, а не человек типа Трауберга. — Г. К.). <...>
И в этом (т. е. „правильном“. — Г. К.) отряде я бы была.
Ибо та ненависть к вам, которая много лет назад привела меня в ряды ПСР, а потом и в ряды террористов (Иванова ставит знак равенства между самодержавной и большевистской властью! — Г. К.). эта ненависть сохранилась у меня до сегодняшнего дня. Ненависть и любовь к тому, что вы давите. И вот вам ответ на вопрос, что я стала бы делать, если бы очутилась на свободе: я бы по-прежнему боролась с вами (один из ключевых моментов речи: Иванова, не имея возможности признаться в своем реальном участии в антибольшевистском терроре, берет на себя ответственность за гипотетическое участие и объясняет его мотивы. — Г. К.)».
В конце своего выступления Иванова сказала:
«...Я, рядовой член партии, полностью несу ответственность за всю деятельность ЦК, п[отому] ч[то] я всегда подчинялась его директивам и всемерно поддерживала его (дает понять, что она верный солдат ПСР и полностью подчиняется директивам ЦК — точнее, его руководящей пятерки. — Г. К.). <...> Мне остается только счастье умереть с теми, кого я считаю самыми близкими и любимыми мне людьми»629.
Так же достойно выступали на суде и другие подсудимые из «нераскаявшейся» группы. Гоц в своем последнем слове сказал:
«С прокурорских скамей все возражения против нас заканчиваются одним торжествующим припевом, одним ликующим рефреном: „А победители мы!“ <...> И ему мы можем противопоставить только сознание своей морально-политической правоты, правоты того дела, которому мы служим, которому мы отдали все свои силы, за которое мы боролись всю свою жизнь.
Да, — увы! — мы не заключили договора с победой, и в расплату за это нам остается заключить договор со смертью»630.
Артемьев, Е. С. Берг, Л. Я. Герштейн, С. В. Морозов631 — все они, обличая жестокость режима, говорили о своей готовности к любому, в том числе и смертному, приговору за свои убеждения. Член ЦК Е. М. Ратнер в заключительной речи дала оценку той агрессивной и разнузданной пропагандистской кампании, которой сопровождался суд: «Вы говорите: „Смерть!“ Простая физическая смерть? Слишком мало, граждане! А что же вы сделаете с тем ядовитым севом, который вы своим черным делом сеете в сердцах тех, кого сами зовете бессознательными и темными? <...> И это растление душ, которое вы здесь производите под фирмой „воспитательной роли процесса“, — ваше самое большое преступление»632.
Против Николая Иванова было выдвинуто обвинение в террористической и экспроприаторской деятельности633, хотя ни по каким свидетельствам он не проходил в качестве члена отряда Семёнова или цекиста, знавшего в 1918 г. о том, что отряд занимался экспроприациями и политическими убийствами. Основанием для обвинений стали уже упомянутые собственные показания Иванова, где он признавался, что в первой половине 1918 г. был сторонником террора и экспроприаций, а в 1918 г. общался с Семёновым634. Из этих двух фактов в обвинительном заключении сделан вывод, что Иванов «высказывал свою точку зрения на допустимость террора и экспроприаций <...> Семёнову, чем подстрекал последнего к совершению террористических актов и экспроприаций»635. Натянутость этого обвинения предельно очевидна.
Свое последнее слово Николай Иванов завершил неожиданно оптимистическим предсказанием: «...Лучшим доказательством того, что этот политический процесс выиграли мы, а не вы, послужит следующий факт, который еще не случился, но будет. В борьбе демократии с самодержавием самодержавие может побеждать, может держаться десятки лет, но в конце концов на смену самодержавия, как бы оно ни называлось, приходит демократия»636.
Политическая и моральная правда на этом процессе действительно была в гораздо большей степени на стороне эсеров, а не большевиков — даже несмотря на то, что в вопросе о терроре на уровне фактов были во многом правы коммунистические обвинители, а не члены ПСР. В противостоянии с большевиками за идеалы свободы и демократии эсеры из первой группы подсудимых — включая Елену и Николая Ивановых — вели себя с большим мужеством, честью и достоинством.
Приговор, вынесенный подсудимым, был суров и безжалостен. Из двадцати двух «нераскаявшихся» эсеров к расстрелу приговорили двенадцать, в том числе трех человек из руководящей пятерки — Гоца, Тимофеева, Е. М. Ратнер, а также Донского, Елену и Николая Ивановых, Гендельмана, Герштейна, С. В. Морозова. Остальным — включая Веденяпина, Ракова, Артемьева, Берга и Утгофа — дали от двух до десяти лет тюремного заключения со строгой изоляцией.
Что же касается «раскаявшихся», то трое из них — Семёнов, Коноплёва и Игнатьев — получили смертную казнь, двое, в том числе Г. М. Ратнер, были оправданы, а остальные приговорены к различным тюремным срокам. Впрочем, суд в лице Верховного трибунала тут же обратился в Президиум ВЦИК с просьбой помиловать всю эту группу и освободить от наказания.
На следующий день, 8 августа, Президиум ВЦИК удовлетворил это обращение, помиловав всех «раскаявшихся»637. Приговор первой группе подсудимых тоже претерпел изменения, хотя и весьма своеобразные. Расстрел двенадцати смертников отложили со следующей формулировкой:
«Если партия социалистов-революционеров фактически и на деле прекратит подпольно-заговорщицкую, террористическую, военно-шпионскую, повстанческую работу <...> она тем самым освободит от высшей меры наказания тех своих руководящих членов, которые в прошлом этой работой руководили <...> Наоборот: применение партией социалистов-революционеров методов вооруженной борьбы <...> неизбежно приведет к расстрелу осужденных вдохновителей и организаторов контрреволюционного террора и мятежа»638.
Естественно, Президиум ВЦИК на самом деле лишь продекларировал то решение, которое было накануне принято в Политбюро ЦК РКП(б)639.
Для Елены Ивановой смертный приговор 7 августа 1922 г. стал вторым в жизни — после решения Петербургского военноокружного суда 11 мая 1908 г. Спустя четырнадцать лет «вечная» террористка вернулась в то положение, из которого ее в свое время вызволили помощник петербургского военного прокурора Р. Р. фон Раупах и помощник командующего Петербургским военным округом Газенкампф. Менялись режимы, но для последовательного идеалиста-бунтаря ситуация оставалась неизменной — тюрьма и ожидание казни. Разница была только в том, что в первый раз речь шла о виселице, а теперь о расстреле. Этот менее жестокий способ убийства был несомненным завоеванием русской революции.
Еще 7 августа 1922 г. двадцать двух осужденных эсеров из «нераскаявшейся» группы вслед за объявлением приговора доставили во Внутреннюю тюрьму ГПУ на Лубянке. Здесь они были поставлены в очень тяжелые условия — как бытовые, так и моральные.
Во-первых, по меньшей мере часть смертников лишь 15 сентября узнала о постановлении Президиума ВЦИК, отложившего их расстрел640. Излишне говорить, что даже для храбрых и готовых на смерть людей постоянное ожидание казни было моральной пыткой. В мае 1908 г. Иванова ждала исполнения смертного приговора намного меньше — всего один день.
