Калашников — наряду с такими видными членами ЛБО, как Елена и Николай Ивановы, Фельдман, Файнберг и Левенсон, — был в числе тех, кто продолжал активно участвовать в политической борьбе в эпоху революций 1917 г. и Гражданской войны. Но, в отличие от всех вышеупомянутых бывших боевиков, Калашников вел абсолютно самостоятельную игру и стал настоящим политиком, вступая в самые разнообразные союзы и блоки и не подчиняясь никаким узкопартийным директивам и установкам.

Будучи отличным организатором, прирожденным заговорщиком, хорошим военным администратором, талантливым полководцем и гибким дипломатом, Калашников имел все данные для того, чтобы стать во главе т. н. третьей — между белыми и красными — силы, на которую уповали умеренные социалисты и демократически настроенные люди. Более того, именно такие деятели, как он, только и могли привести третью силу хотя бы к относительному успеху.

Почему же Калашников, несмотря на все его способности и множество побед, в конечном счете оказался политическим неудачником?

Думается, что причин тут две.

Первая из них связана с ахиллесовой пятой самого Калашникова: он был скорее тактиком, нежели стратегом. Почти всегда пре-красно решая тактические задачи, он проигрывал стратегически, делая ставку на те силы, которые — по идеологическим основаниям или из-за своей слабости — не могли следовать демократическим курсом. Отсюда и такие иллюзии и фантазии Калашникова, сим курсом. Отсюда и такие иллюзии и фантазии Калашникова, как демократия на штыках Гайды или Гришина-Алмазова, Полит-центр как твердая власть, мирное соглашение с Красной армией и, наконец, большевики, якобы ставшие демократами, как оплот борьбы с белой реакцией.

Вторая причина — объективная: вряд ли в условиях Гражданской войны вообще были реальные предпосылки для появления «третьей силы». У Калашникова попросту не было точки опоры, поскольку эсеровская третья сила в действительности была не силой, а импотенцией и безволием, о чем замечательно писали наиболее умные и наблюдательные люди из числа самих эсеров — Б. Ф. Соколов, В. Л. Утгоф, А. Р. Гоц, а также соратник самого Калашникова — П. Я. Михайлов.

В 1917-1920 гг. произошла удивительная метаморфоза: ПСР, воспринимавшаяся в революцию 1905-1907 гг. как боевая партия, перед которой трепетало самодержавие, приобрела кардинально иной облик. Работа по-эсеровски, как обобщал на основании своих впечатлений подполковник Б. Солодовников, означала вялость, неспособность к решительным действиям и склонность к постоянным разговорам¹⁶⁷⁹. В деловом плане эсеры на десяток голов проигрывали коммунистам.

Генерал-лейтенант В. Г. Болдырев в своих дневниковых записях от 4 марта 1920 г. дал остроумные и точные зарисовки общего типа эсеров и большевиков.

Эсеры: «С головы до ног — доподлинная Россия», «слишком много интеллигентской говорливости, пафоса и бесконечного чая».

Большевики: «Какая-то нерусская самоуверенность и полное отсутствие слезы», «трезвая оценка обстановки», «новые люди, в них чувствуется воля к борьбе», «они знают, чего хотят»¹⁶⁸⁰.

Похожие суждения в отношении ПСР есть и у Гинса: «Как подпольные деятели, эсеры незаменимы; как администраторы и работники, они, за малыми исключениями, никуда не годны»¹⁶⁸¹. В другом месте своих воспоминаний Гинс делает более развернутые выводы, с одной стороны, характеризуя эсеровскую партию как «отлично организованную, закаленную в подпольной борьбе, приучившую своих членов к строгой дисциплине», а с другой — отмечая ее «бессилие в созидательной работе, практическую беспомощность и деловую бессодержательность»¹⁶⁸².

Приходится признать, что если Гинс в чем-то и ошибался, то лишь в положительной части своей характеристики: эсеры и как подпольщики в 1919-1920 гг., судя по состоянию дел во Владивостоке (после отъезда Калашникова) и в Иркутске (до его приезда), тоже явно никуда не годились.

Калашников абсолютно не подходил под «солодовниковский», «болдыревский» или «гинсовский» тип эсера и по своим деловым свойствам стоял гораздо ближе к коммунистам — но, конечно же, без их самоуверенности и «отсутствия слезы». Его деятельность во время Гражданской войны можно охарактеризовать как отчаянную попытку создать третью силу внутри двух главных сил — сперва белых, а потом красных. И то и другое, хотя и не сразу, закончилось неудачей и, наверное, объективно и не могло кончиться иначе. Идеи свободы и демократии оказались одинаково чуждыми и враждебными для обоих борющихся лагерей, и навязать их белым генералам или сибирским большевикам в принципе не представлялось возможным. Отдельные успехи — с Гайдой или либеральными большевиками времен становления ДВР — не могли изменить общую безотрадную картину. Поэтому Калашников, даже одерживая свои победы, изначально был обречен на итоговое политическое поражение.