Немного пройдя по деревне, остановились: пастух собрал у колоды частное стадо коров и гнал его прямо по деревенской улице на пастбище. Было их штук 30, не меньше. Позади стада на лошади ехал пастух в фуфайке, рабочих штанах, кирзовых сапогах и кепке, надвинутой на большие торчащие уши. На лице явные признаки даунизма. По земле за ним волочился длинный хлыст кнута. Пастух-даун нещадно матерился последними словами и подгонял отстающих коров, которые то и дело хотели остановиться прямо на обочине, чтобы пощипать траву. После очередной порции громкой матерщины следовал громкий хлопок кнута: пастух умело делал такой замах прямо в воздухе и удар, что кончик кнута, сплетённого из толстой бычьей кожи, преодолевал звуковой барьер и раздавался громкий звук, слышимый на километры, которого коровы боялись как огня и сразу вприпрыжку бежали за стадом. За каждой коровой не набегаешься, поэтому, естественно, пастух был на лошади.

— Дярова, дядя Адрён! — коверкая и словно пережёвывая слова, сказал пастух.

— Здорово, здорово, Митяй! — кивнул головой дядя Андрон. — На пойму стадо погнал?

— Ня пёймю, — подтвердил пастух и поехал дальше, улыбнувшись беззубым ртом.

— Он что, ненормальный? — с удивлением спросил батя, когда пастух удалился подальше.

— Ненормальный! — подтвердил дядя Андрон. — Деревенский дурачок. В каждой деревне есть такой. Тебе ли, Гришка, не знать. Ты ж сам деревенский. А Митька этот последний в семье был, да ещё нагулёныш, по пьяному делу маманей гулящей заделанный. Бил его сильно и отец, и мать, да и дед с бабкой, пока не померли все. Кто от рака, кого собутыльники по пьяному делу убили. Он при живых-то под кроватью у них жил и в подполе. И он же их сам всех и похоронил по-людски. Старшие-то дети в город уехали, приличными стали, на заводе, на шахте работают. Как родители померли, даже на похороны не приезжали, стыдились их пьющих-то. А Митька, которого били всю жизнь и зубья выбили, кости ломали, всех по русскому обычаю похоронил, всех простил по-христиански. Вот такие люди у нас есть…

— Мдааа… — неопределённо протянул батя, не зная, что сказать. Что вот тут скажешь? Дичь какая-то, впрочем, крайне характерная для деревни.

— Сейчас один живёт в родительском доме! — заявил Андрон. — Много ль ему надо-то? Я даже не знаю, есть документы у него какие или нет. Может, без паспорта до сих пор. У нас-то многие сейчас без паспортов живут, только недавно стали выдавать.

— И с чего он живёт? Коров пасёт? — поинтересовался отец.

— Живёт с того, что стадо личное пасёт, — объяснил Андрон. — Зарабатывает он хорошо, не смотри, что дурак. По пять рублей с коровы в месяц берёт, по 150–170 рубликов в месяц имеет. Как в городе на заводе! У нас-то в совхозе чё там за заработки? 80–100 рублёв? А много ль ему надо-то? Консерву поесть купить да фуфайку новую в сельмаге. В огороде у себя картошку садит, капусту солит на зиму. Всё остальное у местных за копейки покупает. Даже бабёнку какую-никакую приискал себе, такую же ненормальную. Ничё! Живут! Занавески на окнах синие! Погодь, ещё в партийцы иль в депутаты пойдёт! Происхождение само-то! Крестьянское! Из батраков!

При упоминании картошки и капусты Женька ощутил резкий приступ голода, тем более, по деревне гуляли разные запахи готовящейся на завтрак еды, в основном, варёной молодой картошки либо супа из овощей. Пахло почти непрерывно по всей улице: готовили-то в летних кухнях, в доме жарко! И готовили в каждом доме, сейчас тут не было никаких заброшенных или пустых домов, как во времена Женьки.

— А вы-то ему тоже своих коров в пас отдаёте? — с интересом спросил Григорий Тимофеевич.

— Только в будние дни, за это платим ему четыре-пятьдесять в месяц, — объяснил Андрон. — В выходные коров к нам за огород, на горку гоняем. Там травы до хрена, надо, чтоб подъедали, а то бурьян нарастает, весной пожар может прийти, иногда там и лес, и сухая трава по весне горит. Не надо, чтобы у огорода заросли были.