Во-вторых, во Внутренней тюрьме всех эсеров подвергли режиму т. н. «особой изоляции». Согласно инструкции ГПУ от 16 августа 1922 г. это означало следующее:
1) невозможность общения заключенных друг с другом — кроме тех, кто вместе сидел в одной камере;
2) камеры день и ночь были заперты на замок; в уборную узники выпускались три раза в день, а если уборная была в самой камере, то их вовсе не выпускали из камер;
3) можно было иметь в камере только один комплект собственной одежды;
4) арестанты не имели права переписки и получения передач;
5) прогулка разрешалась на полчаса в день «при точном соблюдении полной невозможности» встречи с любыми другими заключенными;
6) свидания с родными допускались: в первые два месяца — один раз, затем каждый месяц — по одному разу;
7) из библиотеки дозволялось получать не более двух книг и одного журнала (причем журналы должны были быть «не свежее чем за полгода до дня выдачи их на руки арестованным»); выдача газет и передача книг с воли была невозможна641.
В действительности, особенно в первое время, режим был гораздо суровее прописанного в этой инструкции.
Так, Гендельман в своем заявлении в Верховный трибунал от 18 августа 1922 г. пишет, что грязная одежда арестантов не стирается и заменить ее нельзя; его выпускают в уборную один раз в день, а других — два раза; зловонная параша стоит в камере круглые сутки; узникам не дают никаких книг, а также письменных принадлежностей для занятий; заключенные вообще лишены прогулок; на окнах камер повешены железные щиты, что ведет к постоянной нехватке света; «пищевой режим» состоит только из хлеба, воды и получаемых в обед или на ужин «самое большее» двух ложек гороха и рыбьей кости642.
Николай Иванов в своем заявлении во ВЦИК от 4 сентября 1922 г. добавлял к сказанному Гендельманом, что по отношению к «особо изолированным» применяется «режим невероятных (даже для Внутренней тюрьмы) придирок» — запрещение разговаривать с самим собой, напевать, делать гимнастику, быстро ходить по камере, стоять у закрытого щитом окна. Иванов также сообщал, что хотя питание арестантов несколько улучшилось, но «только настолько, что мучительное чувство голода, которое было раньше, сменилось чувством просто голода»643.
Похожие заявления отправляли в разные государственные органы и другие находившиеся на Лубянке эсеры — Веденяпин, Раков, Утгоф, Г. Л. Горьков-Добролюбов, М. И. Львов. Из-за плохой пищи и недостаточного освещения у многих развилось сильное малокровие, некоторые — включая Иванова — ходили с отечными лицами, а у Гоца даже появились симптомы цинги644.
Опасаясь протестов и голодовок, ГПУ в сентябре-декабре 1922 г. пошло на отдельные уступки. Узникам разрешили получасовую прогулку, иметь при себе собственные подушки и теплую одежду, менять белье четыре раза в месяц, получать свидания и передачи два раза в месяц, пользоваться книгами, в том числе и присланными с воли. Некоторые были рассажены попарно — в частности, Николай Иванов попал в камеру с Тимофеевым, а Елена Иванова — с Е. М. Ратнер645.
Однако кардинально ничего не поменялось. 24 января 1923 г. Иванов подал во ВЦИК заявление с требованием либо создать для заключенных нормальные условия существования, либо привести в исполнение — в отношении него — смертный приговор. До принятия какого-либо из этих решений он объявлял голодовку. Причины своего недовольства Иванов изобразил так:
«Полная изоляция от товарищей, лишение права чтения газет, невозможность наладить серьезные научные занятия вместе с совершенно недостаточной прогулкой, отвратительным воздухом в камерах, превращенных буквально в каменные мешки, — вот то, что превращает наше заключение в издевательства и сущую каторгу, перенести которую у меня не хватает более сил»646.
Голодовку Иванова поддержал и его сокамерник Тимофеев. По-видимому, ГПУ обещало эсерам какие-то послабления, ибо к 5 февраля голодовка закончилась. Впрочем, новое обострение ситуации было не за горами. 6 февраля родственники заключенных обратились с письмом к председателю ВЦИК
М. И. Калинину, где рассказывали об их болезнях и тяжелых условиях содержания. Среди прочего там говорилось о ночных обысках в камерах и о запрещении общаться между собой даже тем, кто сидит в одной камере. Никакой реакции на это обращение не последовало647.
В конце марта или начале апреля 1923 г. половину осужденных эсеров (в том числе Веденяпина, Ратнер, Артемьева, Берга, Львова, Утгофа648) перевели в Бутырскую тюрьму, где им предоставили право общаться между собой. Тогда оставшиеся во Внутренней тюрьме одиннадцать человек — включая Гоца, Тимофеева, Ракова, С. В. Морозова и, видимо, Елену и Николая Ивановых — объявили 18 апреля голодовку, требуя длительной прогулки, учащения свиданий и возможности общения друг с другом. Хотя ГПУ выступало против каких-либо уступок, Политбюро ЦК РКП(б) 21 апреля решило удовлетворить первые два требования. 24 апреля голодовка прекратилась649.
Однако голодовки после этого всё же не закончились. Так, в июне 1923 г. Николай Иванов голодал по меньшей мере две недели, настаивая на свидании со своей женой650. В ноябре 1923 г. голодали эсеры, содержавшиеся в Бутырской тюрьме. Они требовали «свободного передвижения в пределах отведенных им камер», а также «организации физического труда п права продажи их изданий (видимо, опечатка, и речь идет об изделиях. — Г. К.) в их пользу»651.
Вероятно, эти голодовки имели некоторый успех: режим «особой изоляции» со временем смягчился гораздо больше, чем это решило Политбюро в апреле 1923 г. Были сняты щиты с окон и было разрешено раз в два месяца переходить из одной камеры в другую к тому или иному товарищу, получать передачи раз в неделю, иметь свидания с родными раз в неделю в течение часа и без посторонних, гулять полтора часа в день, пользоваться книгами из любой библиотеки Москвы, родным беспрепятственно пересылать в тюрьму книги с воли. У заключенных появилась возможность изучать различные науки и иностранные языки, читать философскую и художественную литературу652. Иванов занимался геологией — по свидетельству Горькова-Добролюбова, он хорошо знал и любил «этот предмет»653.
Сотрудница ОГПУ В. П. Брауде в бумаге, составленной в конце декабря 1923 г., писала о прекрасном питании узников и о получении ими газет. Она называла такой режим «санаторным»654. Даже если в такой оценке содержится некоторое преувеличение, нет сомнений, что к лету 1923 г. режим стал действительно либеральным. При этом, однако, не стоит забывать, что двенадцать из двадцати двух арестантов продолжали находиться под угрозой расстрела в случае любого насильственного действия со стороны кого-либо из эсеров на территории страны.
И 20 декабря 1923 г. в тюрьме на Лубянке произошла трагедия: один из смертников, С. В. Морозов, не выдержав психологического напряжения, покончил жизнь самоубийством, перерезав себе вены655. В предсмертном письме к родным и близким он так объяснил свои мотивы:
«Не не хочу, а не могу, нет сил больше жить такой жизнью, как моя. Годы каторги и прошлых лет тюрьмы, очевидно, сделали свое дело. Устал от тюрьмы, от тюремных невзгод, а впереди всё то же и то же. Но в прошлом своем я не раскаиваюсь. <...> Мой путь оказался мне не по плечу, я ухожу, но с сознанием исполненного, насколько позволяли силы, долга и честно прожитой жизни»656.
