О ЖЕНЕ, ДОМЕ, РОДИТЕЛЯХ, о том, как служил Великому царю и как терял друзей – все это нахлынуло разом. Так утверждают Муслак и Митсерэу; они велят мне все записать. Теперь я буду это помнить.

Мы отдыхали в этой самой гостинице, когда пришла странная и молчаливая женщина с неподвижным взором. Она обратилась к Муслаку, велела следовать за ней, когда луна зайдет. Нехтнефрет испугалась, да и Муслак ни в какую не хотел идти. Тогда она заговорила со мной: хочешь-де все вспомнить, идем. Мы с Митсерэу надумали отправиться вдвоем, только сперва собирались немного вздремнуть, ибо луна еще даже не начала опускаться.

Я все записал. Мы поднялись в комнату, которую сняли, заперли дверь и предались любви. Делали это долго, медленно и сладко, ведь Митсерэу разбирается в ласках. Потом я заснул.

Когда проснулся, с одной стороны у меня под боком спала Митсерэу, а с другой сидела на табурете тихая женщина. Я подумал, что это Митсерэу впустила ее, но тихая женщина говорит, что никто ее не впускал.

Разбудив Митсерэу, она поманила нас за собой. Женщину зовут Сабра. Она долго вела нас темными улицами к дому Сахусета. Это небольшое жилище посреди роскошного сада. Я держал за руку Сабру, а Митсерэу хваталась за мою, но даже так было тяжело не сойти с тропинки. За нами следило какое-то животное. Оно не рычало и не ревело, только поблескивали во мраке его изумрудно-зеленые глаза.

Дверь дома была распахнута настежь. В темноте загорелась лампа, и из соседней комнаты вышел Сахусет. Он отпустил тихую женщину, назвав ее по имени. Я думал, что она выйдет, однако она осталась в комнате. Отошла в угол и замерла, глядя на Сахусета и на нас невидящим взором.

– Ты все забываешь, Латро. Я попросил тебя прийти, чтобы помочь.

Всякий раз, как Сахусет произносил очередное слово, один из висевших под потолком крокодилов шевелился.

Я ответил, что буду премного благодарен, если он правда позволит мне вновь увидеть дни минувшего прошлого.

– Я жду от тебя благодарности. Жду доброй воли от этой женщины и всех, кто отправится с нами на юг. Однако от тебя – больше, чем от прочих. Ты проклят богом, и это скверно. Однако неисповедимо.

Видя, что я не понимаю, Сахусет прибавил:

– Божественное проклятие – это еще и божественное прикосновение. А если бог тебя коснулся, то ты в малой степени разделяешь с ним божественное. Покидая храм, первосвященник сбрасывает рясу и совершает омовение. Ты знал об этом? Его одежды сжигают.

Я ответил, что мне о таком неизвестно, а вот Митсерэу, оказывается, ритуал был знаком. Хотя мне кажется, она соврала.

– Он не желает, чтобы божественное перекинулось и на паству. Какая тогда была бы нужда в жреце и храме? Я и сам жрец Красного бога. Кто-нибудь из вас двоих знает о Красном боге?

Митсерэу покачала головой. Я же ответил, что солдат вроде меня, наверное, может быть служителем Красного бога.

– Невежественные толпы верят, будто Красный бог – зло, – наставлял нас Сахусет, – ведь он повелевает злыми ксу. Если он велит злому ксу оставить человека, то ксу обязан уйти. Они вынуждены во всем ему подчиняться. – Он вздохнул. – Красный бог – бог пустыни.

Тишина окутала тесную комнату, которая казалась слишком большой для такого домика. И окутанные этой тишиной, мы молчали.

– Конь и речная лошадь, свинья и крокодил для него священны. В его честь возведен великий храм на юге.

– Сет! – испуганно произнесла Митсерэу. – Это Сет.

– У Красного бога много имен. – Сахусет будто успокаивал напуганного ребенка. – Можешь называть любое, какое захочешь. Прозвища богов значения не имеют, поскольку их истинных имен не знает никто.

– Нам лучше уйти, – пробормотала Митсерэу, беря меня за руку.

Я покачал головой.

– Ты отважный человек, – заметил Сахусет. – Я знал это. Ценность имеют лишь храбрые люди. Я сказал, что постараюсь заслужить твою благодарность, однако ты не спросил, для чего она мне.

