Следующим утром я привычно-рассеянно пролистывала новости:
Пугачева показала правдивое фото с морщинами…
Эксперты объяснили, почему талибы подводят глаза…
Житель Биробиджана забыл во дворе чемодан с пятнадцатью миллионами рублей.
Что ж, с большим отрывом победил Биробиджан, достойный сын Одессы-мамы и Ростова-папы… Листаю дальше, лениво качаясь на информационных волнах, а потом решаю заглянуть в группу «Боря навсегда», ни на что особо не надеясь. Вру! Я всегда на что-нибудь надеюсь. И к тому же, раз уж Аполлинария решила уйти в депрессивное затворничество, то хотя бы посмотрю, что происходит в группе. Все ж таки я мечтаю написать свою реплику наконец-то! Да, для меня это уже не одолжение, не дело чести, а мечта… А то вдруг за нами и правда следит какой-нибудь оборотень, и однажды он прихлопнет наш рассадник доброго и вечного? И моя маленькая тайна умрет вместе со мной.
«…свой первый и единственный дом она купила за полгода до своей кончины, которую я бы назвала скорее исчезновением. Разве может умереть легенда? Район Брентвуд на западе Лос-Анджелеса считался не особенно престижным, а ей того и надо было – зато не будут сновать папарацци… Скромный, одноэтажный, светлый, обставленный в мексиканском стиле, с апельсиновым садом, цветниками, бассейном, этот дом стал ее последним земным пристанищем. У входа в дом, на плитке, была выведена надпись на латыни Cursum Perficio, которую можно перевести как „Свое путешествие я заканчиваю”…»
Милая Полли! Ты все же запомнила тот разговор… Мы говорили однажды с ней о бездомности. Я пыталась объяснить, что человеку, которому всегда было где жить и его никто не может выгнать в любой момент, не объяснишь, каково это – снимать квартиру всю жизнь. Вот не понимает он, и все! Не потому, что черствый… нет, конечно, и черствых хватает, и хапуг, и стяжателей – у них свои причины не понимать вообще никого и никогда, даже брошенного ребенка. Но даже если не касаться крайностей, люди в большинстве своем не понимают того, чего не пережили сами. Просто не дано. Эмпатов на свете не так много. И я пыталась объяснить Полли, что стараюсь изо всех сил понять непонимающих. Хотя… порой ка-ак врежу воображаемой щадящей табуреткой, как начну взывать к разуму: вот чего, мол, ты расхваливаешь этот скрипучий паркет, он все равно не мой, меня отсюда в любой момент могут выкинуть, как приблудную собаку! «А как же договор?» – «Да о чем ты, этой бумажкой только подтереться, разве ты не понимаешь?!»
Нет, не понимает! И надо оставить человека в покое… Ну не убивать же его только за то, что он унаследует три квартиры и никогда-никогда не будет нуждаться в жилье!
И вот не убивать подобных наследников мне помогала скиталица Мэрилин Монро, а если точнее, Норма Джин Бейкер (Мортенсон), которая приобрела свой последний и единственный дом за полгода до – как правильно выразилась Полли – исчезновения с земных радаров. И у нее тоже была привычка, как у меня, не распаковывать коробки после переезда. К чему эти хлопоты, если скоро все равно переезжать? За одну эту привычку я почувствовала к ней симпатию. И собственно, эту привычку от нее унаследовала главная героиня «Завтрака у Тиффани», моей любимой повести. Это Мэрилин была прототипом Холли, и именно она должна была играть в экранизации. Так хотел автор Трумэн Капоте, но Голливуд показал ему кукиш, и Трумэн так обиделся и разозлился, что никогда и не посмотрел то, что получилось. Вот всю эту Одри Хепбёрн с метровым мундштуком, икону стиля, как говорится… И откровенно говоря, он был прав, потому что фильм, при всей стильности, не имеет отношения к книге, к этой великолепной бархатной горчинке, к этой шикарной печали, к этой любви, которая всегда ностальгия по невыпитому яду…
И был еще третий момент. Как я предполагаю, Мэрилин страдала тем же недугом, что и я. Сильные боли и кровотечения по женской части. Диагноза «аденомиоз» в те времена не было, поэтому подтверждений медицинских моему предположению не найти. Но есть свидетельства того, что она плохо переносила критические дни. Что всегда брала в это время выходные – это, как сейчас бы сказали, было строкой в ее райдере. С ней случались казусы протекания. Когда ее везли на операцию по удалению аппендицита и желчного пузыря, она приклеила к животу записку с просьбой ни в коем случае не трогать матку. Она перенесла операцию на ней позже. Все эти детали чуть ли не идеально совпадают с моими. У меня никогда не было ни подруги, ни родственницы с теми же «деталями». Один бедный Алеша ужасался кровавым рекам в ванной и думал, что это фильм ужасов и я сейчас умру. Один Алеша вытаскивал меня из этих кошмаров, и еще два дивных невероятных доктора – Ольга Львовна и В. Цхай, хирург золотые руки. Но эту долгую историю мне рассказать не судьба, сейчас же я о другом: ни одна моя знакомица не болела тем же. А если вы еще не забыли, люди толком не сочувствуют тому, чего не пережили сами. Но это еще что! Они хором посоветовали мне удалить женский орган, причиняющий столько неудобств. «А что такого, моя тетя (мама, бабушка) это сделали и совершенно довольны!» – и тому подобное.
