Я ВИДЕЛ, КАК БОГ везет в лодке солнце. Столь величественное и чудесное событие надо записать. Бог сам правил лодкой, а с ним плыли бабуин и красавица с цветком в волосах. У бога была голова сокола. Когда же солнце озарило горизонт, все остальные вместе с лодкой пропали. Видимо, бог-сокол улетел, а может, его просто стало не видно в сиянии светила. Хотелось расспросить об увиденном спавшую рядом со мной женщину, но, кажется, рассказывать о таком не ст о́ит никому. Некоторые вещи слишком прекрасны, чтобы о них говорить.
Наш корабль стоит. Помню, как мы вдвоем с другим человеком ухватились за якорь и осторожно, так, чтобы не запутаться в тросе, опустили его за борт. Моя женщина устроила спальное место на корме, слишком близко к каюте капитана. «Ляг со мной», – позвала она, сделав жест, противиться которому я не нашел сил. Мы возлегли на сложенном парусе, уютно прикрывшись холстиной, ибо ветер с заходом солнца похолодел. Жена шептала мне слова любви, и мы с ней много целовались. Я ласкал ее, она – меня, а ведь мы даже не знали, спят ли остальные. В конце концов послышался храп команды. Когда мы утомились и готовы были уже заснуть, звезды в небе осветились ярче любых каменьев. Они казались такими близкими, руку протяни – коснешься, и образовывали силуэты людей и невиданных тварей.
Проснулся я рано. Все ныло после ночевки на сложенном парусе. Я потянулся, почесался и поискал, чего бы попить, но так ничего не нашел. Вскоре, думалось мне, я вернусь в объятия спящей женщины. Восток озарился и явил нос лодки, везущей солнце. Затем я увидел мужчину с головой сокола, держащего в руках прави́ло, и прочих богов, и понял, что об этом надо записать, как и обо всем другом.
Мы с Митсерэу нежимся в тенечке. Никто не работает, кроме кормчего: ему нужно следить, чтобы ветер наполнял паруса. Матросы болтают и борются на спор, делают ставки. В поту на груди хоть кисть смачивай, но тогда на коже останутся чернильные разводы.
Решил записать, как мне обрили голову. Митсерэу заметила, что я часто чешусь, и выловила из моих волос парочку вшей. Говорит, я подцепил их в гостинице (кстати, не помню ее). Затем остригла меня как можно короче, а Нехтнефрет, умастив маслом то, что осталось, поработала бритвой. Обе девушки при этом много шутили и весело хохотали; правда, мой шрам их напугал. Они взяли меня за руку и дали его потрогать.
Нехтнефрет говорит, что они с Митсерэу бреют друг дружке головы; я, мол, сам это видел, просто не помню. Все не совсем так, но та доля правды, которая в ее словах есть, печалит: девушки носят парики.
Между поцелуями Митсерэу шьет мне головной убор как у всех мужчин ее народа. (Я знаю это, потому что недавно видел одного из них на берегу.) В уборе ничего мудреного: колпак, который сильно расширяется кверху.
Мой платок готов. Он защищает бритую голову, шею и уши от солнца. Муслак смеется и говорит, что теперь-то никто не примет меня за иноземца. Нехтнефрет твердит, будто оба мы для местных плоховато говорим на кеметском, и учит верному произношению. Мы пытаемся подражать; Митсерэу знай себе посмеивается. Азибаал и прочие матросы говорят, что из нас двоих только Муслак достаточно темный; я для них слишком красный. Обе женщины предпочитают смуглый цвет кожи и к моему изображают презрение.
Мимо проходят три боевых корабля. Они под парусами, но при этом гребцы на них тоже работают, оттого скорость очень большая. На борту этих судов бородатые мужи из Парсы, а еще кеметские длинноногие воины с копьями и огромными щитами. Нас они перебили бы в два счета. Женщины говорят, что их только изнасиловали бы, зато нас с Муслаком в цепях посадили бы на весла. Я на себя кандалы надеть не позволю. Лучше умереть в бою, чем сгнить, гребя из-под плети.
Корабли почти скрылись из виду, но мы все еще слышим, как барабаны на них отбивают ритм для гребцов. Никто не поет. Свободные гребцы, мне кажется, пели бы за работой. Плеть душит песню.
Муслак говорит, что корабли принадлежат сатрапу, брату Великого царя. Наш корабль тоже нужен сатрапу, хотя у него полно других. Зачем – Муслак сам не знает.
Надо бы еще указать, что плывем мы по Великой реке; именно в честь нее Кемет, как я думаю, и называют Речной страной. Правда ли это великая страна, как утверждают Нехтнефрет и Митсерэу? Разве такое возможно, ведь вся она – всего лишь зеленая долина? Я влез на мачту и осмотрелся. В этом месте земля столь узка, что справа я даже разглядел пустыню. Земля в долине черна всюду, где не зелено; эти два цвета четко выделяются на фоне охряного песка. Вдалеке виднеется город; Нехтнефрет говорит, что имя ему Он. Митсерэу просила остановиться, хотела заглянуть в местные лавки, пока рынок не закрылся, но Муслак отказал: нам засветло надо быть в Меннуфере.
Землю орошает множество каналов, но река из-за них не мелеет. Очень необычно.
Мы держимся правого берега. Другой, левый, сейчас так далек, что его почти не видно. С нашей стороны течение слабее; все, кто идет вверх по реке, держится берегов. Здесь много пальм, высоких и изящных деревьев с листьями от самой макушки. Они покачиваются на ветру из стороны в сторону; думаю, на самом деле это красавицы, просто некая ревнивая богиня обратила их в деревья.