Я ответил:

– Тогда спрошу сейчас. Какой услуги ты ждешь?

– Всего одной, – ответил Сахусет, – не больше. Предположим, что на юге мы отыщем свиток, пожелтевший папирус, заполненный давно утраченной мудростью. Ты бы оставил его себе?

– Да, если смогу прочесть.

– А если не сможешь?

Я пожал плечами.

– Доставь свиток, – велел Сахусет, – и я прочитаю его тебе. Сделаешь?

– Непременно, если ты так хочешь.

– Это может быть и камень с древними письменами. Любая другая подобная вещь.

Я кивнул.

– Это все, о чем я прошу, и мое пожелание ты либо запомнишь, либо я сам напомню о нем. А пока верни это на место.

Оказалось, в левой руке я сжимал фигурку крылатой рыбы из черного дерева. Должно быть, взял не глядя во время беседы. Когда я отложил ее, Сахусет продолжил:

– Мне нужна капля твоей крови и капля крови нечистой женщины.

– С радостью дам тебе свою кровь, – сказал я, – и поищу в городе такую женщину.

Из выдвижного ящика Сахусет извлек длинный прямой нож с тонким бронзовым лезвием и рукоятью из зеленого камня, вырезанной в форме крокодильего языка.

– Думаю, это излишне, – произнес жрец.

Он взял меня за левую руку и осмотрел все пальцы, проверяя, наверное, в каких местах они касались рыбы. Наконец уколол в безымянный и выдавил несколько капель крови в красный пузырек.

– Теперь ты. – Сахусет жестом подозвал Митсерэу.

Дрожа, она приблизилась, но ее пальцев Сахусет проверять не стал. Просто ткнул ее ножом в ладонь и собрал кровь в дол на клинке. Затем отошел в угол, где стояла Сабра, и протянул нож ей.

Макнув пальцы в кровь, женщина размазала ее по щекам и больше не шевелилась.

Сахусет набрал воды в широкую чашу и вылил в нее мою кровь из пузырька. Из металлического ларца достал порошок цвета запекшейся крови, которым с большой осторожностью посыпал поверхность воды.

Ждать пришлось, как мне показалось, долго. Наконец поверхность воды всколыхнулась, словно под ней проплыла лягушка или еще какое создание. Через некоторое время рябь унялась. Сахусет пристально всмотрелся в рисунок, образованный песчинками порошка, вздохнул, погладил подбородок и наконец выплеснул содержимое чаши на пол.

– Тебя прокляла иноземная богиня, – молвил он. – Богиня севера.

Митсерэу шумно вздохнула.

– Я мало что могу изменить, – продолжил Сахусет, – но сделаю все, что в моих силах, если хочешь.

– Хочу, – ответил я. – Ты говорил о благодарности. Будет тебе моя благодарность, если хоть как-то поможешь.

Сахусет пожал плечами.

– Могу вызвать ксу, чтобы он боролся с проклятьем. Он войдет в тебя. Понимаешь? Вас станет двое: ты и тот, кто может тебе не понравиться.

– Хочешь сказать, что меня станет двое? – (Пишу так, как понял, хотя не уверен, что правильно уразумел слова Сахусета.)

Сахусет коснулся моего лба.

– Это дом, гробница. В ней обитает человек или то, что называется Я. Отныне в ней станут жить двое, Я и ксу. Тебе может не понравиться делить с кем-то дом, в котором ты так долго жил один.

– Проклятье спадет?

– Оно перестанет действовать на то время, пока ксу в тебе.

Митсерэу спросила:

– Надолго ли это?

Сахусет покачал головой.

– Пока ксу не изгонят. Скоро ли это произойдет, сказать не берусь. Как не берусь говорить, кто или что может изгнать его. Это ведает лишь он сам.

Митсерэу медленно кивнула.

– Ты хочешь этого, Латро? – (Крокодилы задергали хвостами, словно плывя в воде.)

– Да, – ответил я. – Хочу.

– Замечательно. Мне надо приготовиться. – Сахусет развернулся, собираясь уйти. Его коротко остриженная голова уже поблескивала от пота. У двери он остановился и прибавил: – Ждите здесь. Можете присесть, но лежать в этой комнате нельзя. Ларцов не открывайте.