После этого — в начале января 1924 г. — само ОГПУ, испугавшееся, вероятно, новых самоубийств, выступило с инициативой о замене всем смертникам «отложенного» расстрела на десять лет тюрьмы657. Однако Политбюро ЦК РКП(б) поддержало другой, более мягкий проект решения, предложенный Президиумом Центрального исполнительного комитета (ЦИК) СССР: смертную казнь двенадцати эсерам заменить 5 годами тюремного заключения, а тюремные сроки остальным десяти осужденным уменьшить вдвое. По отбытии наказания всем двадцати двум членам ПСР предполагалось запретить проживание в промышленных и густонаселенных местностях СССР, предоставив ОГПУ определять их место жительства658. 14 января 1924 г.659 Президиум ЦИК принял соответствующее постановление660.
Почему руководство страны пошло на столь неожиданное милосердие?
Думается, здесь можно полностью согласиться с К. Н. Морозовым и С. А. Красильниковым: дело было в том огромном политическом уроне, который нес СССР на Западе от проявления жестокости по отношению к подсудимым процесса 1922 г.658 На защиту приговоренных к смерти встала вся мировая социалистическая общественность, в том числе и некоторые из тех, кто в целом симпатизировал коммунистическому эксперименту: А. М. Горький, Р. Роллан, А. Франс, А. Барбюс. Письма в защиту членов ПСР среди прочих подписали А. Эйнштейн, Г. Уэллс, Ф. Нансен, М. Склодовская-Кюри, этнограф Л. Леви-Брюль, философ Б. Рассел, математики политический деятель П. Пенлеве, историки Ф. В. А. Олар и Ш. Сеньобос661.
В этих условиях Политбюро посчитало, что для репутации СССР и сотрудничества с левыми кругами Запада лучше будет смягчить приговор эсерам. К тому же внутри страны, в отличие от заграницы, процесс 1922 г. принес желанные для властей результаты: члены ПСР в большинстве своем были настолько запуганы и подавлены, что перестали вести оппозиционную деятельность.
К концу лета 1924 г. все эсеры процесса 1922 г. — кроме шести человек, окончивших свой тюремный срок и отправленных в ссылку662, — содержались в Бутырской тюрьме в приличных условиях. Более того, некоторых из них еще с лета 1923 г. посылали на одну-две недели в принадлежавший ОГПУ подмосковный совхоз, где они могли встречаться со своими семьями и побыть на свежем воздухе663.
Однако в декабре 1924 — январе 1925 г. произошел новый конфликт. Суть его состояла в том, что тринадцать остававшихся в тюрьме членов ПСР посчитали «заведомо неприемлемыми» и «гиблыми» места ссылки, предложенные чекистами для Ратнер и А. И. Альтовского. Это были соответственно г. Усть-Цильма Печорского уезда Архангельской губернии и г. Чердынь Верхне-Камского округа Уральской области. Ссылка в эти города сама по себе была очень тяжелым наказанием, а применительно к Ратнер, имевшей троих малолетних детей и престарелую мать, была равнозначна медленной смерти.
ОГПУ первоначально не хотело отступать. Тогда эсеры, включая Елену и Николая Ивановых, 29 января 1925 г. объявили голодовку, едва не приведшую к гибели одного из «протестантов» — Артемьева. Участники голодовки требовали, чтобы пункты, выбранные для их жительства, были приемлемыми в климатическом отношении, были столицами губерний или уездов и находились на линиях железных дорог. 6 февраля власти уступили, удовлетворив все эти требования и выдав эсерам на руки соответствующее постановление Особого совещания при ОГПУ664.
Следующее столкновение чекистов и эсеров произошло осенью 1925 г. Оно было связано с тем, что Гоца и Тимофеева, в мае 1925 г. высланных соответственно в Ульяновск и Коканд, в середине июля арестовали, обвинив — без достаточных оснований — в подготовке побега. ОГПУ с согласия Политбюро ЦК РКП(б) собирался приговором Особого совещания дать им по два года нового тюремного заключения. 28 сентября Тимофеев в Коканде объявил голодовку. Он был вскоре вывезен в Москву и помещен во Внутреннюю тюрьму на Лубянке. 12 октября в Ульяновске начал голодать и Гоц. Впрочем, 14 октября Тимофеев прекратил голодовку, удовлетворившись обещаниями чекистов о пересмотре своего дела.
А 9 октября, требуя освобождения товарищей, стали голодать восемь членов ПСР, остававшихся в Бутырской тюрьме, в том числе Елена и Николай Ивановы. Их в тот же день вывезли из Бутырок в различные провинциальные тюрьмы. В частности, Елена Иванова попала в Самарскую тюрьму, а Николай Иванов — в Свердловскую. Ни один из вывезенных не прекратил голодовку, а к их требованиям прибавилось возвращение в Бутырскую тюрьму.
Большинство, включая Ивановых, голодало до 1 ноября. Все их требования были удовлетворены: Гоц и Тимофеев не получили новых сроков и остались на положении ссыльных (для этого, правда, Тимофееву пришлось вновь голодать несколько дней в декабре 1925 г.), а те эсеры, у кого не кончился тюремный срок, были возвращены в Бутырку. Помимо голодовки большую роль в таком исходе снова сыграла поддержка западных социалистов, буквально забросавших своими протестами полпредства СССР в Англии и Франции’. Ко всей этой истории следует также добавить, что Иванова, находясь в Самаре, заявляла: «Смерти не боюсь» — и накануне прекращения голодного протеста чекисты действительно опасались за ее жизнь.
Николай и Елена Ивановы должны были выйти из тюрьмы последними: он — 2 августа 1926 г., а она — 19 декабря 1926 г. В апреле 1926 г. они подняли вопрос о времени окончания своих тюремных сроков, подразумевая тот факт, что им надо засчитать более ранние аресты при советской власти (что имел в виду Николай, непонятно, а Елена, как мы уже писали, отсидела 25 дней в августе 1921 г.). Сотрудники ОГПУ отказались принять это во внимание665. И тогда у Ивановой сдали нервы. Устав от постоянного напряжения, она решила покончить жизнь самоубийством, несмотря на скорое освобождение. В заявлении в Президиум ЦИК СССР от И июля 1926 г. она так объясняла свои мотивы:
«Бережная изоляция идейных противников, трогательно возвещенная советской властью, весьма успешно достигает и иногда даже превышает „довоенные нормы“ — царскую каторгу. Поставив себе ту же цель — уничтожение социалистов и не смея делать это открыто, советская власть старается придать своей каторге приличный вид. Давая на бумаге кое-что, на деле лишают всего: а за то, что мы имеем, мы заплатили страшной ценой. Целый ряд сумасшествий, самоубийств ..... долгих массовых голодовок,..... каких не бывало никогда, — не оставляют сомнений, что коммунистическая „изоляция“ и царский застенок — одно и то же. <...>
Мы, осужденные по процессу ЦК ПСР, по вашим же словам, находимся в особо привилегированном положении <...> мы сидим в Москве и находимся в непосредственном ведении высшего начальства — и над нами издеваются (а над жен[щинами] сугубо), нас бьют, провоцируют на голодовки, а окончание срока означает начало новой серии арестов, голодовок и пр[очего]. Наши „гуманные“ короткие — 5 л[ет]! — сроки обращаются для иных в бессрочную каторгу. Не сломив нас, отыгрываются на наших родных, арестуй и ссылая их только за нас...... Единственная форма протеста против издевательств, избиений, расстрелов как вообще, так [и] меня лично, доступная мне, — самоубийство. Голос мертвого звучит громче голоса живых, а голос человека, дважды приговоренного к смертной казни, вечной каторжанки, умирающей накануне „свободы“, прозвучит особенно громко». В постскриптуме к своему заявлению Иванова упоминает про «искалеченную чекистами руку», говоря, что она действует всё хуже, и посему надо спешить, чтобы «перерезать жилы»666.