— Значит, коровы у вас вместо косы, — рассмеялся батя. — Понятно…

— А ты, Женька, не забыл? Нам ведь ещё молоко везти в сады! — спросил дядя Андрон. — Ещё не отказался от этой затеи?

— Конечно, не отказался! — заявил Женька. — Я всегда за всё новое!

На самом деле ему хотелось съездить и посмотреть, как и где будет продавать молоко дядя Андрон, и вообще, на чём он туда поедет. Ни мотоцикла, ни машины у него не было. Да и в целом, дядька матери ему очень нравился: был он мужик серьёзный, рассудительный, много знал и умел, и даже слушать его рассказы было очень интересно.

Когда пришли домой, женщины уже встали и стряпали пирог с карасями, пойманными накануне. Вернее, целых два пирога. Пирог вышел открытым, наподобие расстегая: раскатанный в овал блин дрожжевого теста, смазанный растительным жиром, сверху почищенные караси без голов, плавников, кишок и чешуи, вперемешку с кольцами лука, да ещё политые сметаной. Потом расстегаи положили на металлический лист и сунули его в духовку, которая была в печке, сделанной в летней кухне.

Анастасия принимала активное участие в готовке: зорко наблюдала за окружающей обстановкой и старалась что-нибудь схватить со стола, поэтому Мария Константиновна больше не готовила, а смотрела за непослушной дочерью.

— Папа! Сеня! — обрадовалась Настя, увидев пришедших рыбаков.

— Да, это мы, — подтвердил батя. — И сейчас нам предстоит очень много работы.

Пожалуй, он был прав…

Работа, про которую говорил Григорий Тимофеевич, конечно, заключалась в том, что пойманную рыбу нужно сразу же почистить и выпотрошить. Но первым встал вопрос, что с ней делать. Ехать домой собрались на вечерней электричке, в 8 вечера, и что вот сейчас? Ведь находятся в гостях.

— Да вы засолите! — посоветовал дядя Андрон. — Положите в кастрюлю. Я через три дня повешу её здесь, во дворе, на верёвке, она обтечёт, потом перенесём домой и завялим. Потом с квасом или пивом самое то!

Честно сказать, Женька всегда побаивался есть вяленую речную рыбу, опасался описторхоза, которым часто болели карповые породы рыб даже в холодных сибирских реках. Однако, похоже, мужики про это просто не думали.

Отцу, к слову, такой способ пристроить пойманную рыбу показался очень привлекательным. Взял у Андрона большую разделочную доску, наточил тонкий самодельный нож из косы, налил в таз воды и принялся чистить рыбу, складывая её в трёхлитровую кастрюлю и пересыпая крупной засолочной солью.

Женька тоже занялся делом: распотрошил рыбацкий рюкзак, вытащил из него всё, что есть, и разложил на деревянном столе для просушки: чтобы не было потом неприятного запаха. Многие рыбаки пренебрегали такой простой процедурой, а ведь приходишь с рыбалки, в рюкзаке много мокрых вещей: банка для червей, садок, запасные снасти, да и сам рюкзак, который частенько ставят то на мокрую траву, то на камни или песок. Всё это надо было прожарить на солнце, которое уже начало набирать силу.

После того как закончил, оказалось, что пироги уже испеклись. Можно завтракать! Женька вошёл на летнюю кухню, взял испакостившуюся Настю на руки, чтобы мама накрыла на стол, потом сел на стул, посадил сестру на колени, погрозил ей пальцем и вдохнул аппетитный рыбный запах. Нина и Мария Константиновна выложили расстегаи на доску, порезали на большие куски и разложили по тарелкам. Нина принёсла из холодильника трёхлитровую банку свежего утрешнего молока и разлила всем по железным кружкам.

— Ну давайте, рыбаки, пробуйте ваш улов! — улыбнувшись, сказала она.

