– …Алеша спит? – слышу заговорщицкий шепот в трубке.

Полли чрезвычайно редко звонит вечерами. Тем более поздними. В это время она обычно пишет сообщения. Она вообще не телефонный человек. И она панически боится разбудить Алешу, потому что знает, как трудно ему бывает заснуть. Бессонница – их общий крест.

– Что случилось?! – пугаюсь я. – Алеша еще не заснул!

Я это точно не знаю, я сижу на кухне, в своей творческой раковине. Но ведь мы не вправе отказывать друзьям в случае экстремальных ситуаций. Мы должны их выслушать, даже если разбудим спящих близких, если только это не больной ребенок.

Алеша тоже так считает… но в данном контексте приравнивает себя к больному ребенку.

Однако не все с нами согласны. Да и меня жизнь заставила задуматься о том, кто есть друг. Но однажды меня поразила Энн, – друг! – которая сказала, что я больше не смогу останавливаться у нее, когда приеду в Питер. Потому что у нее теперь секс. Потом она и вовсе перестала со мной общаться – на какое-то время. Я понимаю, что она имела в виду секс с главной любовью своей жизни. Но, даже обладая некоторой широтой понимания, я вряд ли ответила бы так своему лучшему другу. Я откажу другу в гостеприимстве, только если пребывание у меня ему грозит какой-то опасностью. Только если, допустим, любовь моей жизни – буйный алкоголик. Хотя обычно это мало кого пугает. Некоторые даже мечтают о сексе с таким типом. Что уже, в свою очередь, пугает меня. Из всего этого следует, что с дружбой все не так просто на самом деле.

– Наверное, глупо вам звонить из-за обыкновенного комментария, но мне кажется, что я ужасно навредила Ларисе! Возможно, даже есть угроза ее жизни… Не знаю, что мне теперь делать!

– Да что же стряслось?

– Понимаете, мне в личку написала одна дама. О том, что если мы пишем о таких вещах в нашей группе, то должны обнародовать имена негодяев, бросивших ребенка. Ведь они могут навредить кому-то еще. Я знаю эту женщину, которая мне написала. То есть я ее знаю не лично, конечно, я читала ее блог. Она не сумасшедшая и не сетевая шавка, она вполне вменяемая особа. Она любит писать о разных нарушениях прав человека… Может, поэтому она и поставила вопрос таким образом.

– Я думаю, что надо четко дать понять, что вы вообще ничего не должны. Вы сохраняете память о ребенке, вы пишете о любви и милосердии, а не обнародуете компромат и не боретесь с системой. У вас совершенно другая задача! – отчеканила я и даже сама себе удивилась.

– Вот! Я примерно так и сказала! Но зачем-то добавила, что это влиятельные люди из правоохранительных органов и я не хочу навредить родственникам Бори тем, что обнародую имена этих нелюдей.

– Опять что-то новенькое! А что, они действительно из этих самых органов?

– Да. Из-за этого все и осложнилось тогда…

– Ну, допустим… – недоверчиво отозвалась я. – Но чего вы в итоге боитесь? Вы ведь не назвали этой любопытной Варваре их имена!

– Нет. Но эта так называемая Варвара вдруг ответила: «Тогда я знаю, кто они». И всё! И удалилась из нашей группы, представляете?! Что все это значит? Может, она уже кому-то докладывает о Ларисе!

– Боже, кому?! И зачем? Вы что же, хотите сказать, что вот эти самые биородители до сих пор боятся огласки? Почему-то до сих пор не боялись, а теперь, когда это уже не имеет смысла… Я думаю, этот инцидент яйца выеденного не стоит. Эта любопытная мадам – очередная безумная, жаждущая внимания.

– А если нет? Тех, кто много знает, убирают до того, как они проговорятся… – изрекла Аполлинария. – Как вы думаете, нужно ли предупредить Ларису? Я так не хочу ее огорчать. Тем более из-за моей глупости.

– Ну, напишет эта доморощенная правозащитница что-то у себя на странице. Так ведь это тут же забудут! Ларисе – расскажите, но легко, без нагнетания.

– Я думаю, что самое страшное не то, что она напишет. А то, что она в принципе знает.

– Кто знает, тот молчит. И не устраивает дешевых представлений. Так что давайте без ажиотажа.

Но, как говорится, водка без пива – деньги на ветер. Или наоборот… Речь, однако, о том, что Полли полагала напрасно прожитым день без ажиотажа или без странноватой сенсации.

– Спасибо вам за поддержку. Но только сейчас до меня дошло, что лично я никогда не видела того, кто действительно знает. Знает по-настоящему какую-то тайну! Я не могу точно сказать, как ведут себя эти люди…

– Да какую тайну? Военную, что ли?! – не выдержала я нового витка конспирологии. – Мы каждый божий день видим на улице людей, которые знают какую-то тайну. Свою маленькую тайну. И ничего с ними от этого не происходит. Они к ней привыкли и не устраивают детективный аттракцион. Они догадываются, что их тайна, кроме них, особо никому не нужна. Но от этого она нисколько не теряет свою ценность…

Полли, не усложняйте! Лариса – хороший человек. А хорошие люди сейчас никому не нужны. Они лайки и просмотры не собирают.

– Но убить их могут запросто.

Что сказать… Полли, конечно, перегибает палку, но в чем-то она права. Убить могут, причем безнаказанно и легально. А также подставить, обокрасть, оболгать. Вот что мне с ней делать?!