Утром 12 июля 1926 г. Иванова, взяв нож от безопасной бритвы своего брата, вскрыла вены в левом предплечье. Она лежала на постели, опустив окровавленную руку в небольшой таз.
От смерти ее спас надзиратель, которого насторожила тишина в камере. Кровотечение остановили, и на руку немедленно наложили повязку.
Даже после этого придирки к обоим Ивановым продолжались. Правда, чекисты решили их отправить в ссылку одновременно — т. е. Елену освобождали из Бутырок раньше времени667. Но пункты назначения, предложенные ОГПУ, выглядели новым издевательством и совершенно не устраивали Ивановых. Вначале был назван Пишпек (ныне Бишкек) — тогдашняя столица Киргизской автономной области. О нем в совместном заявлении в Президиум ОГПУ от 27 августа 1926 г. брат и сестра писали: «...Маленький захолустный городок, без достаточной врачебной помощи (необходимой нам ввиду крайнего расстройства здоровья), без возможности найти достаточный заработок, без всяких средств, культурной жизни»668.
Потом, 20 августа 1926 г., Особое совещание при ОГПУ решило, что Елена и Николай Ивановы ссылаются в Коканд — город куда более крупный. На этот счет в уже цитированном заявлении Ивановы утверждали: «...Коканд среди всех городов Средней Азии отличается исключительно дурным, прямо убийственным климатом, и это столь хорошо известно ОГПУ...»
В первой декаде сентября 1926 г. конфликт вокруг места ссылки резко обострился. 7 сентября Елена и Николай Ивановы объявили, что они отказываются ехать в Коканд, и перечислили чекистам те города, где они согласны поселиться. В случае невыполнения их требований Ивановы обещали начать голодовку 11 сентября.
ОГПУ уступило. 10 сентября постановлением Особого совещания Елену и Николая Ивановых решено было отправить на три года в Самарканд, входивший в список приемлемых для них городов. К 1 октября 1926 г. брат и сестра уже находились в Самарканде669. В схватке о месте жительства они победили ОГПУ, по это была их последняя победа. Власть ничего не забыла и не простила и в 1930-е гг. с лихвой отыгралась.
Жизнь Николая Иванова вплоть до 1937 г. складывалась относительно удачно — насколько это вообще можно сказать о политическом ссыльном. Срок ссылки ему постоянно продлевался, но это было «в порядке вещей». В Самарканд к нему приехала жена — Р. Б. Юцис. 21 октября 1927 г. у них родилась дочь Мария. Он смог устроиться на работу в местном отделе Наркомата земледелия и (позднее либо одновременно) в некой структуре под названием «Узветснабпром»670. В свободное время Иванов, по свидетельству общавшейся с ним в 1930-е гг. эсерки М. Л. Свирской, «занимался художественной фотографией, главным образом для учебников»671. Не оставлял и геологию, написав большую книгу — 219 страниц машинописного текста, — посвященную строению земной коры672.
Имея на руках семью, Иванов отошел от политики, хотя в беседе с приехавшим из Ташкента эсером И. А. Плехановым в конце 1929 г. проявил точность оценок и глубину понимания происходящего, заявив, что большевистская система — это бюрократизм, что фашизм — это «реакция на большевизм», и подчеркивая риск распада СССР: «Сложность национального вопроса, федерация, опасность отложения»673.
Иванов имел какие-то публикации в советской прессе, за что его — наряду с проживавшей в Самарканде Ратнер — 6 марта 1930 г. осудила состоявшая из ссыльных ташкентская нелегальная эсеровская «колония»674.
А затем наступил злосчастный 1937 г. И в один из дней Иванова арестовали675. Его дальнейшая судьба покрыта мраком. По предположению Е. Б. Тарасовой (дочери эсерки О. П. Тарасовой), он получил десять лет «без права переписки»676, т. е. расстрел. Но по сообщениям родственников Иванова, приведенным К. Н. Морозовым, в начале Великой Отечественной войны в Самарканд приходили слухи, что Иванов еще жив. Запросы Морозова и правнука
Иванова в архивы МВД и ФСБ о времени и обстоятельствах его ареста и гибели результатов не дали677.
Участь Елены Ивановой была тяжелее участи брата. В 1927 или 1928 г. она сообщала в письме к главе организации «Помощь политическим заключенным» (т. н. Помполит) Е. П. Пешковой, что по приезде в Самарканде долго болела и работу так и не нашла. Еще в тюрьме Иванова занялась литературным творчеством и написала два рассказа (или повести) для детей: «Жако» и «Медведка». В послании к Пешковой ссыльная эсерка просит пристроить их в какое-нибудь издательство. При этом она не хочет публиковать их под своим именем678.
Более поздние документы говорят о том, что Иванова жила в Самарканде за счет частных уроков679. Летом 1929 и 1930 гг. ей продлевали срок ссылки на один год677. А 15 сентября 1930 г. ее арестовали и отвезли в ташкентский Дом предварительного заключения. Ивановой предъявили обвинение по статье 58-11 Уголовного кодекса РСФСР (участие в контрреволюционной организации), а конкретно — в том, что она «являлась одной из активнейших участниц нелегально существовавшей самаркандской [э]с[е]р[овской] группы»680.
Дело Ивановой было частью более масштабного процесса — т. н. дела «Реставрация». Оно началось после задержания в Ташкенте в ночь с 5 на 6 сентября 1930 г. ссыльных эсеров И. А. Плеханова и Е. Е. Колосова (известного эсеровского публициста и историка). При обыске у Плеханова, в частности, нашли проект новой платформы ПСР и записи о его поездке в Самарканд для переговоров с находившимися там эсерами о партийной работе681. В этих записях Иванова упоминалась только один раз и не было каких-либо данных о встречах с ней682. Во время допроса Иванова заявила, что считает себя эсеркой, и не отрицала связей с единомышленниками. Но при этом отвергала свою принадлежность к самаркандской эсеровской группе и вообще сам факт ее существования683.
Тем не менее в обвинительном заключении Секретного отдела ОГПУ от 9 декабря 1930 г. говорилось, что «материалами, обнаруженными при обыске у Плеханова, она достаточно изобличается в инкриминируемом ей обвинении»684. Постановлением Особого совещания при ОГПУ от 3 января 1931 г.685 Иванова была на три года отправлена в ссылку в Западно-Сибирский край. Уже по приезде в Томск (столицу края) ее определили на жительство в село Тогур Колпашевского района Нарымского округа686.
И обвинение в адрес Ивановой, и ее наказание были явно неадекватны и несправедливы, но 1930-1931 гг. сильно отличались от 1922-1926 гг., и никаких протестов западных социалистов по этому поводу не последовало, да и вряд ли они узнали о случившемся. Бессмысленными явились бы и голодовки, поскольку чекисты начала 1930-х гг. уже ничего не боялись — ни скандала, ни общественной огласки — и никогда не пошли бы ни на малейшие уступки. Режим затвердел, и перед оппозиционером было только два выбора — либо молчать, безоговорочно подчиняясь власти (и проклиная ее в душе), либо со своим протестом идти сразу на муки и смерть. Причем даже и молчание не гарантировало от ареста — по оговору или недоказанному подозрению.
Информацией о том, какова была жизнь Ивановой в Тогуре, чем она зарабатывала на хлеб, с кем общалась, мы не располагаем. Надо полагать, в этом захолустном медвежьем углу ей было одиноко и тяжело — как морально, так и материально. Срок ссылки Ивановой дважды продлевался - в 1933 и 1935 гг. А 23 августа 1937 г. ее вновь арестовали по распоряжению Нарымского окружного отдела НКВД.
