Глава 8. Как рождаются слухи

Я позволила себе немного отдохнуть, а потом нашла работу гувернанткой в скромной, небогатой, но приличной семье вдовы с двумя мальчишками. Моя работа была учить их чтению, письму, хорошим манерам. Платили немного, но в комнате было тепло, а хозяйка не смотрела волком и не цеплялась за каждую мелочь. Она владела вела дело своего покойного мужа и всегда была очень занята.

Кевин все равно подрабатывал грузчиком по вечерам. Я ругалась, но он только отмахивался: «Я мужчина, Амелия. Я должен приносить деньги в семью». И на переносице у него появлялась та самая упрямая складка, как у отца.

Мама пила лучшие лекарства, какие можно было достать. Ей становилось лучше. Румянец понемногу возвращался на щеки, она больше вставала, занималась с девочками чтением, письмом и счетом, даже начинала понемногу делать домашние дела. Но стоило ей поймать хоть небольшую простуду, замерзнуть или съесть что-то не то — болезнь возвращалась с новой силой.

Лихорадка, слабость, рвота, тяжелый кашель и одышка не давали ей покоя. Мамин врач помог нам отвезти ее в столичную больницу.

И я, чтобы не вызывать подозрений кучей золота, взяла кредит в банке. Пусть мы переплатим, но, по крайней мере, никто не придерется, откуда у бедной семьи вдруг взялась куча денег.

Я каждый месяц наведывалась к бабушке и приносила по медной монетке сестре милосердия, чтобы та хоть чуточку лучше заботилась о ней. Я надеялась, что мама поправится настолько, что мы сможем забрать бабушку домой.

Теперь, глядя на ее страдания, я больше не желала ей тихой смерти во сне, а лелеяла надежду, что все у нас образуется.

Хотя какой-то частью понимала — бабушке точно лучше не станет. Она почти не вставала, ходила под себя, язвы и чесоточные ходы не заживали, она кашляла кровью. В ней трудно было узнать ту бабушку, которую я помнила. Мне все казалось, что ее кто-то подменил.

Вокруг нее, в богадельне, уходили каждый день, а она продолжала жить — непонятно какими силами. Глаза ее блестели и всегда цепко следили за моим ртом, когда я что-то рассказывала. Она оглохла, но прекрасно читала по губам.

Я не понимала, откуда в ней столько скрытой силы. Однажды я все-таки рассказала, что происходит в нашей жизни — про ворона и про деньги.

— Проделки фэйри, — прошамкала она. — Наш лес необычный, Амелия. Будь осторожна. Они любят играть с людьми. Помогают, а потом забирают. И не жизнь забирают, а… душу. Или так помогут, что потом и не рада будешь. — Она посмотрела мне в глаза. — Но что я болтаю… Твоя мама тебе больше расскажет. Если захочет, конечно.

— Мама? Знает о фэйри? — Я наклонилась к ней, пересиливая желание зажать нос. Запах от мазей на язвы стоял такой мерзкий, что слезились глаза.

— Знает-знает. Я точно тебе говорю. — Бабушкины глаза прищурились. — Она когда с тобой на сносях была, пошла, балда, в лес прогуляться за ягодками. Говорила я ей: не ходи, Линда, тем более одна, без мужа. А она храбрилась…

Бабушка закашлялась, затряслась. Я помогла ей приподняться и дала глоток лекарства. Трясущимися, морщинистыми руками с тонкой, словно пергамент, кожей бабушка схватила меня за пальцы. Я замерла в предвкушении продолжения.

— И что потом?

— А что? Она едва добрела до дома, кровь по ногам, вся бледная, словно мел. Думали, помрет, и тебя не родит.

— И? — я напряглась, ожидая услышать семейную тайну. Тайну, связанную с фэйри, которые по слухам живут за завесой этого мира, тайну, которая возможно, объяснила бы нынешние странные события.

— Родила с божьей помощью, — вздохнула бабушка. После того как откашлялась, говорить ей стало полегче. — Выжила и расцвела краше прежнего. Болезнь ее настигла только после Рози. И то, думаю, потому что упала тогда в реку весной по глупости.

— Ну хватит, не ругай маму, — пробурчала я, приуныв. Тоже мне тайная история. Тут фэйри и не пахнет. Вот так и рождаются слухи… — Лед тонкий был, вот она и провалилась.

— А нечего было ходить там! Ишь путь она срезала! — глаза бабушки сердито блеснули.

Я вздохнула. Вот такой она всегда была. Суровая к маме, но в нас души не чаяла.

— Она в лучшей больнице сейчас лежит, — сказала я, улыбнувшись.

— Хорошо-хорошо, — кивнула бабушка. — Ты, дитя, отмеченная фэйри. В тебе есть что-то… Твой золотой блеск в глазах, иногда появляющийся. Что-то случилось с Линдой в том лесу, о чем она говорить не хочет. Только сыну моему сказала, как ты родилась. Он тогда помрачнел весь, ходил два дня по лесу. Уж чего искал, не сказал. Но я-то знаю: фэйри те еще плуты и проказники.

Легкая, чуть мечтательная улыбка коснулась ее губ.

— Они и не со зла, может, людям плохо делают, природа у них иная.

Я попрощалась с бабушкой и, идя медленно домой, думала: может, она и не придумывает сказки на ровном месте?

Дома я долго крутилась у зеркала, но никак не могла поймать тот блеск в своих голубых глазах. Глаза как глаза. Я никогда этого блеска у себя не видела, только другие иногда замечали.

Я распахнула окно. Ворон ждал меня на яблоне. Сидел, нахохлившись, и смотрел своими черными глазами.

— Ты дух леса? — спросила я шепотом. — Или просто птица?

Он каркнул, как обычный ворон, и принялся чистить клювом лапы. Безнадежно. Но я обязательно поймаю его на «неправильности». Я терпеливая.