И я быстро поняла две вещи: во-первых, лучше помалкивать. А во-вторых, у меня назрела серьезная поправка к дивному стихотворению поэта, о существовании которого не подозревает Аполлинария. «Смерть – это все мужчины, галстуки их висят…» – гласит искомая строка. К черту галстуки, смерть – это женщины, Иосиф Александрович! И пусть только попробует кто-нибудь со мной поспорить. За годы своих обострений я убедилась, что в мире остались считаные единицы женщин-людей. Примерно пять процентов. А в основном же это замаскированные злобные фурии, желающие уничтожить особей своего пола. И даже не пытайтесь со мной про женскую дружбу, мои убеждения написаны кровью. Кстати, не нужно полагать, что я идеализирую мужчин, я уже слишком стара для этого. Просто подумайте сами: стали бы мужчины наперебой советовать захворавшему другу удалить… э-э-э… применим эвфемизм «второе мужское сердце»… и уверять, что папа или дедушка удалили и прекрасно себя чувствуют! Вот, я же говорила, что фурии гораздо страшнее!
Но Норма Джин не была фурией. Она бы меня поняла в том, в чем не понимали так называемые подруги. Можно сказать, это она стала моей настоящей воображаемой подругой. Только не нужно представлять секс-символ, втиснутый в затертый пергидрольный шаблон, я-то дружу с настоящей некрашеной Нормой Джин с застенчивым мягким неидеальным подбородком и нестрижеными каштановыми кудрями. С той, которая в параллельном мире стала писателем в духе Вирджинии Вулф или Керуака… А вы думаете, чем она так раздражала Артура Миллера? Уж, конечно, не тем, что «вела себя как ребенок» – эта растиражированная претензия прогрессивного писателишки всегда меня удивляла своей надуманностью. Потому что ничто так не раздражает матерого и именитого, как посягающая на его лавры Душечка. Все, как в анекдоте: «Марьиванна, слушайте свою любимую песню „Валенки” и не выпендривайтесь!»
Но бог с ним, с Миллером, мне неловко, что я его впутала, он по-своему пытался и не смог ужиться и с Мэрилин, и с Нормой Джин, с ними обеими, да это и невозможно. Большое человеческое спасибо ему за сценарий «Неприкаянных». А Норма не мучилась бы разве что… с Михаилом Чеховым! Но сценарий судьбы подобного не предусмотрел… и жаль, что он был старше лет на тридцать, зато именно он научил ее фирменной походке по линеечке, обратив ее внимание на пантеру в зоопарке. Правда, другие источники говорят, что эта педагогическая роль принадлежит Наташе Лайтесс, но в любом случае мы в легком патриотическом экстазе – после первой рюмки! – можем смаковать искусствоведческую тему «русский след в походке американской мечты».
Итак, я была благодарна Полли. Она, преодолевая меланхолию, написала такой милый и небанальный материал про дом в Брентвуде, первый и последний дом Нормы, у которой никогда и ничего не было в норме. Я настрочила Аполлинарии хвалебный воодушевляющий отзыв и заверила, что жду ее возвращения из затвора с трепетом. Ну и о том, что вообще-то погибаю в муках любопытства, потому что к любопытству она относилась с большим пониманием, чем ко всяким возвышенностям.
«Спасибо большое», – получаю в ответ. И это все?! Равносильно пощечине. Я разобиделась! Долго будет продолжаться эта скорбная поза?