Иванову обвинили, во-первых, в том, «что она вела индивидуальную контрреволюционную обработку своих знакомых эсеров», стремясь побудить их к активной эсеровской работе среди населения. Во-вторых — и этот пункт в обвинительном заключении был самым главным, — заявлялось, что она приняла активное участие в деятельности существовавшей на территории Колпашевского района «эсеровско-монархической повстанческо-террористической контрреволюционной организации, ставящей своей целью свержение советской власти путем вооруженного восстания».
Иванова ни в чем не созналась и вела себя с исключительным мужеством и достоинством. Она сообщила, что была «на партийно-эсеровской работе» до 1918 г., а в настоящее время остается «с эсеровским мировоззрением»687. Все предъявленные ей обвинения Иванова отвергла, сказав, что «ни в какой контрреволюционной организации не состояла и никакой общественно-политической деятельностью не занималась». Когда Ивановой стали зачитывать «уличающие» ее свидетельства, она заявила: «Вы можете мне десяток привести показаний, но все они будут ложны».
22 сентября 1937 г. тройка Управления НКВД Западно-Сибирского края приговорила Иванову к расстрелу688. Для нее это был уже третий смертный приговор. На этот раз помилования не последовало. 31 октября 1937 г. пуля в затылок оборвала ее жизнь689. Судя по всему, это произошло в Нарыме.
Почти за тридцать лет до этого Елена Иванова написала в своих автобиографических показаниях о том, что непоколебимая вера в человека и его искру Божью является ее путеводной звездой. Осталась ли эта вера у немолодой измученной женщины в октябре 1937 г.?
Альвина Яковлевна Шенберг — гражданская жена Трауберга — И мая 1908 г. была приговорена Петербургским военно-окружным судом к 15 годам каторжных работ. До 1912 г. она отбывала каторгу в Рижской женской каторжной тюрьме, а затем — до начала марта 1917 г. — в Акатуйской тюрьме Нерчинской каторги690.
Освобожденная из заключения после Февральской революции, Шенберг уехала в Запорожье, где через несколько лет вышла замуж за своего земляка М. Я. Бриедиса (1877-1951). В 1923 г. вместе с мужем вернулась в Латвию и поселилась в Риге. Шенберг была домохозяйкой, а ее супруг работал учителем. У них было трое детей — Александра (1921-1949), Наталия Антония (1923-1987) и Янис (1930-2008). Наталия (в первом браке — Вилюмайне, во втором — Ментеле) стала известным художником-керамистом. Янис Бриедис — выдающийся кинооператор документального и художественного кино, работавший на Рижской киностудии.
Альвина Шенберг прожила долгую жизнь и умерла 26 февраля 1969 г. в Риге. Похоронена она на рижском Лесном кладбище691.
Даниил Григорьевич Ветлугин — писец Петербургского охранного отделения, сотрудничавший с ЛБО, —И мая 1908 г. был приговорен Петербургским военно-окружным судом к 10 годам каторги. Во время процесса он содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Оттуда 12 июня 1908 г. его перевели в Петербургскую пересыльную тюрьму692. Там арестант заболел воспалением легких и был помещен в больницу другой тюрьмы — Петербургской одиночной («Крестов»). 24 июня 1909 г. Ветлугин скончался693 — видимо, вследствие легочных проблем.
Эмма-Мильда Яновна Резовская и Анатолий Петрович Белоцерковец И мая 1908 г. были приговорены Петербургским военноокружным судом соответственно к 10 годам каторги и к смертной казни через повешение. 12 мая Газенкампф смягчил наказание Резовской до 5 лет каторги, а Белоцерковцу заменил виселицу на пожизненное заключение.
Резовская после пребывания в нескольких столичных тюрьмах была отправлена в Рижскую центральную каторжную тюрьму — наряду с другими женщинами из ЛБО: Еленой Ивановой, Шенберг и Янчевской.
Эсер П. Д. Климушкин приводит такие высказывания Резовской по пути из одной петербургской тюрьмы в другую: «...Вы думаете, я сидеть буду, как же? Всё равно убегу, а поймают — снова убегу. А снова поймают — опять убегу. Так я и буду сидеть им. Как же... Нет, не буду... Да вы думаете, „они“ еще продержатся 4 года? (каторжный срок Резовской считался со дня ее ареста 2 июля 1907 г., поэтому в 1908 г. ей оставалось быть в заключении четыре года. — Г. К.) <...> Нет, этого не будет. Скоро „им“ конец... Я верю в это. Народ с нами...»
Климушкин добавляет: «Она сказала эти слова с такой верой и силой, что ее вера невольно передалась и нам».
Отбыв каторгу, Резовская в 1912 г. была сослана в село Косая Степь Верхоленского уезда Иркутской губернии. Через какое-то время ей разрешили поселиться в Иркутске.
Белоцерковец отбывал свой каторжный срок в Александровском централе — вместе с такими членами отряда, как Николаев и Файнберг. Его мать — Вера Васильевна — делала всё, чтобы облегчить его долю. Через два года после вынесения приговора — 11 мая
’ ГАРФ. Ф. 533. On. 1. Д. 572. Л. 56.
1910 г. — она подала прошение на имя Николая II, где утверждалось: 1) уличающий Белоцерковца протокол с его объяснениями был фальсифицирован694; 2) Белоцерковец болен «наследственной истерической неврастенией»695 (прилагались свидетельства нескольких врачей за 1908-1909 гг.696); 3) узник «примерным своим поведением заслуживает одобрительные отзывы тюремного начальства». В конце своего прошения мать Белоцерковца просила императора даровать «посильное облегчение» в виде уменьшения срока каторги сыну697.
В Главном военно-судном управления (ГВСУ) Военного министерства ей объявили, что по новым правилам для рассмотрения данного вопроса требуется ходатайство не от нее, а от самого осужденного698. И 2 октября 1910 г. в ГВСУ поступило прошение на имя императора, подписанное самим Белоцерковцем за два месяца до этого — 8 августа. В нем говорилось:
«Я осмеливаюсь обратиться к милосердию Вашего Императорского Величества, надеясь в великой милости Вашей снискать облегчение моей тяжелой участи. Я родился и вырос в русской дворянской семье, все заветы и воспоминания которой были полны чувства величайшей преданности к Царской Семье. <...> В последующие годы брожения и смут я увлекся утопическими идеями и поддался влиянию революционных деятелей <...>
Теперь, выслушав тяжкий приговор, я многое успел пережить и передумать на каторге и только нахожу в себе силы обратиться к Вашему Императорскому Величеству с мольбою о смягчении моей участи. Я от природы слабого здоровья, в детстве перенес много болезней; кроме того, в нашей семье наследственная чахотка и острая форма истерии; у меня было уже воспаление обоих легких...»699
Ходатайство заканчивалось так:
«За время 10-ти месяцев одиночного заключения в крепости моя нервная болезнь ухудшилась, а тяжелый режим каторги еще сильнее расшатал мой организм; теперь я возлагаю все мои надежды на милосердие Вашего Величества и осмеливаюсь повторить еще раз, что было мною сказано во время судебного разбирательства: „Я не признавал и не признаю себя виновным в умысле против Особы Его Императорского Величества“, на этом основании я отказался подписать на следствии протокол, и я громогласно заявил об отсутствии у меня такового умысла и на суде»700.