Утром меня угораздило двумя штрихами обрисовать ночной эпизод Алеше. Хотя я вовсе не собиралась развивать эту тему, я намеревалась, наконец, написать для Бориной группы что-то разумное, доброе, вечное… Но слаб человек, и суета сует скушала на завтрак все разумное и вечное, и вот как раз это было такое утро, которое мы называем «Бубенцы Черчилля».

Услышав упоминание о силовых структурах, Алешенька вдруг тоже правозащитнически приосанился, накладывая себе кофе ложек семь-восемь и наливая с горкой молока. Он только что пришел с тренировки, как-никак он бывший хоккеист и без пяти минут «Челябинский трактор», он с утра проходит по лесу расстояние, равное двум железнодорожным станциям, при этом слушая в наушниках «Анну Каренину». Он так и Достоевского прочитал, теперь взялся за Толстого. А что, думаете, измельчал у нас народ? Нет, есть еще порох… в неожиданных местах. Есть еще те, кто помнит культовую драку Рагулина и Фила Эспозито и как Фил извинился лет через тридцать. А у Алеши, между прочим, как у него, был седьмой номер…

А моя мама плакала, когда Харламов разбился. Просто вот вспомнилось…

– Вот ты думаешь, что Аполлинария дурочка, но сейчас я с ней согласен. Если в деле замешаны оборотни в погонах – беги! Иначе никто костей ваших потом не найдет! – нападал Алеша с правого фланга.

Началось! Алексей Ангус и оборотни – это тема отдельного романа-эпопеи. Но, несмотря на то что я этот роман знаю наизусть, Алеша умудряется всякий раз поселить во мне страхи и сомнения. А что, если Полли в чем-то права? Ведь все, что касается человеческого биоматериала – прости меня, Господи, за эту преступную обыденность по отношению к твоей работе! – все это сфера мафии, черного рынка и беззакония. И видимо, так будет, покуда нанотехнологии не наделают нам доступных человекозапчастей, которые в «счастливом» будущем будут продаваться в специализированных «Пятерочках» и «Ашанах»… Но пока все обстоит мрачным образом, и откуда я, профан, могу знать, есть ли в мафиозном кодексе сроки давности.

Мне срочно понадобились детали! Я уговаривала себя не лезть в это темное дело. Но я слишком много думала о подобных вещах, чтобы остаться в стороне. О вещах, которые остаются в той самой моей личной тайне, и я о них никому не говорю. Мои горестные размышления об органах для трансплантации… На Западе человек может подписать бумагу о том, что в случае несчастья он желает пожертвовать свои органы другому человеку. У нас, в России-матушке, напротив, не голос, а молчание – знак согласия. Если ты не подписал бумагу о том, что против использования себя родимого для чьего-то спасения, то у тебя вольны позаимствовать что угодно.

Тебе-то, разумеется, и в голову не пришло ничего такого подписывать! А закону нашему того и надо – твоего неведения.

Я говорю «позаимствовать», потому что верю в то, что… Впрочем, сейчас не об этом речь. Я не раз думала, взяли что-нибудь у Мити или нет.

Звучит ужасно. По правде, я думаю скорее о человеке, в котором гипотетически есть Митина частичка. Кто он, какой он… вдруг он теперь любит джаз? Вдруг теперь в нем поселилась доселе незнакомая музыка? Вдруг я уже люблю этого человека?

И пусть я выдумала это родство! Быть может, для донорства нужно быть стопроцентно здоровым, и совместимость – дело тончайшее. Но у меня есть крупица вероятности, которую я бережно держу в ладонях души, как святлячка.

Наверное, радоваться такому дико и странно. Но в любом случае осведомленность об этом факте простым смертным не положена. И как же надо ненавидеть собственный народ, чтобы узаконить его скорбное неведение даже в этом! У вас горе? Получайте в нагрузку очередное «нельзя»…

А тему войны я трогать не вправе, только плакать и нести свой крест.

Аполлинария ответила в мессенджере только к вечеру. Погруженная в глухую меланхолию, она призналась, что на нее накатило обострение. Вот поэтому у нее и бредовые идеи, и подозрительность, и тревожность. Сказала, что Лариса наверняка теперь прогонит ее поганой метлой и найдет кого-то другого. На мою пламенную отповедь панической атаке она предпочла не реагировать. А безучастность – это очевидный симптом. Я написала ей уже не отповедь, а колыбельную для внутренних демонов. Пускай накроет их долгая-долгая ремиссия… «Вы необходимы Ларисе, как воздух!» – было моим припевом.

«Моя ценность для Ларисы – отсутствие цены, – выдержав холодную паузу, ответила мне воплощенная Меланхолия. – Вот и вся очевидность». Точнее, ответила не она, а ее депрессивная фаза. Обычно Полли не каламбурит. А вот когда речь заходит о невостребованности, о том, что никто ей никогда в жизни не заплатит ни копейки, что она никчемная неудачница, это чревато госпитализацией. Гораздо лучше, когда она уверена, что когда-нибудь заработает миллионы, «дайте только срок, чахлые литературные мымры»! Под мымрами обычно понимаются получательницы крупных литературных премий. И вот это лихорадочное мстительное возбуждение, эта веселая ненависть к чьим-то протеже, конечно же, бездарным – это очень продуктивное состояние для Полли, пускай на языке психиатрии это всего лишь другая фаза, всего лишь противоположная крайняя точка маятника. Однако, как уже было упомянуто, изобретательный маятник Аполлинарии умеет качнуться в третью сторону.