Женька смотрел на эту маленькую ростом, простую деревенскую, всегда улыбчивую женщину, работавшую в совхозе дояркой, и удивлялся, сколько же в ней силы, энергии, какого-то внутреннего огня. Она практически с утра до самого вечера не сидела без дела, даже в выходной, да и как сидеть, когда такое большое хозяйство? Утро у неё начиналось с доения коров, потом нужно было дать корм поросятам, которых они традиционно держали четыре штуки, рассчитывая вырастить к зиме, заколоть, продать на мясо, да и самим поесть. Если день будний, нужно отогнать корову в Митьке в пас, если день выходной, отвести за огород и привязать к вбитому в землю железному колу. Потом приготовить завтрак, потом принести воды, состирнуть, погладить, помыть полы, если день был жаркий, прямо с утра полить растения в огороде. Потом идти или на работу в совхоз, а если выходной день, то трудиться в огороде, где работы всегда непочатый край. Конечно, Андрон помогал, но и у него ведь своя работа была, мужицкая: что-то вскопать, приколотить, прибить, поправить, наколоть дров, следить за исправностью хозяйства. Смотрелась Нина для Женьки как символ обычной, простой русской женщины, которая надёжная и добрая, как никто на свете: и накормит, и пожалеет, и доброе слово скажет даже чужому человеку.

— Женька, а ты чего не ешь? — громкий голос Нины вывел его из задумчивости. Действительно, что-то задумался…

— Смотри осторожно, костями не подавись! — предупредила мама. — Лучше рыбу вытаскивать, разделывай её отдельно на столе.

— Да знаю я! — пробурчал Женька и принялся за еду.

На самом деле, конечно же, он знал, как есть карася и пирог с ним. Рыба эта вкусная, особенно жареная или в пирогах, несмотря на то что речная, но только есть один недостаток: крайняя костлявость. Причём кости были не только на хребте, но и дополнительные маленькие косточки между рёбрами и хребтом. Есть нужно было очень аккуратно, желательно вообще разделывать руками и маленькими кусочками класть в рот, чем Женька и занялся. Брал карася, соскабливал мясо с рёбер, потом аккуратно разделывал спину, отделяя мелкие косточки, и не спеша ел, прикусывая хорошо поджаренным тестом и луком. Да ещё и запивал свежайшим молоком. Вкуснятина!

Анастасия, учуявшая аппетитный рыбный запах, тоже захотела карася, и мама наломала ей совсем маленькие кусочки и принялась кормить ими, тщательно следя, чтобы не попались кости. А тут еще дядя Андрон со своими интересными историями, рассказанными прям ко времени…

— У нас тут баба одна жила с мужиком, — начал рассказ он. — Мужик очень любил на речку ходить, на рыбалку. Один раз где-то вверху по течению на пруду при весеннем наводнении прорвало дамбу, и много карасей вместе с карпами попало в речку, вот тогда тут рыбалочка была хорошая! Особенно на этой заводи, куда мы ходили. Весь карась был такой же вот, который ты, Женька, сегодня поймал! Короче, наловил этот мужик много карасей, принёс домой, баба ему пожарила, сели есть, да вот беда, захотелось им под бутылочку приговорить карасей. Ну и, видать, осторожность потеряли. В общем, попала бабе рыбная кость в горло. Три дня дышать не могла, всё пыталась вытащить, а она только глубже падала. Потом в больницу отвезли, а уже было поздно, пришлось операцию делать, чтобы вытащить. Да, видать, с наркозом переборщили, и померла она. А может быть, и нельзя было наркоз давать, хрен его знает.

— Неть! Кака! — недовольно махнула рукой Анастасия, внимательно слушавшая рассказ. Что ты тут какую-то дичь на уши вешаешь, дядя Андрон? Хватит уже! Задрал!

Когда Женька поел, ощутил позыв поспать. Однако в деревне просто так не поспишь, когда много дел!

— Ну что, Женька, пора ехать! Молоко продавать! — заявил он.

— Езжайте! — махнула рукой Нина. — Потом, может, в магазин съездим, купим из продуктов чего-нибудь, а то чем мы гостей будем угощать? Одними карасями, что ли?

Андрон сходил к соседу, живущему почти напротив, и, как оказалось, взял у него коня, сам запряг его в телегу и привёл к своему дому, привязав за вожжи к забору. Вот тебе готов и транспорт. Потом вынес алюминиевую десятилитровую флягу молока и что-то ещё металлическое в небольшом чистом белом холщовом мешке.