В письме в президиум Общества политкаторжан от 28 апреля 1926 г. В. В. Белоцерковец заявляла, что ради освобождения сына с каторги опа пошла на двойной подлог: 1) приехав в централ и сообщив сыну о якобы происходящем пересмотре дела, уговорила его подписать напечатанную тут же — в тюремной конторе — бумагу, где повторялась сказанная им на суде фраза, что он никогда не замышлял цареубийства; 2) уже в Петербурге попросила сочувствующую «политическим» машинистку напечатать на машинке с похожим шрифтом всё остальное прошение, подогнав его текст к началу бумаги, подписанной арестантом в централе701.
Версию матери Белоцерковца подтвердили он сам, упомянутая машинистка — З. Н. Кудрявская и рекомендовавший её большевик и известный изобретатель А. М. Игнатьев, друживший с Белоцерковцем702. Однако в акте от 8 мая 1926 г. об обследовании текста вышеупомянутого ходатайства делается вывод, что оно полностью напечатано на одной и той же печатной машинке700. Нельзя, однако, исключить и ошибки эксперта.
Результаты прошения превзошли все ожидания. Сперва Газенкампф, еще в мае 1908 г. обещавшей В. В. Белоцерковец свое содействие в облегчении положения ее сына, высказался за замену ему пожизненного заключения каторжным сроком от 4 до 6 лет703. Потом на заседании в ГВСУ было принято решение о 4 годах каторжных работ704. А 22 ноября 1910 г. Николай II по докладу военного министра принял рекомендации ГВСУ, повелев считать четырехлетний срок «со дня вступления приговора в законную силу»705, т. е. с 12 мая 1908 г.
Даже если Белоцерковец действительно был обманут своей матерью в августе 1910 г., то последовавшее затем резкое изменение его участи должно было — по логике вещей — открыть ему глаза на случившееся. По словам его матери, он начал подозревать, что здесь что-то не то, но не смог докопаться до правды706. Сам Белоцерковец пишет, что его поначалу ошеломило происходящее, и ничего не сообщает о своих последующих подозрениях707. Думается, однако, что Белоцерковец всё же немного лукавит. Если бы он был до конца принципиален, то мог бы отправить властям заявление, что не подавал прошения о помиловании, а коли это сделано за его спиной, то он отказывается от милости. Но Белоцерковец предпочел промолчать и в мае 1912 г. вышел на свободу, т. е. на поселение.
Белоцерковец отбывал ссылку в Суховской волости Иркутского уезда Иркутской губернии, часто приезжал в Иркутск. В Иркутске он встретился с Резовской, через какое-то время они поженились. У них родились две дочери - Наталья (вскоре умерла) и Галина (1915-2000). К моменту Февральской революции Белоцерковец окончательно перебрался в Иркутск и служил на электростанции708. В 1917 г. Резовская зачем-то ездила в Петроград, но в 1918 г. вернулась в Иркутск.
Супруги прожили в Иркутске до 1921 г. Белоцерковец работал сперва в промышленном отделе Иркутского союза кооперативов, а потом — уже при советской власти (т. е. с 1920 г.) — в иркутском губернском Совете народного хозяйства. Резовская в эти же годы трудилась в детском саду. В конце 1919 г. супруги принимали какое-то участие в подготовке свержения колчаковского режима в Иркутске709. Белоцерковец, будучи членом ПСР, очевидно, играл в событиях не последнюю роль, ибо после победы эсеро-меньшевистского Политцентра 5 января 1920 г. стал уполномоченным по ведомству (т. е. министром) путей сообщения. Но ненадолго: 21 января, как уже писалось, Политцентр передал бразды правления большевистскому Военно-революционному комитету.
В 1921-1925 гг. Белоцерковец и Резовская жили в Верхне-удинске, Чите, Владивостоке и Хабаровске. Белоцерковец служил в структурах под названиями «Дальпромбюро» (в Чите) и «Комхоз» (Владивосток)710. В Чите у супругов родилась еще одна дочь — Надежда (1922-2014)711.
В 1925 г. вся семья переехала в Москву712. Белоцерковец работал инженером в различных местах, в частности, с 1929 г. — в Государственной союзной научно-исследовательской лаборатории режущих инструментов и электросварки, созданной его старым другом Игнатьевым. В политике он, как и его жена, никогда больше не участвовал. Умер Белоцерковец в 1943 г. в Москве от язвенной болезни желудка, которой страдал большую часть жизни. Его мать пережила сына на несколько лет.
Резовская в 1921-1931 гг. не имела никакой работы, ас 1931 г. трудилась в кооперативных товариществах Общества политкаторжан — «Химкраска» (до 1934 г.) и «Полиграфтруд» (с 1934 г.). В последней артели была переплетчицей, зарабатывала 390 рублей в месяц. С 1 февраля 1937 г. получала персональную пенсию в размере 200 рублей в месяц713. Судя по всему, впоследствии оставила работу.
Вряд ли она полностью одобряла сталинский режим, хотя бы потому, что вслед за присоединением Латвии к СССР в 1940 г. ее брат Ян, работавший в министерстве внутренних дел, был арестован и затем погиб в лагерях. Мать Ева Рейновна и две сестры поселились в шведском городе Упсала, две другие сестры — в Канаде, еще одна - в США. Когда в 1961 г. матери исполнилось 99 лет, все они съехались к ней, и лишь Эмма-Мильда не получила разрешения на выезд из Советского Союза714. Позднее она один раз всё же ездила к сестрам в Швецию, но мать в живых уже не застала: та умерла в 1966 г., дожив почти до 104 лет.
Резовская была очень доброжелательным, жизнерадостным и домашним человеком. Была образованна и начитанна. Рассказывала внуку, что в юности освоила русский язык, переписывая произведения И. С. Тургенева. Унаследовав от матери крепкое здоровье, почти никогда не болела. Не было у Резовской и серьезных проблем с памятью, даже в старческие годы. При этом она не только не оставила никаких мемуаров об ЛБО, но и в устных беседах никогда этой темы не касалась. Согласно воспоминаниям Ю. К. Белоцерковца, в поздние годы она занимала вполне лояльную позицию по отношению к советской власти: восхищалась Ф. Кастро, поддерживала борьбу за мир и т. п.
Примерно в начале весны 1985 г. Резовская сломала шейку бедра, лежала в больнице. Потом ее отправили домой под присмотр родных. 30 мая 1985 г. Резовская скончалась от атеросклероза в возрасте неполных 97 лет715. Она пережила всех своих товарищей по отряду и, по-видимому, была последним ушедшим из жизни политическим каторжанином царской России.
Михаил (Меер) Абрамович Левенсон по предложению Трауберга — из-за угрозы ареста вследствие провала покушения на А. Ф. Редигера — вместе с Калашниковым и Измайловым 10 августа 1907 г. выехал из Петербурга в Сибирь. В Омске 15 октября 1907 г. (дата приблизительная) Левенсон участвовал в неудачной экспроприации, в результате которой был ранен в ногу. После выздоровления в начале 1908 г. эмигрировал в Париж.
Во Франции Левенсон на время отошел от политики и занялся своим образованием и личной жизнью. В Парижском университете он прослушал курс высшей математики. В 1910 г. женился на Р. С. Садовской, студентке медицинского факультета Сорбонны. Весной 1911 г. у них родился сын Евгений. В материальном отношении им помогал отец Левенсона, купец II гильдии.