Я пыталась себя вразумить: человек болен, а не капризничает. В принципе я часто занималась подобным вразумлением себя, мне привычно. «Вечно ты всех оправдываешь!» – отмахивается от меня Алеша. Оправдываю, потому что мне так легче сохранять в целости мозаику моего мира. Что ж, пока я решила погрузиться в конкурсные произведения. Меня увлекла дивная новелла о ребенке, рожденном девушкой-флейтисткой от самой музыки. Очень красивая история. Поначалу я силилась вспомнить похожий сюжет – мне упорно казалось, что я уже об этом читала, – но потом все ассоциативные цепочки, включая новозаветную, были разорваны силой впечатления от рассказа. И я в который раз возблагодарила моих волхвов-спасителей, как я называю наших конкурсантов. Как много пронзительно талантливых людей притянул Митин конкурс – более шестисот участников за два сезона! И из скольких стран… Америка, почти вся Европа, Австралия, Индия, Израиль и все ближнее зарубежье за редким исключением… Нет, без Мити тут точно не обошлось, я не умею так привлекать людей. Это у него все получалось легко – «Забей!», как говорится… Это он мог сказать своим друзьям: «Ну все, я пошел работать!», а потом позвонить через пятнадцать минут с радостным воплем «Вы где?». Оказывается, он пришел на одно из своих облюбованных игральных мест в переходе у станции Болшево, а к нему сразу благодарный слушатель: мол, я ж как раз тебя с прошлого раза хочу поблагодарить – и опа! – целый косарь ему отстегивает. Ух ты! Так ведь тысяча рублей – его обычная дневная норма, точнее, нижняя планка. Ну что, не успев расчехлить и собрать сакс, Митя собирает его обратно и чешет к друзьям…
Однако если не добирал даже ста рублей до заветной тысячи, играя по дороге из колледжа в двух электричках – от Левобережной до Королёва, – то доигрывал в переходе, даже зимой, все по чесноку!
Хотя бывали всякие дни, конечно! Улица непредсказуема, как горная река, и музыкант здесь – то идол и любимчик, то гонимый нарушитель-попрошайка-нищий, то звучащий невидимка, по которому скользят равнодушные глаза спешащего потока… Низвергнуться с первого до последнего можно в одну секунду, но и подняться тоже. То густо, то пусто. То драйв, то не в кайф. То кач, а то внезапный сыч, образно говоря… «Иду после работы к нашему месту, там все как обычно: Снуп на саксе, Егор раздает листовки, кто-нибудь пьяный обязательно пляшет, народ кучкуется…» – вспоминал Некит. Дружили они с детства, лет с десяти – Егор, Некит и Митя, он же Снуп. Три товарища. Хотя их было больше – Машенька, которая меня спасла, Аня, Даня, Дима. Такая вот теплая компания. Они же назвали его Снупом. Из-за его подростковой любви к рэпу и рэперу Снуп Доггу. Тоже длинный, почти двухметровый, товарищ…
…Мысли уводили меня далеко, и я горько сетовала про себя на то, что Митя, кажется, так и не посмотрел лучшую комедию всех времен «В джазе только девушки», где Душечка сетует на свою разрушительную тягу к тенор-саксофонистам, – а он как раз играл на теноре и на баритоне! Вспоминала, как он сказал мне однажды, лет в пятнадцать, что хочет быть толстым негром… «потому что для джаза это самая лучшая форма человека». Вспоминала, как Норма Джин однажды помогла Элле Фицджералд и всем чернокожим музыкантам, когда им не давали играть в больших и модных заведениях: она позвонила владельцу модного клуба «Мокамбо» и сказала, что хочет там слушать Эллу, и если там будет она, то и Мэрилин там будет каждый вечер, и она исполнила обещание, и с тех пор в этом культовом месте играли черные музыканты, а Элле больше не приходилось петь по подвальным джаз-клубам…
Кстати, люди еще помнят, что расовая дискриминация была нормой? Читают ли дети «Хижину дяди Тома» и «Убить пересмешника»? Это так важно! Потому что вот эта ненависть к чужому – вечная плесень земного шара.
И весь этот кокон ассоциативных тропинок закутывал меня в магию предопределенности, в очередной раз убеждая, что случайностей нет, и информационное поле Вселенной работает бесперебойно, и те, кого мы любим, могут легко преодолевать миллионы световых лет, чтобы напомнить нам, что никто никуда не исчезает…
«Смерть – ничто. Я просто ушла в комнату рядом…» – одна петербургская подвижница, благотворительница Маргарет, так сказала перед уходом своим подопечным сиротам.