— Пойдём, Женька! — махнул рукой Андрон.

— Езжайте осторожно! — обеспокоенно сказала Мария Константиновна.

— Не бойся, на гору здесь подниматься не надо! — рассмеялся дядя Андрон. — А машин тут отродясь ни у кого не было и нет.

Женька залез на телегу. На телеге лежало много сена для мягкости, накрытого старым покрывалом, можно было расположиться с большим комфортом. Андрон поставил флягу рядом с собой, привязав её за ручки к специальному пробою, прибитому к передней доске, немного дернул вожжами, и конь не спеша потащил телегу по деревенской улице. Колёса были обиты резиной, но, естественно, ни рессор, ни амортизаторов на телеге не было, поэтому ехали и задницами чувствовали каждую неровность и трещинку в асфальте. Сено и покрывало лежали на телеге не просто так!

Проехали до совхоза, и потом направились дальше, вдоль подножья горы, с которой как-то Женька с родителями спускался, когда ходил с родителями за грибами 2 года назад. Ужас! Уже прошло 2 года! Он уже в СССР 2 года! И всё ещё не может привыкнуть к здешнему укладу жизни. Иногда такие форели попадаются, что хоть стой, хоть падай…

Дядя Андрон, пока не спеша ехали на телеге, рассказывал об окружающей местности, да и вообще обо всём на свете. Дорога была очень плохая, пролегавшая по низу невысокого хребта с правой стороны, заросшего осинами и берёзами, среди которых виднелась высокая дурнина: мышиный горох, шиповник, осока и молочай. Слева видно обширную зелёную равнину, как лучами пересекаемую несколькими каналами-арыками, вырытыми мелиораторами для осушения заболоченной местности, как сказал Андрон.

— Раньше тут сильно топкая болотина была, звали её «согра», — объяснил дядя Андрон. — Я когда пацаном был, исшо до войны, тут везде тайга была глухая. Это всё люди вырубили, вишь… Тайгу вырубили, а болотина осталась, ещё железки не было с дамбой, и река постоянно тут всё заливала. Все дома на горках были. Потом, когда совхоз стал расширяться, поля понадобились, позвали мелиораторов с города, они накопали осушительные каналы, откуда вода в общий пруд собирается, а потом в озеро отходит, а оттуда в реку. Всё по науке!

— Любопытно! — с интересом заметил Женька

— Там даже караси завелись, хоть эти арыки неглубокие! — заявил Андрон. — Но ловить никто не пробовал, где там ловить-то… Везде мелко и травой заросло. Разве что если мордушки ставить, так кто их туда потащит…

Половина равнины с арыками, насколько Женька видел, была засажена кукурузой и подсолнечником. Остальная половина предназначалась для выпаса скота. Вдалеке, в 2–3 километрах, видно насыпь железнодорожной линии, окружённую кустами, за ней крыши дачных домиков. А за ними — ещё один горный хребет, уже тянувшийся за рекой. Прямо по курсу, километрах в пяти, возвышалась высокая гора, на вершине которой росли сосны, погнутые ветром, а на склонах кое-где небольшие берёзовые рощи и отдельные деревья. Гора очень крутая: половина склона травяная, половина каменная с обширными осыпями и скалами.

— Мы туда едем? — спросил Женька, показывая на высокую гору.

— Не туда, — покачал головой дядя Андрон. — Сейчас после родника повернём налево и поедем к дачам. А эта гора называется «Каменушка». Вишь, скалы на ней какие высокие. Тут издавна всей деревней брали камень для постройки. Точнее, для фундаментов. Сами-то дома всегда из дерева были, из брёвен. Такие же, как тот первый дом по улице, видел его? Раньше все такие дома были, даже церковь деревянная была. Дерева завались: выходи за ограду и руби сколько хочешь. А фундаменты из дикого камня делали. Деревне-то уже 300 лет, как старики говорят… Тут многие из казаков и староверов происхождением.

Женька, лежавший на сене, неожиданно понял, что они поедут сейчас по той дороге, по которой 2 года назад ходили с родителями за грибами, когда приехали сюда на электричке. Ну точно, сейчас он вспомнил эту местность…