В конце 1911 г. Левенсон с семьей переезжает на юг Франции, в г. Монпелье, где поступает на медицинский факультет местного университета. С началом Первой мировой войны возвращается к общественной деятельности, заняв - в рамках ПСР — интернационалистские и антивоенные позиции. Это вызвало резкую реакцию со стороны французских властей, что заставило его в 1915 г. переехать в Женеву, где он завершает образование, получив специальность врача-педиатра. Со своими единомышленниками Левенсон издает журнал «На чужбине», предназначенный для русских военнопленных в Австро-Венгрии и Германии. Семья его при этом оставалась в Монпелье.
Весной 1917 г. Левенсон с женой и сыном возвращается в Россию. Ребенка он отправляет к родителям в Иркутск, а сам вместе с супругой остается в Петрограде, принимая активное участие в политической жизни. Примыкает к левому крылу эсеров, блокирующемуся с большевиками. Избирается депутатом Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Входит во Всероссийский Центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов (ВЦИК). Участвует в Октябрьском вооруженном восстании в Петрограде, приведшем к власти большевиков716.
С ноября 1917 г. член партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР), отделившейся от ПСР. С декабря 1917 г. возглавлял Петроградский комитет ПЛСР и, как и все левые эсеры, одобрил роспуск Учредительного собрания и совместную работу своих однопартийцев с большевиками в Совете народных комиссаров (СНК) и во ВЦИК. Однако затем наряду с большинством левых эсеров выступал против мирных переговоров с Германией, входил в бюро Комитета революционной обороны Петрограда. 24 февраля 1918 г. на Петроградской конференции ПЛСР заявил о необходимости отзыва представителей партии из СНК717, что отчасти и было сделано после заключения Брестского мирного договора с Германией 3 марта 1918 г.
На II съезде ПЛСР, проходившем в Москве 17-25 апреля 1918 г., выступил 21 апреля с яркой, жесткой и логичной речью, в которой критиковал большевиков за антидемократизм и отстаивал идеи «советской» демократии как противовес любому авторитаризму718. В частности, говорил: «В каждом нашем выступлении, в каждом практическом шаге вы будете знать, <...> что свобода слова, свобода собраний, свобода печати, что ценз труда ставится как единственное необходимое условие для избирательного права. <...> В этой политической программе сейчас лежит корень вопроса всех вопросов»719. Стоит, однако, отметить, что само понятие «ценз труда» содержало много неясностей о том, кому будет позволена свобода и кто сможет участвовать в выборах в Советы.
Еще до полного разрыва ПЛСР с большевиками, закончившегося неудачным восстанием в Москве 6-7 июля 1918 г., Левенсои уезжает в Иркутск и отходит от активного участия в революционных событиях. Работает по своей специальности — врачом-педиатром в детских приютах. Однако в начале октября 1919 г. возвращается в политику, став одним из создателей т. н. Автономной сибирской группы социалистов-революционеров720.
15 октября 1919 г. «автономисты» выпустили свою декларацию, где критиковали Всесибирский комитет ПСР за бездеятельность и оторванность от масс, а руководство партии — за «оппортунизм» и «правые» настроения. «Автономисты» предлагали всем эсерам отказаться от идеи Учредительного собрания, которая «держит партию в состоянии идейного и практического оцепенения» и под вывеской которого в Германии, Польше и Финляндии происходят кровавые расправы с рабочими. Новая, правильная идея — это «установление диктатуры трудящихся» в лице Советов и полная поддержка «Российской советской республики». Провозглашался также союз с коммунистическими организациями721.
Эта позиция была близка к некоторым течениям в ПЛСР, и 10 января 1920 г., уже после победы Иркутского антиколчаковского восстания (в котором Левенсон, скорее всего, участвовал), «автономисты» слились с Иркутской организацией ПЛСР, образовав Сибирскую автономную группу левых социалистов-революционеров722. Эта группа приняла участие в отстранении Политцентра от власти, а сам Левенсон с 25 января723 по 16 февраля 1920 г.724 входил в Военно-революционный комитет, осуществлявший властные полномочия в Иркутске и его окрестностях. Вместе с другими его членами Левенсон подписал постановление от 6 февраля 1920 г. о расстреле адмирала Колчака725 и присутствовал во время самого расстрела726.
В марте 1920 г. Левенсон был принят в РКП(б)727 и после этого с семьей перебрался в Москву. Вплоть до 1923 г. Левенсон служил в Наркомате рабоче-крестьянской инспекции (т. и. Раб-крине), где был членом коллегии и управляющим инспекцией по труду и здравоохранению. В 1923-1928 гг. работал на различных должностях в Госторге (Государственной экспортноимпортной конторе) — одном из важнейших подразделений Наркомата внешней торговли РСФСР. Госторг осуществлял различные коммерческие операции на внешнем рынке — вывоз пушнины, мехов, льна, пеньки, рыбы. На вырученные деньги закупались машины, станки, оборудование. Вел Госторг и заготовительную работу, создавая предприятия по переработке сельскохозяйственного сырья и содействуя развитию промышленного звероловства.
При направлении Левенсона в сферу торговли наверняка учитывались его купеческое происхождение и учеба в Иркутском коммерческом училище. И, судя по всему, он успешно справлялся со своей работой, поскольку к 1928 г. стал заместителем председателя правления Госторга. Однако осенью 1928 г. его карьера неожиданно обрывается. В ноябре 1927 г. на партийном собра-нии Госторга Левенсон выступил против исключения из ВКП(б) Л. Д. Троцкого и Г. Е. Зиновьева — лидеров партийной оппозиции руководству страны. Хотя в январе 1928 г. он публично покаялся в своей позиции (очевидно, фанатичная верность линии ВКП(б) оказалась для него важнее любых сантиментов, которые он высмеивал еще в 1907 г. в споре с Траубергом), из Госторга ему всё равно пришлось уйти.
С осени 1928 по ноябрь 1934 г. Левенсон служит в торговом представительстве СССР в Италии — сначала заместителем торгпреда, а затем торгпредом. На этой должности он опять работает с большим успехом, о чем свидетельствует его награждение в 1933 г. орденом Трудового Красного Знамени. Итальянская контрразведка считала Левенсона также и резидентом ОГПУ в Италии, но данных, подтверждающих это предположение, у нас нет.
В ноябре 1934 г. Левенсон возвращается в Москву и занимает довольно крупные посты — председателя правления Торгсина (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами) (ноябрь
1934 — январь 1936 г.) и заместителя наркома внутренней торговли СССР (январь 1936 — октябрь 1937 г.)728.
Внук Михаила Левенсона — Андрей Евгеньевич — в своей неопубликованной книге о семье Левенсонов охарактеризовал своего деда как «человека ярких дарований и неукротимой энергии, наделенного недюжинным умом и неиссякаемым оптимизмом». Андрей Левенсон также сообщает об очень важной черте характера Михаила Левенсона: этот видный советский чиновник был бессребреником, равнодушным к материальным благам. «Занимая крупные посты в наркоматах, он отказывался от положенных ему по рангу государственных пайков и государственной дачи. <...> Только в последние три года, уже после Италии, Михаил и Роза получили отдельную квартиру. <...> Из всех положенных ему по рангу привилегий он использовал только одну, действительно необходимую по работе, — персональный автомобиль с водителем»729.
13 октября 1937 г. Левенсон был арестован органами НКВД и обвинен «в участии в антисоветской троцкистской диверсионно-террористической организации». Более десяти месяцев провел он в Лефортовской тюрьме и во Внутренней тюрьме НКВД на Лубянке, подвергаясь непрерывным допросам и, по-видимому, мерам физического воздействия. У него выбили необходимые показания, но 22 августа 1938 г. на суде (его судила Военная коллегия Верховного суда СССР) Левенсон нашел в себе мужество отказаться от них и не признал свою вину. В последнем слове он попросил о дополнительном тщательном расследовании его дела. Суд ничего дополнительно расследовать не стал и приговорил Левенсона к расстрелу. В тот же день приговор привели в исполнение730.