Едва он вышел, как Митсерэу принялась озираться. Мне подумалось, что она ищет, чего бы стащить, и тогда я усадил ее на высокий стул, ярко расписанный кеметскими словами-картинками. Сам подошел к женщине в углу и обратился к ней. Она не отвечала. Я коснулся ее лба в том месте, где она не замазала его кровью Митсерэу: он был из воска. Стоило же коснуться руки Сабры, и ее взор упал на меня. Я словно пробудил ее, хотя она не шевельнула ни единым членом. Я попятился.

Мы с Митсерэу еще долго ждали, раз или два целовались, но почти не говорили.

Вернулся Сахусет и, приложив к губам палец, палочкой из слоновой кости велел нам следовать за собой. Не говоря ни слова, мы пошли. Он провел нас через несколько комнат, а после – вниз по крутой винтовой лестнице в темную комнату, где воздух был прохладный, но спертый.

Должно быть, мы глубоко спустились под землю. Пол тут был присыпан черным песком или же смесью песка и пепла. Здесь же стоял высокий короб в форме человека: вверху был вырезан лик, так что перед нами будто и правда стоял суровый и красивый муж, утративший при жизни нечто и сам себя много раз убеждавший, якобы утерянное неважно. Короб был окрашен в те же цвета, что и сундуки и прочие вещи, только краска на нем поблекла от времени и местами облупилась; дерево кое-где пошло трещинами.

Сахусет положил мою ладонь на плечо Митсерэу, а ее ладонь – на мое, жестом велев оставаться в таком положении. Затем палочкой слоновой кости выписал круг, заключив в него и нас, и себя. Так же внутри, ближе к краям, стояли три светильника. Сахусет начертил треугольник, вершины которого совпадали с лампами, и зажег их касанием палочки, бормоча при этом непонятные и едва различимые слова. Каждый светильник по очереди, как бы в ответ на его речь, вспыхивал ярким желтым пламенем. В комнате то появлялись, то пропадали необычные ароматы.

Минуло еще какое-то время.

Вскоре мне послышалось, будто кто-то вошел в дом; из лестничного колодца донеслись слабые отзвуки шагов. Я подумал, что это бродит наверху восковая женщина Сабра, но потом понял: в доме не просто ходят, но рыщут, проверяя комнату за комнатой в поисках кого-то или чего-то. Раздался крик, однако шаги не ускорились и не замедлились.

Наконец они достигли лестницы. Огни опали, сперва позеленев, а после посинев. По ступеням спустилась фигура выше Сахусета. Она лишь напоминала человеческую; лицо ее скрывала маска из свежих листьев.

Сахусет заговорил с этой фигурой на неизвестном языке. Она ответила на той же речи, произнося за раз по три слова, не более и не менее.

– Ксу останется в тебе до тех пор, пока в лицо не задует ветер, что колышет колосья, – сообщил мне Сахусет. – Тогда он уйдет.

С этими словами жрец взял меня за руку и подвел к краю круга. Жестом велел выйти за его пределы, как я и поступил.

В памяти осталось мало, но что есть, то изложу здесь, хотя позднее, читая это, вряд ли поверю написанному. Я шел по темной улице с незнакомой женщиной и говорил громко, очень быстро. Вокруг витали образы отца, матери и сестры. Я вновь помнил наше хозяйство, каждый луг и поле, заново пережил гибель друзей. Женщина рядом часто взывала ко мне, но я не слушал, только говорил о том, что проносилось в голове, о тысяче вещей, которые снова забылись.

Наконец я вспомнил Юсту и ударил женщину.

– Шлюха! – крикнул я, хватаясь за меч.

Так и убил бы, но она съежилась, и рука моя дрогнула.

Женщина привела меня в эту гостиницу. Я по-прежнему громко вещал, но только на своем языке. Люди таращились на меня и смеялись как над пьяным. По длинной лестнице мы поднялись на крышу, где стояли две ярких палатки и сотня цветов тянули прелестные головки к восходящему солнцу. Женщина заставила меня отвернуться от них.

– Гляди! – сказала она. – Гляди, Латро!

Я обернулся, и в лицо повеяло свежим утренним ветром, что осушил пот на лбу.

– В чем дело? – спросил я на ее языке. – Куда ты указываешь, Митсерэу?

– На Бессмертных[9], на северные звезды. Они почти скрылись. – Она поцеловала меня. – Ты снова мой!