Глава 9. Золотой пеньюар
Осень сменилась зимой. Я подкармливала ворона перловкой и хлебными крошками. Он совсем обнаглел — залетал в дом, садился на стул и грелся. Рози сначала боялась, потом привыкла и дала ему имя — Черныш.
Она даже стала таскать его на руках. Я была в ужасе, а ворон истошно каркал, вырывался, царапался и вылетал, но все равно возвращался. Потом он приловчился: как только Рози подбегала к нему, он взлетал и с карканьем носился по дому, дразня ее и раздражая всех остальных.
Кэтти гоняла его тряпкой, Рози хохотала. Кевин зажимал уши и качал головой, укоризненно глядя на Рози. Только мы с ним знали о том запасе золота, к которому он нас привел и которое до сих пор кормило нас и держало на плаву.
Ростовщик, которому я исправно платила, все упрекал меня в воровстве и грозился натравить полицию, но не делал этого — разумеется, никаких доказательств у него не было. А мы с Кевином честно и исправно работали.
И можно сказать, жизнь налаживалась.
А вот весна вместе с пышным цветением нашей яблони принесла плохие вести. Маме лучше не становилось, несмотря на все лечение. Врачи говорили: из нее будто кто-то выпивает жизнь. А мы с Кевином думали, что они просто обманули нас с самого начала и тащили деньги, пока они у нас были.
Маму привезли обратно. Она была так слаба, что не могла сама встать. Мы с Кевином дотащили ее до кровати, девочки испугались ее вида и убежали к себе. Кевин не выдержал тоже и, пробурчав, что ему надо учить уроки, ушел.
Я осталась с ней одна. С моей некогда красивой и улыбчивой мамой, которая теперь превратилась в живую мумию: пожелтевшая кожа, впавшие щеки, выпуклая грудная клетка, пальцы, похожие на барабанные палочки, тяжелая одышка. Она смотрела на меня печально и молчала.
— Мам, мне бабушка сказала, что ты едва не умерла при родах, — произнесла я, вспомнив рассказ про лес.
Мама кивнула.
— Ты никогда не рассказывала.
— Да… дочка… — слова давались ей тяжело. Ее грудь высоко вздымалась. — Теперь я могу… сказать…
Она опустила голову и положила исхудавшую руку на живот.
— Я думала… что жду одного… дитя. И врач не заметил… — Она помотала головой. — В тот день… схватки… застали в лесу… Родилась мертвая девочка… Я думала… там же и останусь… Потеряла сознание… но помню музыку… очень красивую…
Она опять замолчала и какое-то время просто дышала, глядя перед собой.
— Очнулась… ребенка нет… Утащила лиса… так я подумала. А потом снова схватки… И в животе движение… Я добрела до дома… И на свет появилась ты.
Она подняла на меня голову, потянулась рукой и коснулась моего плеча.
— Ты… мое чудо, Амелия.
— Бабушка говорила что-то про фэйри, — пробормотала я.
— Бабушка… — мама улыбнулась. — Она не рассказывала… как девочкой гуляла с симпатичным мальчиком… в лесу? И он сказал… что наделил… ее даром.
— Даром? Каким еще? — совершенно удивилась я.
— Он обещал… что она доживет до ста лет… Я всегда думала… это сказки… — мама слабо рассмеялась. — Но, глядя на бабушку… начинаю верить…
Я опешила. Рассказ с ребенком все еще не казался мне достаточно странным. Бывает, двойню за одного ребенка принимают. Это ничего не доказывает. А вот бабушкина история вызывает много вопросов. И молчала ведь!
— Я прилягу, если… не возражаешь… — попросила мама.
Я помогла ей улечься. Рассказала, как у нас дела, стараясь казаться веселой и беззаботной. А у самой болело сердце и щипало глаза от сдерживаемых слез.
А потом я вышла в сад и плакала там под цветущей яблоней, пока не заложило нос, а день не начал клониться к закату. Ворон, заметив меня, слетел с ветки и ходил рядом, будто пытался утешить. И я была ему очень благодарна.
Я думала о маме, о родившейся мертвой сестре, которую даже не похоронили по-людски. Досталась на корм животным. Надо же, какая несчастная судьба. А ведь будь нас двое… Все могло сложиться иначе.
Понятия не имею, как нам выкручиваться теперь. Мамины дни сочтены. Я не знала, как ей помочь. Какое-то время мы проживем вместе, а потом придет опека, и девочек у меня заберут. Срочно найти мужа, который согласится взять со мной и двух детей? Но как? Где искать?
Когда я замерзла от прохладного весеннего ветра и поднялась к себе в комнату, то обомлела.
На моей кровати лежал элегантный флакончик из темного стекла. А рядом — сверток из серой ткани с запиской.
Окно было закрыто. Проделки Кевина? Но на него не похоже.
Я на подкашивающихся ногах подошла к кровати, взяла записку, развернула. Красивый, вытянутый почерк. Без подписи, без обращения:
«Это зелье спасет твою мать от смерти».
У меня закружилась голова. Поверить в такое было немыслимо.
Дрожащими руками я развернула сверток. Внутри оказался пеньюар. Золотой, струящийся, невесомый. Выглядел таким дорогим, что я боялась прикоснуться к нему. И на нем лежала еще одна записка:
«Надень его на голое тело и выйди босиком под яблоню в полночь».
Я смотрела на эти две вещи. Зелье — жизнь мамы. Пеньюар — мое тело, моя воля.
И понимала, что выбора у меня нет.