В 1907 г. во время своего резкого столкновения с Траубергом 19-летний боевик Михаил Левенсон заявлял, что индивидуальная жизнь человека ничего не значит для будущего общества, а революционеры в своих поступках должны полностью отказаться от малейших пережитков христианства или гуманизма. Эти воззрения он пронес через всю свою жизнь и, кажется, лишь один раз — весной 1918 г. — склонился в сторону уважения к человеку и его свободе. По жестокой иронии судьбы Левенсон в конечном счете пал жертвой системы, построенной именно на тех принципах, которые он исповедовал и пропагандировал.
Пётр Константинович Константинов и Афанасий Иванович Николаев 14 февраля 1908 г. были приговорены Петербургским военно-окружным судом к 15 годам каторги. Еще одна подсудимая — Вера Леонидовна Янчевская — тогда же получила 10 лет каторжных работ, на следующий день уменьшенных до пяти помощником командующего войсками Петербургского военного округа Газенкампфом.
Рассказ о дальнейшей жизни этих боевиков начнем с Константинова. На следствии и суде он дал полностью откровенные показания, серьезно отягчившие участь его товарищей по ЛБО. Немудрено, что Константинов опасался возмездия. Будучи переведенным 13 марта 1908 г. из Трубецкого бастиона Петропавловской крепости в Петербургскую пересыльную тюрьму731, Константинов спустя неделю обратился в Департамент полиции с просьбой вернуть его обратно, чтобы обезопасить себя «от вероятных попыток мести со стороны революционеров». При этом он выражал полную готовность дать новые показания732.
3 апреля 1908 г. Константинова действительно возвратили в Трубецкой бастион733, где он находился до 4 сентября 1908 г„ когда был вновь отправлен в столичную пересыльную тюрьму734. У нас нет данных, сообщил ли Константинов властям что-то новое, но не позднее начала июля он обращался к Николаю II с прошением о помиловании и разрешении выехать за границу. 3 июля император повелел «просьбу Петра Константинова оставить без последствий»735.
Из Петербургской пересыльной тюрьмы Константинов 16 июня 1909 г. направил письмо чиновнику особых поручений при министре внутренних дел А. С. Губонину736, проводившему расследование по делу ЛБО весной 1908 г. В нем арестант утверждал, что неминуемо будет убит «государственными преступниками», если его отправят в Сибирь, и просил содействовать его оставлению в Петербурге737.
Послание было переправлено в Департамент полиции, и его директор Н. П. Зуев в письме к начальнику Главного тюремного управления С. С. Хрулёву от 1 июля 1909 г. поддержал ходатайство Константинова738. Известно, что в 1915 г. Константинов содержался в Шлиссельбургской крепости, откуда 22 марта подавал прошение министру юстиции с просьбой о помощи «к смягчению его участи в путях монаршего милосердия»739. Но ни реакции на это прошение, ни дальнейших сведений о судьбе Константинова нам обнаружить не удалось.
Николаев и Янчевская, как и Константинов, были переведены из Петропавловской крепости в Петербургскую пересыльную тюрьму 13 марта 1908 г.740 Оттуда Николаев в августе 1908 г. был доставлен в Александровский централ Иркутской губернии, где и просидел вплоть до начала марта 1917 г. Был членом тамошнего Коллектива политических каторжан741. По освобождении уехал в Москву, где работал сначала на заводе московского городского самоуправления, а затем — на частной мыловаренной фабрике. В августе 1917 г. восстановил свое членство в ПСР, но после октября 1917 г. отстранился от партийной деятельности.
В 1918-1924 гг. (кроме февраля-декабря 1919 г., когда служил в кооперативных организациях в Москве) находился на хозяйственной работе в г. Рыбинске Ярославской губернии, одно время возглавляя завод колесной мази, а потом заведуя постройкой местной типографии, кондитерской и колбасной фабрик. В 1924 г. официально отмежевался от эсеров.
Вступив в Общество политкаторжан, перебрался в Москву, где в 1924-1930 гг. трудился в артели «Технохимик», принадлежавшей этому обществу. К 1930 г. был женат, имел сына, считал себя химиком по профессии. По семейным обстоятельствам переехал в Ленинград, где в 1930 г. работал на Охтинском химическом заводе, а с сентября 1930 г. — заведующим производством местной химической артели Общества политкаторжан742.
В апреле 1933 г. был арестован ОГПУ по обвинению в «сколачивании антисоветской эсеровской группировки»743. В мае 1933 г. освобожден744. Судьба его после 1935 г. неизвестна.
Вера Янчевская с августа 1908 по август 1912 г. отбывала каторгу в Рижской центральной каторжной тюрьме. В ЛБО она попала в конце 1907 — январе 1908 г. довольно случайно — благодаря знакомству с членом отряда С. Г. Барановым. Только в тюрьме Янчевская начала разбираться в политических партиях и программах. Прочитав работы Г. В. Плеханова, примкнула к социал-демократам. По окончании срока каторги (видимо, его по каким-то причинам сократили на полгода, если считать с момента ареста 7 февраля 1908 г.) была отправлена в ссылку в Усть-Удинскую волость Балаганского уезда Иркутской губернии745. До 1914 г. жила в Усть-Уде и других селах этого уезда. В 1913 г. вышла замуж за ссыльного большевика Л. А. Гребнева. В 1914 г. вместе с мужем ей разрешили поселиться в Иркутске, где у них тогда же родилась дочь Людмила. Несколько позже появилась вторая дочь, чье имя в имеющихся источниках не называется.
Гребнев в Иркутске включился в партийную деятельность. Янчевская зарабатывала на жизнь уроками, но также выполняла отдельные поручения РСДРП(б). С 1917 г. она работала в различных продовольственных организациях Иркутска (до конца 1920 г„ с перерывом), Омска (до 1922 г.), Харькова (до 1925 г.). В марте 1921 г. стала кандидатом, а в январе 1925 г. — членом РКП(б).
В сентябре 1925 г. семья переехала в Москву. В 1925-1930 гг. Янчевская заведовала сначала канцелярией, а затем — секретариатом акционерного общества «Хлебопродукт» (с июля 1928 г. «Союзхлеб»). В 1926 г. родила третью дочь — Инну. В 1930 г. окончила Высшие курсы рационализации управления при Народном комиссариате рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ) СССР. После этого трудилась на разных руководящих должностях в структурах под названиями «Оргстрой», «Союзоргучет» и «Союзмашучет»746.
2.17. Вера Янчевская
Однако в июне 1934 г. вынуждена была уйти с работы’ из-за тяжелой болезни — «общего мозгового переутомления», сопровождавшегося обмороками747. С июля 1934 г. получала персональную пенсию в размере 200 рублей в месяц748. 28 июля 1936 г. скончался Гребнев, занимавший с 1933 г. пост прокурора Московской области749. Вслед за этим — с августа 1936 г. — Янчевской увеличили персональную пенсию до 400 рублей в месяц. За ней и ее семьей закрепили квартиру в Доме правительства (улица Серафимовича, д. 2) в Москве.
В 1937 и 1939-1940 гг. Янчевская пробует вновь вернуться к работе, по в начале 1941 г. после очередного ухудшения здоровья переходит на инвалидность и живет на пенсию750. В первой половине мая 1952 г. Янчевская умерла в Москве751.
Часть 3