Наш корабль на приколе у пирса Меннуфера, однако мы с Митсерэу сняли комнату на ночь. Когда заходили в порт, Муслак сказал, что поторопится к Белой Стене и сообщит сатрапу о нашем прибытии. Мы с Митсерэу отправились посмотреть город, и Муслак дал мне денег. Я купил Митсерэу ожерелье и новые сандалии, однако при этом еще хватило наесться до отвала в харчевне. Подкрепившись, мы вернулись на корабль, но Муслака на борту не застали; Нехтнефрет объяснила, что он еще не вернулся. Она злилась, ведь Муслак не взял ее с собой к Белой Стене. Она прежде еще ни разу не бывала внутри крепости (а Митсерэу так и вовсе не видела Меннуфера). Тогда мы с женой вернулись в гостиницу и сняли эту прохладную уютную комнату почти под самой крышей. Обслуга принесла воды умыться; еще они выстирают наши одежды и вернут их утром. Наше ложе – циновка, постеленная на деревянный каркас. Как по мне, довольно убого; Митсерэу говорит, что в предыдущей гостинице было хуже. У меня есть масляная лампа, и я пишу при длинном, узком язычке ее пламени.
Город шумный и людный, в нем нескучно, но быстро устаешь, особенно если заглядывать в каждую лавку в квартале ювелиров. Улицы узкие, и здания теснятся, как люди. На первом этаже всегда расположены лавки, выше – еще заведения или, говорит Митсерэу, лавки получше, для богатых. На первом этаже нашей гостиницы харчевня, выше – спальные комнаты; чем дальше от земли, тем лучше и, ясное дело, дороже. Стены первого этажа очень толстые, оно и понятно, на них держатся верхние уровни. Еще благодаря им внизу сохраняется прохлада, тогда как наверху ее обеспечивают ветер и толстая крыша.
Завтра Митсерэу хочет купить косметики. Просто сходим на рынок и посмотрим, говорит она, покупать не обязательно. Я уже не мальчик и подобным речам не верю. Еще она утверждает, что до недавнего времени ее родной город Саис был столицей Кемета. Зато теперь сатрап правит отсюда, и она этому рада. Ни он, ни его иноземные солдаты в родном городе ей не нужны. Я сам иноземный солдат – так я прочел в этом свитке, – и все же Митсерэу покинула Саис со мной. Поди разбери, что на уме у этих женщин.
Митсерэу осталась без новой косметики, но не расстраивается. Я обещаю после приема у сатрапа наведаться в квартал благовоний. Этим утром мы первым делом прогулялись до лавок седельщиков. Митсерэу уговорила меня подыскать чехол для свитка и чернил. Подходящую сумку мы нашли и, изрядно поторговавшись, купили. Уже собирались за благовониями, но тут к нам подбежала Нехтнефрет, велела немедленно идти к вратам Белой Стены и найти там Муслака. Капитан отправил на наши поиски дюжину матросов, но лишь ей достало ума догадаться, где искать Митсерэу.
Мы наняли осликов и поехали к Белой Стене, стоящей вблизи города на красной земле. Мальчишки-погонщики нас подождут. Вскоре к нам присоединились Муслак с Азибаалом, и стража пропустила нас внутрь. У Муслака при себе есть фирман.
Прежде чем описывать крепость, надо бы заметить, что шумно и людно только в сердце города. Дальше от него стоит много двух-и трехэтажных домов, добротных и крупных, при садиках, обнесенных стенами; еще больше садов разбито на крышах. Вдали от лавок улицы широки, по ним разъезжают телеги и колесницы. Было бы славно поселиться в этой части Меннуфера. Стены у него нет. Совсем никакой.
Муслак просил остаться там, где велели ждать солдаты, но мне не терпелось посмотреть крепость, поэтому я ушел, обещав вскоре вернуться. Забрался на внешнюю стену и прошел по ней, поговорил с часовыми. Лучший квартал города лежал по левую руку от меня, крепость – по правую. На всем свете мало сыщется таких чудных видов.
Заплутав, я слегка припозднился с возвращением, но меня дождались. Сумка со свитком была у Митсерэу, поэтому, увидев юного писца, я попросил у него воды для кисти. (Мне попалось два колодца, оба очень большие, но набрать воды было не во что, к тому же не хотелось снова расстроить Муслака.)
Писца зовут Тотмактеф, а еще он жрец. Он был настроен дружелюбно, даже посплетничал с нами. Я показал свиток и объяснил, что не умею писать по-местному, только на языке, на котором думаю. Тотмактеф принес горшочек воды, попросил записать свое имя и еще кое-что на полоске папируса. В Кемете пишут тремя способами[7], и он продемонстрировал их, начертав свое имя, а потом ушел. О нем еще много можно рассказать, но прежде я бы хотел хорошенько подумать.
Наверное, об этом вообще не стоит писать.
Никому не дозволено строить дом на расстоянии полета стрелы от Белой Стены. Сама Белая Стена удивила меня сразу же: она высока, но я ждал чего-то повыше. Когда мы входили, я вновь удивился, ибо сила укрепления, похоже, в толщине, а не в высоте. Городские храмы имеют толстые стены и поразительные колонны, однако с великой крепостью им не тягаться. Защита выстроена в несколько кругов, ворота и углы простреливаются с высоких башен; есть сухой ров. Если враг оттеснит защитников, обороной займутся лучники.
Солдаты, с которыми я встретился, из Кемета. Говорят, что мужи из Парсы здесь служат конниками. Эти кеметские воины высоки и смуглы. Многие носят головные уборы, как у меня. Вооружены они копьями и большими щитами со смотровыми щелками. Один имел в придачу легкий топорик, подвешенный с внутренней стороны щита на двух веревочных петельках; выскользнуть ему не давал специальный крючок на конце рукояти.